AD SOMNIA

      Доминик Капгра — рослый, высоколобый гипно — разомкнул отяжелевшие веки. Глаза резало — песчинки налипли на его короткие ресницы. Кто швырнул песок ему в глаза, так нечаянно, играючи, неужели это были?.. Нет, это ему только показалось. Снова эти проекции.       Широкие ноздри гипно шумно втянули влажный воздух. Пахло океаном. Воздух был опьяняюще прекрасен, как и соль на губах, а пена прибоя шептала ритмичное заклинание. Психическая реальность повелевала забыть, что она чужая…       Тычок в спину заставил Доминика дернуться всем телом, еще мгновение назад утраченным в жидкой смеси расслабленности и боли. Гипно собрался. Он должен был помнить, зачем он здесь.       — Lève-toi! — приказал сверху глухой низкий голос. Французский? Понимать бы, что он сказал…       Доминик поднял сощуренные светло-голубые глаза и увидел в лучах беспощадного белого солнца две высокие фигуры. На песке у кромки волны над гипно стояли жуткие долговязые гибриды — антропоморфные эрбоки. Рослые и притом изящно-тонкие люди-ящеры с бездушными белыми глазами, длинными стальными когтями на руках и чешуей цвета промозглой зимней ночи наверняка были модификацией Х-дронов, созданных по прототипам Ксеро Уорхола, а не живыми существами. Эффективные и недоступные для экстрасенсорного воздействия, однако кто стал бы создавать себе столь эксцентричную личную охрану? Доминик знал ответ. Х-дроны «эрбоки» были облачены в черно-фиолетовые кожаные комбинезоны тактического типа, их лапы сжимали модульное стрелковое оружие, а торсы опоясывали бандольеры с необходимыми комплектующими и дополнительными боеприпасами. Как будто без вооружения эти твари выглядели недостаточно угрожающе! Один из «эрбоков» стволом задрал куртку Доминика и вытащил у него из-за ремня пистолет, а затем грубо проверил карманы. Гипно знал, что именно у него забрали. И все же он не думал сопротивляться.       — Lève-toi! — повторил Х-дрон и ткнул Доминика стволом в плечо.       Гипно, пошатываясь, поднялся. Ноги все еще не хотели слушаться, словно их опутала сетью насылающая истому магия прибоя. Впереди маячил причудливый черный замок, окруженный сочным тропическим лесом, а за ним, на далеком океанском берегу высились сверкающие, как оголенные клинки, небоскребы. Они поднимались из-за джунглей строем, как солдаты на подбор, все одной высоты и формы. Идеальной формы, напоминающей спираль молекулы ДНК. Доминик, ты должен помнить, для чего ты здесь!       Дорога к темному замку с пронзающими небо антрацитовыми шпилями прошла для гипно в тумане, сотканном из мучительных ощущений утомленного до крайности тела и капризов рвущегося куда-то прочь сознания. Он чудом не потерял самообладания, когда под конвоем фиолетовых монстров оказался в притененной золотой комнате. За длинным идеально ровным столом, похожем на гигантский слиток, восседала сгорбленная фигура. Костлявая трехпалая рука поднялась над золотой поверхностью и махнула вниз, приказывая Х-дронам усадить Доминика за стол. Один из «эрбоков» подошел к хозяину.       — Nous l'avons trouvé sur le rivage, — заговорил змееподобный телохранитель, — sans force.       — Mais pourquoi est-il ici? — бесцветным шепотом протянул хозяин замка.       — Il a appelé ton ancien nom, plusieurs fois, — отчитался «эрбок» и положил на стол пистолет, конфискованный у гипно: — Il n'avait rien d'autre avec lui que ça, et ça.       Еще один маленький предмет сам выскользнул из когтистой темно-фиолетовой лапы. Вытянутый волчок закрутился, игриво помчался, словно фигурист, по идеально отшлифованной позолоте, и, казалось, не собирался падать.       Хозяин золотой комнаты величественно встал во весь рост. Эту фигуру, высокую и тощую, нельзя было не узнать, но вот лицо… До чего же постарел легендарный мьюту. Пронзительные глаза выцвели почти до кобальтово-белого цвета катарактической слепоты, щеки ввалились, заострив грани резких скул, лоб изрезали морщины, прочертившие особенно глубокие борозды между вечно насупленных надбровных дуг. Даже его серая кожа казалась теперь высохшей, уже неживой. Сколько же лет прошло? И все же сильнейший экстрасенс в мире не терял своего величия. На его худых, но острых плечах сидел длинный пиджак темно-пурпурного цвета, похожий на камзол императора, с расшитым золотом стоячим воротником и алмазными орденами на груди.       — Мое старое имя, как интересно, — проговорил мьюту медленно и совершенно спокойно. Его некогда насыщенный, пробирающий до мурашек голос изменился, точно пересохшая река. — Я знаю: ты пришел убить меня.       Доминик невольно вздохнул, его лицо напряглось в попытке сохранить бесстрастие — кажется, гипно даже почувствовал, как натянулась его обветренная, исцарапанная песком и обожженная солью кожа. А крохотный волчок продолжал свой неистовый танец дервиша посреди золотой пустыни.       — Я видел это раньше, — вновь заговорил мьюту мрачно и задумчиво, — у гипно, которого я встречал очень давно, в одном полузабытым сне…       — Вот только где заканчиваются сны? — севшим голосом прошептал Доминик.       Мьюту махнул рукой. Безошибочно считав его веление, Х-дрон «эрбок» принес и поставил перед гипно стакан воды. Доминик Капгра принялся жадно пить. Ему нужно было так много рассказать о том, с чего эти сны начинались, прежде чем они закончатся. Впрочем, времени теперь было предостаточно.       Вся эта история началась с ночи в золотой комнате, в конце марта 2162 года. Тогда мьюту еще был молод, а эта комната была его, Александра Твоми, личным кабинетом в его Кайенской резиденции. Александр питал особую любовь именно к этому штату Объединенной Гвианы, земля которого когда-то принадлежала Франции. На острове Дьявола мьюту возвел свою крепость — громадину с черными шпилями, бутылочно-зелеными витражными окнами, глубокими гротами арок и мостами между башнями, изогнутыми, как шипастые спины стегозавров. Эстетика форм, заимствованных из органики, очевидно, передалась Александру от предков, но золотой кабинет был его уникальным капризом. Светильники в форме фигур с карт Зенера из матового белого металла и стекла, усеявшие весь потолок идеальными рядами, давали равномерный, но приглушенный свет, так что комната становилась больше похожей на храм. Орнаменты в стиле ар-нуво на позолоченных квадратных панелях, декорирующих стены, изображали тропических птиц и причудливые растения. За спиной же хозяина кабинета рисунок переходил в симметричную картину, где между двух зеркально-одинаковых деревьев с узловатыми стволами парил в медитативной позе мью, вписанный в узор древнего индейского календаря. Александр Твоми восседал за столом, подобным огромному, до совершенства отполированному золотому слитку, и с упоением ел сашими из тунца. Мьюту был облачен в черное хаори, скрепленное золотой цепочкой с подвеской в форме глаза, поверх короткого кимоно из блестящего белого шелка, надетом вместе с черными шароварами. В мрачный кабинет вошла изящная женщина-гипно в сером брючном костюме — личный ассистент Александра Твоми. Сидя напротив хозяина, Доминик не мог не заметить ее, а заметив — оторвать от нее взгляд. Она была прекрасна — с выпрямленной и идеально уложенной белой гривой, томным взором серо-голубых глаз и нежно-розовой кожей, лишенной шерсти. Видимо, эта особенность и определила данное ей имя. Ее звали Роуз Пале. И это она предложила команде Доминика текущее крайне рискованное дело.       — Des collègues japonais arrivent à L'île du Diable, — кратко отчиталась Роуз.       Мьюту сдержанно кивнул, не проявив ни малейшего намека на спешку. Но вот для Доминика стало очевидно, что времени на незапланированные переговоры оставалось крайне мало.       — Скажите мне, мистер Твоми, какой, по Вашему мнению, самый живучий паразит? — Артюр — молодой смазливый алаказам с идеально уложенными воском усами, несменный напарник Доминика — привстал из-за стола, с вызовом произнеся заготовленную фразу. — Бактерия? Вирус? Кишечный червь?       Роуз Пале с отвращением поморщилась. Казалось, даже ее кожа померкла до цвета пепла розы, в то время как мьюту, не меняясь в лице, флегматично отправил в рот очередной кусок пурпурно-красного морского мяса, настолько свежего, что его срез имел чуть заметный радужный блеск. Прожевав тунца, он собирался ответить — хотя Александр в первую очередь был политиком, а не ученым, он все же мог прочесть лекцию на затронутую тему. Однако Артюр опередил его.       — Идея, — пафосно констатировал алаказам. — Весьма живуча и при неправильном обращении крайне заразна. Вы можете откинуть, проигнорировать ее, но, однажды овладев разумом, она не исчезнет из него никогда. Мы можем даже не помнить своих идей, но здесь, внутри, — он картинно коснулся пальцами своего покатого лба, — они всегда помнят нас.       Александр Твоми опустил палочки для еды и откинулся на стуле, смерив взглядом Артюра:       — И Вы полагаете, что их можно украсть? У такого, как я? — мьюту едва сдерживал собственную снисходительную надменность, но уголки его рта так и норовили предательски поползти вверх.       — Вы и Ваши предки, будучи сильнейшими экстрасенсами в мире, поистине непробиваемыми для других, сделали все, чтобы это было возможно! — просиял в ликовании алаказам, который ждал именно этого вопроса. — Какая ирония, не правда ли? Сначала «Психосканер», потом «Коллективный сон», а затем и психософт, на котором лично Вы поднялись. Вместе эти изобретения ознаменовали эру новых преступлений, место которых — разум!       Артюр хорошо знал, о чем говорил. Он работал специалистом по психосканированию еще до психософта и мог убедиться, как эта технология изменила следственную деятельность. Двенадцать операторов «Психосканера» вместо двенадцати присяжных, трое каждого вида: люди, гипно, кадабры и алаказамы. Каждый по-своему выделял из материалов дела ключевые слова, называл их подследственному и расшифровывал результаты психосканирования. Для полной безоценочности и исключения возможности заговора заключения о расшифровке сравнивал ИИ, а на место работы специалисты прибывали по системе телепортов, прокладывающей маршрут случайным образом. Максимальная объективность. Карл Густав Юнг был бы в шоке, узнай он, чем стал его ассоциативный эксперимент. Однако карьере Артюра пришел конец вскоре после появления «Коллективного сна». Сам прибор, позволяющий входить в чужие сновидения или вводить субъекта в специально созданный именно для него сон, никак не влиял на следственную деятельность — сперва он тоже был изобретением весьма громоздким, настраивался «вручную» и для обслуживания требовал как минимум пятерых операторов-экстрасенсов. Нет, конец психосканированию положило то, что должно было усовершенствовать «Коллективный сон», эксперименты с чем позволили создать его современную конфигурацию, то, что породило и психософт. За всем этим стояла одна идея.       — Конечно, если бы мы хотели применить к Вам современный «Голосканер», — продолжал эмоционально говорить алаказам, — пришлось бы получить Ваше добровольное на то согласие или вырубить Вас. Практически нереально. Но вот «Коллективный сон» — другое дело. Достаточно подмешать Вам снотворное. Непросто, но вполне возможно. И дальше искусный, опытный и талантливый извлекатель справится с Вами. У Вас есть технология, которую можно противопоставить этому?       Доминик нервно вздохнул. Артюр делал шоу — этим он всегда славился, и это работало. Только бы он не увлекся сверх меры, забыв о времени…       Александр не спешил реагировать, хотя наверняка мог сказать что-то об охране и камерах наблюдения. Артюр включился снова:       — Только навыки. А мы — те, кто может научить Вас — а, точнее, Ваше бессознательное — защищаться от самых искусных извлекателей.       Мьюту уперся ладонями в край стола, недоверчиво склонил набок голову и поднял бровь:       — Каким образом?       Алаказам распрямил плечи и открытой ладонью указал на молчавшего все это время гипно:       — Позвольте отрекомендовать: Доминик Капгра, самый искусный извлекатель, талантливый и, конечно же, опытный! Вы наверняка слышали о нем, и не раз, но никогда настоящее имя. У него свои трюки, он легенда этой части преступного мира!       Внезапно стол вздрогнул, тихо звякнула соусница с соевым соусом. Роуз Пале бросила взгляд на Александра, но тот молчал в задумчивости.       — Есть нюансы, мистер Твоми, — обратился к нему Доминик. — Понадобится полное доверие. Я должен буду знать Ваши мысли и секреты лучше, чем Ваши родители, сестра, Ваши юристы или психоаналитик, лучше, чем Вы сами. Тайные хранилища, скрытые сейфы, засекреченные документы…       Александр Твоми вздохнул. Он неспеша прожевал последний кусок тунца и встал из-за стола.       — Я подумаю, — сдержанно бросил он. — Не скучайте, garçons!       Артюр и Доминик поспешили за ним к выходу из золотого кабинета, когда посуда на столе снова задребезжала. Теперь трясло и стены, и пол, и потолок — замок Твоми дрожал всем своим черным телом, его нутро вибрировало. Однако мьюту и ухом не повел. Видимо, он давно привык к жизни на вулканическом острове. Александр отдал распоряжения Роуз, и вскоре его озаренная светом фигура уже терялась где-то в высоте на золотой винтовой лестнице, бегущей витками спирали ДНК в бесконечность. Пале исчезла в лабиринтах коридоров, уходящих в темноту. Артюр и Доминик остались одни посреди мрачного зала, напоминающего просторный грот пещеры, стены которой опутывала сеть посеребренных корней или нервных волокон. Замок Александра Твоми, захватывающий и пугающий, словно жил своей жизнью — из-за землетрясения стены содрогались так, словно эта живая махина собиралась переварить тех, кто в нее проник. Через витражное окно можно было видеть вздымающиеся волны.       — Проклятье, проклятье, проклятье! — сокрушился Артюр и прикусил кулак. — Грубо сработано. Он догадается!       — Возник цейтнот, пришлось, — сохраняя собранность, ответил Доминик. — Не важно. Сейф в кабинете. Он посмотрел на него.       — Это слишком просто, — не унимался взволнованный алаказам. — А если он уже все знает?       — И не предпринял ничего? — Доминик призадумался. — Он играет с нами?       Артюр фыркнул и мотнул головой:       — Самовлюбленный мудак… Стоп! — он поднял глаза на фигуру, появившуюся на лестнице. В ярком свете различить удавалось только силуэт — там стояла женщина-гипно, но не с выпрямленной, а с уложенной завитками гривой, не в брючном костюме, а в длинной тунике. Не Роуз Пале.       — Это что, она? — не веря своим глазам, проронил алаказам. — Проклятье!       Доминик не мог ничего сказать. Ком горечи в горле лишил его дара речи и едва позволял ему продолжать дышать. Она, конечно, она. Почему она снова пришла? Это из-за Роуз. Из-за чувства вины, из-за мучительного иррационального убеждения, что он не мог, не имел морального права даже посмотреть на другую женщину! Но ведь он выбрал жизнь! И уже проработал свои чувства и выбор посредством самоанализа. Неужели недостаточно?       — Следи за этой японской делегацией, Артюр, — наконец-то смог попросить гипно. — Спокойно, я справлюсь.       Алаказам побежал. А Доминик шагнул на лестницу. Он поднимался, а женщина наверху все отступала, ускользала в вечном повторении, в ослепляющем сиянии, в окружении кромешной темноты — лестница в форме спирали ДНК могла бы быть закольцованной, бесконечной… Но и без того гипно знал, что уже попал в ловушку.       — Молли, — прошептал он.       Еще несколько шагов. Женщина-гипно на миг исчезла за пологом света, но, когда и Доминик оказался по ту сторону белого водопада лучей, они остались вдвоем у двери, ведущей на балкон.       Молли была прекрасна — печальный излом ее бровей, закрученные вихры ее длинной гривы, ее крупные оливковые глаза. В золотистой тунике и белых брюках она сияла. И она по-прежнему носила крупные серьги «ловцы снов» из медной проволоки и янтаря — роковой подарок Доминика.       — Галстук с серебряными маятниками, это не расовый стереотип? — усмехнувшись, прошептала она и пригладила воротник его костюма.       — Зачем ты здесь? — торопливо спросил Доминик.       Молли печально подняла брови:       — Я скучала. Хочу потанцевать с тобой.       — Я все так же не умею танцевать.       — Я все так же поведу тебя.       Ее шепот был манящим, как песнь мифической сирены. И Доминик не мог сопротивляться этому. Не сразу. Сейчас он жаждал прикоснуться к ней. Дышать одним воздухом с ней. Внизу вставали на дыбы громадные волны, земля тряслась, угрожая сбросить замок в омут темной пенящейся воды, а они танцевали под луной, как одержимые.       — Загадай мне загадку, Молли, — прошептал ей на ухо Доминик.       Она заулыбалась, зачарованно подняв взгляд к луне.       — Хорошо. Представь, ты ждешь поезда. Поезда, который увезет тебя очень далеко. Ты знаешь, куда хотел бы поехать, но, куда увезет тебя поезд, не знаешь. Но тебе это и не важно, и ты можешь сказать, почему…       Дыхание Доминика сбилось, в уголках глаз он почувствовал жжение подступающих слез. Он обнял Молли так крепко, как мог.       — Потому что мы вместе, — сорвалось на трепетном выдохе с его губ. Их лица сблизились, и он нежно потерся носом об ее нос в поцелуе.       — Дети скучают по мне?       — Ты не представляешь, как!       Он прижал ее к стене и схватил за запястья, игнорируя ее попытки сопротивляться, ее крики и ее слова о детях. Разве не ради детей ты впутался в это, Доминик?       Он знал, что будет так, и знал, что должен был ее связать. Обезвредить, пока еще чувствовал в себе силы сделать это. Подлый способ получить такую возможность, но не для проекции. Доминик оставил Молли на балконе и бросился бежать. Он промчался вниз по лестнице, уже не кажущейся бесконечной, электронными отмычками собственного изобретения взломал замок, ворвался в золотой кабинет и безошибочно обнаружил искомый сейф за панелью с орхидеей дьявола. Гипно извлек оттуда тонкую папку с документами, помеченными печатями о секретности, свернул ее трубочкой и сунул во внутренний карман пиджака.       — Повернитесь! — приказал ему низкий голос, заставив вздрогнуть.       В кабинет явились Александр Твоми и Роуз Пале в сопровождении охраны, схватившей Артюра. Алаказама, руки которого были связаны за спиной, удерживали Х-дроны Твоми, во многом похожие на бойцов легендарного КЭР-Ψ. Доминик выхватил пистолет. Однако что он мог сделать? Позволить убить или пытать алаказама и тем самым расписаться в том, что на самом деле они здесь делали? Доминик пораженно уставился на самодовольную улыбку мьюту:       — Как Вы догадались? Или Вы знали?       — Что именно? — уточнил тот. — Что вы пришли обокрасть меня? Или что мы находимся во сне?       Он клацнул пальцами — и Х-дроны наставили оружие на Артюра, намеренно не целясь в голову или жизненно важные органы.       — Кто заказчик?! — требовательно спросил Александр.       Единственный шанс, Доминик! Он вскинул руку и попытался прицелиться, чтобы с выстрелом этот сон закончился для Артюра, не став кошмаром о боли, но в этот момент потолок золотого кабинета обрушился. «Бойцы КЭР-Ψ» перевели внимание на Твоми, и гипно смог воспользоваться мгновением, чтобы пристрелить алаказама. Доминик упал на пол и перекатился под массивный позолоченный стол. Замок продолжал рушиться, но у него еще было время прочитать документы из украденной папки и вынести информацию в собственной голове.       — Остановить его! — приказал Александр.       Гипно бросился бежать. Сквозь разрушенные стены, под обвалившимися лестницами, хоть за какую-то дверь, хоть в какое-то временное укрытие, чтобы просмотреть документы. Огромная плита отрезала вход в одно из темных помещений, куда проникал лишь свет луны сквозь выбитое, некогда прекрасное витражное окно. Разрушения прекратились, стало тихо, но Доминик понимал, что это затишье перед самой жестокой, лютующей бурей. Его глаза отчаянно бежали по печатным строчкам, но вдруг взгляд его споткнулся о черную вымарку. Затем еще одну. В некоторых строчках они следовали одна за другой или даже сплошным черным полем, оставляя без ответов самые важные вопросы. Что такое на самом деле «Голоскрипт»? Откуда он принимает сообщения? Из какого времени? Из какой реальности? При чем тут Джилл Биоскоп или та, кто называется ее именем? Чего не знал даже сам Ла Флер о том, что он с Ксеро Уорхолом и Максимилианом Твоми изобрел, пытаясь с помощью техники воссоздать способности экстрасенсов и усилить их? Или он о чем-то догадался? Почему на самом деле он был убит?! «Виртуальный Макс» мог просто отключить… Что они знали такого и что знает Александр Твоми из того, чего никто не должен знать?!       Ходили слухи, что после катастрофы в Белграде Виктор Твоми считал, что все разработки его отца и лабораторий президента Ла Флера должны быть уничтожены. Лейла Ла Флер тогда сделала вид, что согласилась с его решением, но на самом деле у нее не поднялась рука на наследие своего создателя. Она тайно сохранила все его проекты, и кто уж теперь знает, как ни о чем не догадался Виктор и действительно ли он не знал о том, что у Лейлы есть такая тайна. Александр, перенимая управление «Ген. Супериор», получил от матери все, что хранилось в архивах «Лисандр Лабс» и фонда «Красная Лилия», он сформулировал четкие этические принципы и взялся за развитие этих проектов. Так появился психософт. Из простой идеи Лейлы Ла Флер: «Труд Красной Лилии не может погибнуть. Так же трагически, как он сам».       Наследие «Лисандр Лабс» дало начало «Коллективному сну» и психософту — целому семейству имплантов, усиливающих экстрасенсорные способности, а также позволяющих передавать мысли и образы не только телепатически, но и посредством устройств связи, устанавливать телепатическую связь с экстрасенсом в любой точке мира, транслировать свои видения массам, записывать мысли на электронные носители. Но величайшей разработкой стал «Голосканер» — он преобразовывал мысли в голограммы, воссоздавая целые места и события из памяти или воображения. Прекрасная возможность для творчества. И для любых экспертиз, ведь совмещение его с психософтом позволяло буквально войти в чужие мысли, просто подключившись к чужому мозгу, и вместо двенадцати специалистов по психосканированию теперь хватало двух сотрудников — оператора и следователя. К несчастью, эти технологии открыли также и возможности для недобросовестной конкуренции, особенно когда позволили пользоваться «Коллективным сном» даже в одиночку. Из-за преступлений, связанных с похищением информации, стало разрабатываться новое поколение психософта — технологии, блокирующие любые попытки телепатии, а в перспективе и другого экстрасенсорного воздействия. Они ознаменовали эру новой приватности и новой паранойи. Это вбило кол между людьми и экстрасенсами, пошатнуло достигнутое доверие, но существовало ли это доверие когда-то на самом деле? Теперь без возможности читать мысли людей немало экстрасенсов снова увидело в них потенциальных врагов — тысяча лет угнетений не так-то просто перечеркнуть в памяти. Неудивителен был и распространяющийся страх людей перед экстрасенсами, мыслей которых не могли теперь узнать даже другие экстрасенсы. Вопрос в том, был ли он безосновательным?       Но Доминика Капгра, самого искусного вора, использующего «Коллективный сон», привело к Александру Твоми другое. Главная разработка «Лисандр Лабс». Она называлась «Голоскрипт», и о ней почти ничего не было известно, кроме того, что с ней могла произойти очередная революция в сфере телекоммуникаций. Что сумел реально узнать гипно теперь? «Голоскрипт» действительно существовал, и он принимал некие данные. Но все детали оказались засекречены, вымараны, а, может быть, и спрятаны от самого себя самим Александром Твоми!       Доминика отвлек голос Роуз Пале:       — Он был близок. Очень близок.       А следом стена воды ударила по замку, раздавливая его, как ладонь, нещадно прихлопнувшая зазевавшуюся муху…       Гипно очнулся в уютной маленькой гостиной тайной квартиры Александра в Экватор-Сити, в старинном здании под самой крышей, с интерьером в почти забытом стиле ante bellum. Костюм Доминика был насквозь мокрым. Рядом стоял Нэш — низкого роста неопрятный кадабра с небрежно торчащими усами. Это он окатил Доминика водой, чтобы выбросить из сна. Гипно взглянул в окно за спиной Нэша, и ему стало ясно, почему сон так рано начал рушиться. Бунтующие абраксиане ворвались в город, их лица, раскрашенные синей краской, выражали праведную ярость. Они шли, разбивая окна и витрины зданий, взрывая и заставляя падать на землю аэрокары, уничтожая беспилотники полиции. Взрывы, сотрясающие здесь стены и оконные стекла, во сне усилились до ощущения интенсивного землетрясения.       — Они все ближе, — обеспокоенно заметил Артюр.       Доминик подошел к Александру Твоми, который лежал на диване. Роуз Пале сидела у его ног и улыбалась. Доминик тяжело вздохнул. Как она играла, когда встретилась с ним в ресторане «Лугия-2» и озвучила сумасшедшее предложение — обокрасть своего босса! «И кто твой босс?» — спросил он тогда и был шокирован ее ответом: «Мьюту». «Нет, нет, нет, нет… — занервничал Артюр, тоже присутствовавший на встрече, его осторожность всегда делала его надежным партнером. — Это же его изобретение, он нас мгновенно раскусит!». Роуз Пале умело закинула наживку: «Но ведь весь мир в последнее время гудит от обсуждений того, что на самом деле произошло в Белграде в начале февраля 2117го. А он знает». Скольким еще она так улыбалась?!       — Роуз подала нас Вам на блюдечке… — проговорил гипно.       — Роуз входит в число сильнейших экстрасенсов мира, — протянул Александр, равнодушно пялясь в потолок. — У нее образование в области психоанализа и регулярная личная терапия. Она ничего не выдает ни сознательно, ни бессознательно. Это называется профессионализм, garçons!       Доминик присел и опустил голову. Пале смотрела на него, как на ребенка. Ничего не осталось от того взгляда с поволокой. Теперь это был снисходительный и строгий взгляд, глаза ее сияли, как острый лед. Гипно хотел провалиться сквозь землю, когда сидел перед ней на полу в мокром костюме, с прилипшими ко лбу патлами, опозоренный, раздавленный.       — Зачем Вы вообще впустили нас?!       Александр Твоми смерил его взглядом:       — Это было своего рода собеседование.       — О Абраксас! На какую же вакансию?       — Уже не важно. Вы не справились.       — Стоп, стоп, стоп, стоп, стоп! — испуганно забормотал Артюр. — Не горячитесь, пожалуйста. В нашем положении… мы не можем допустить провала.       Мьюту поднял брови:       — Моя проблема?       — Знаете, как мы оказались здесь? — с вызовом попытался перехватить инициативу алаказам. — У Лизы Ортис не сложно было украсть информацию. Интересно, что скажет Дайана, узнай она об этом милом любовном гнездышке? И о связи с человеческой женщиной.       Александр рассмеялся:       — Но это же верность роду, garçons! В свои двадцать четыре она уже поймет. И Сатир тоже, если Вы понимаете, о ком речь.       — Дайана еще юна и спешит пробовать все вкусы жизни, к тому же она всегда была немного бунтаркой, верно? Ей симпатизируют за это, и ей многое позволительно. Но вот Вам нужна безупречная репутация — избирателям-экстрасенсам такая Ваша личная жизнь едва ли понравится.       Мьюту встал с дивана и поправил светло-серый пиджак. Взгляд его стал жестким и пугающим.       — Вы хотите шантажировать меня? Очень интересно. Вот только… в этой моей квартире Лиза Ортис бывает все реже. Гастрольный график, знаете ли, — он кинул взор на сад за окном: — Я смотрю, старая курупита возле дома погибает. Мы давно это замечали, и поэтому я спилил дерево месяц назад. Выходит, я все еще сплю. Это сон внутри сна, верно? Хитро, мистер Капгра, Вы почти меня удивили. Однако в моем сне мои правила.       — Это не Ваш сон, — окликнул его Нэш. Кадабра стоял у стены, напряженно держа руки по швам и то и дело испуганно озирался на дверь. Он знал, что должно произойти. — Этот сон мой.       Дверь пала. Вооруженные абраксианские бунтари схватили Нэша и отволокли в сторону. Другая группа экстрасенсов с потными лицами, покрытыми размазанной синей краской, внесла в гостиную устройство с множеством проводов.       — Взрываться не больно, — отрешенно выговорил кадабра, глядя на Александра Твоми немигающим взглядом на тысячу ярдов. — Но каждый взрыв врезается в память…       Пробуждение наступило в поезде. Столь ненавистном, проклятом поезде! Острое желание сойти на ближайшей станции было первым, что Доминик почувствовал, но потом он снова увидел Роуз Пале.       — Соберите «Коллективный сон», — попросила она, отключив аппарат. В левой руке она держала маятник и раскачивала его перед лицом Александра, который благодаря такому ее действию вновь провалился в сон через три секунды после выброса, но вот-вот мог снова проснуться.       — Бегите, — без тени ехидства, даже с некой заботой сказала Роуз, когда Артюр передал ей кейс «Коллективного сна».       Убегая, торопясь сойти с поезда, Доминик прокручивал в голове тревожное осознание: Роуз Пале не было во сне. На втором уровне она могла быть проекцией Твоми, но чьей она являлась на первом уровне? Доминик, это твоя проекция? Ты готов изменить Молли, предать ее память? Так даже лучше. Молли нельзя доверять.       Тем же днем Доминик планировал вместе с Артюром убраться из Джорджтауна. И тогда уже обсудить, где и как еще можно залечь на дно или же им придется снова бежать. Гипно и алаказам. Наделенные силой управлять разумом других. Как случилось так, Доминик, что у вас осталось не так уж много законных способов использовать свои способности?       В полдень они вышли к воздушному такси на крыше цветастой аляповатой высотки. Но вместо этого их ждал идеальный матово-черный челнок Александра Твоми. Мьюту горделиво сошел с борта, спрятав руки в карманы брюк. Он был в том же сером с белой отделкой костюме из самоочищающегося смарт-материала, что и в поезде, но теперь скрывал глаза за зеркальными очками-тишейдами с шорами из серебристого металла.       — Нэш не явится — я его, скажем там, уволил, — произнес он. — А вот с вами мы еще побеседуем.       — Стоп, стоп, стоп! Вы же сами нам отказали! — прокричал в негодовании Артюр.       Твоми поднял брови и покачал головой:       — В Вашем положении еще осталось место для глупой гордости? Говорю прямо — есть работа, garçons.       Доминик насупил брови, скривившись, словно от головной боли. Он должен был хотя бы попытаться ухватиться за шанс, каким бы он ни был, а в работе на Твоми будет определенно жарко… Но гипно должен был пойти на все. Ради своих детей.       — Какая работа? Давайте прямо, — попросил конкретики он.       Мьюту указал на него пальцем и бодро кивнул:       — Другой разговор! Я хочу, чтобы тот, кто может помешать свободному развитию «Ген. Супериор», принял решение развалить свою империю.       Доминик задумался, а Артюр просто опешил.       — Вы, Вы имеете ввиду внедрение? Внедрить идею?! — вопросил алаказам и, бросив дорожную сумку, подошел ближе к Александру Твоми. — Я дам Вам идею. Скажу Вам: «Не думайте о зебстрайке». О чем Вы думаете?       — Я сосредоточен и усиленно думаю о пайроре. Детская игра…       Артюр возликовал, раскинув руки:       — Ну конечно! И я заставил Вас в нее включиться, сопротивляться — именно такую реакцию я и ожидал, зная Ваш характер. Но знал ли я, какое животное Вы выберете, чтобы не думать о зебстрайке? Почему пайрор? Из-за влияния, которое Лисандр Ла Флер оказал на вашу семью и бизнес?       — Допустим, и я могу говорить об этом откровенно. Его наследие было возрождено и улучшено, психософт скоро позволит полностью восстанавливать травмы теменного глаза, а значит лечить смертельные болезни и ранения экстрасенсов. А все потому, что к директору «Ген. Супериор» явилась молодая, но очень талантливая сотрудница, гипно с отличной заразной идеей, — Твоми перевел взгляд на Доминика. — Я знал ее. И всегда знал, кто такой этот знаменитый Ловец Чужих Снов. Я не мешал ему. Я берегу свои инвестиции, garçons.       Доминик замер, пытаясь осмыслить услышанное. Что было под силу Твоми? Во что и как давно тебя так ловко втянули, Доминик?       Алаказам же, кажется, вообще не придал значения словам мьюту.       — Мы не закончили эксперимент, мистер Твоми. Почему Вы вспомнили Лисандра сейчас? Человека, который должен был умереть, чтобы не стать злодеем — так ведь о нем теперь говорят?       Александр с недовольным выражением отвернулся:       — Ваше ли дело?       — А Ваше ли? — все резче пытал его Артюр. — Может, Вы чего-то не хотите о себе знать? Поймите суть! Вы хотите хозяйничать в чужом доме, когда не являетесь хозяином даже в своем!       — Понять — так ближе к сути! — жестко осадил его мьюту.       — Хорошо. Дело в том, что разум объекта всегда может проследить зарождение идеи. Бессознательное рано или поздно может стать сознательным. Всегда!       — Не всегда, — вмешался в разговор Доминик, хотя взгляд его все еще блуждал где-то в пространстве собственных мыслей и воспоминаний. — Мы… Я делал такое раньше.       Артюр застыл как громом пораженный. Взгляд черных глаз алаказама из-под всегда печальных поднятых бровей наполнился досадой и сожалением. Александр обернулся к задумчивому гипно и долго смотрел на него.       — Вы хотите увидеть своих детей? — произнес он, наконец, ошарашив Доминика. Тот покачал головой:       — Это никому не под силу.       Мьюту вновь вызывающе вскинул бровь:       — Так же, как и внедрение? — он снова глянул на Артюра. — Я ведь предлагаю банальную идею отцеубийства, которая возникает у каждого мальчика, верно? А тем более у такого мальчика, как Роберт Хоулроу, отец которого — гниющий заживо фашист. Если это безумие, то оно «как гравитация — нужно только подтолкнуть».       Ты не должен терять хватку, Доминик! Если действительно хочешь побороться за них.       — Мне нужны гарантии, — взор узких светлых глаз Доминика снова стал ясным, решительным, устремленным к цели.       Александр Твоми развел руками:       — Мое имя — Ваша гарантия. Что для других не под силу — для меня один голозвонок. А Вы? Предпочтете закончить жизнь в одиночестве и сожалениях?       — А еще мне нужна команда.       — Я соберу ее Вам, учитывая все Ваши запросы.       — Я должен выбирать сам! — потребовал гипно. — В этой работе аматорам не место.       Мьюту надменно рассмеялся.       — Идея лечить психозы была прекрасна! Даже мой отец ею проникся. Он создал «Коллективный сон», он разрушил «Коллективный сон», после мелочных инцидентов с несколькими богатыми шизофрениками, — он сделал паузу, после чего заговорил громче, с откровенным самолюбованием: — А я поднял его из руин. И теперь я как создатель хочу руководить всем, что происходит в моем «Коллективном сне». План ваш, но я лично возглавлю команду. И пойду с вами в мир чужих снов.       — Ладно, ладно, ладно! — замахал руками Артюр, словно пытался всех успокоить. — В каждой строчке Вашего генетического кода зашифровано: «Я охуенен!», это мы поняли. Но что у Вас с психоанализом? Вы в курсе, что можете там выдать, какие проблемы можете устроить нам бессознательно?       — Он нужен нам, — внезапно воскликнул Доминик, вновь заставив Артюра пораженно округлить глаза. — И это будет просто гениально! Мистер Твоми, Вы сможете быть имитатором и сыграть роль первого мьюту?       Александр почесал затылок.       — Того, кто совершил такую ошибку — спас Морриса Хоулроу из лабораторий «Р-инкарнации»?       — Помогающая проекция! — воскликнул, осмыслив предложение Доминика, Артюр. — Тот, кто спас когда-то отца Роберта, теперь спасет или направит его самого.       — И идеи первого мьюту, объединившего мир, станут лучше, чем поздние идеи отца о разделении этого мира! — подтвердил гипно.       Александр Твоми хлопнул в ладоши:       — Есть сделка! — и он махнул рукой в сторону челнока: — Прошу на борт, garçons.       Дальнейшие дни прошли за сбором команды. Александр обещал позже рассказать, как и почему ему пришлось разобраться с Нэшем, однако Доминик и прежде не питал к этому кадабре доверия. Но найти нового архитектора было сложнейшей задачей, одаренных кандидатов всегда было мало. Архитектор делает самую важную работу, он создает мир сна, лабиринт, где можно скрыться от враждебных проекций, достаточно похожий на реальность, но не дублирующий ее. Сон должен быть реалистичным и будничным, так осознать себя в нем сложнее. Но при этом в нем нужна творческая игра с формой, смелость воображения. Александр Твоми предложил кандидатуру Адриана Сартра. Человека. Возлюбленного его сестры Дайаны.       Адриан Сартр был архитектором — буквально, известным на весь мир художником и архитектором, во многом опередившим свое время. Некоторые его проекты стали настолько дерзкими, что их реализация оставалась невозможной. В кругах друзей и близких за ним закрепилось прозвище Сатир из-за необычной формы ушей, которую Адриан не стал корректировать. Его ушные раковины были вытянутыми, с выраженными и заостренными бугорками Дарвина — фактически уши этого человека выглядели почти так же, как у мьюту. Адриан Сартр был высоким и стройным мужчиной, среднего возраста, но уже отчетливо седым, он носил аккуратную щетину и стрижку-канадку. Его привычный образ составляли оксфорды, классические брюки и узорчатый жилет с белой рубашкой, а также очки с сиреневыми ромбовидными стеклами. Александр Твоми сам пригласил его на встречу, в Кайенскую резиденцию. И сам заговорил с ним о просьбе сделать кое-какую работу, для которой потребуется подключение к «Коллективному сну».       — Ты же понимаешь, Сатир, — рассуждал мьюту, попивая джин, в то время как Адриан лишь удрученно смотрел на полный бокал, — лучшие твои проекты воплотятся лишь в будущем. Ты запечатлел их в голограммах, но никогда не сможешь прикоснуться, пожить в том, что строишь. Сон даст такую возможность. И запредельную возможность строить еще больше, даже невозможные формы!       — Виктор Твоми и Молли Капгра дали возможность увидеть чужие сны не только таким, как я, — поддержал его Доминик. — И тогда мир понял, что творческая сила не знает границ. Разве Вы ни разу не испытывали этого, мистер Сартр? Во сне мозг способен практически на все. Мир сам себя строит.       Александр торжественно поднял бокал:       — Вот! То, на что у авраамического бога якобы ушло шесть дней, ты сделаешь за тридцать секунд, пока будешь отдыхать. За творчество! — он залпом допил джин.       Адриан Сартр нервно улыбнулся и потер ладонью шею.       — Я абраксианин, — сказал он, пожав плечами, — и к тому же… Придется до конца своих дней напоминать себе, что я не бог.       — Нарциссическое удовольствие тебе всегда было чуждо — мое уважение, Сатир, — с выражением почтения кивнул мьюту. — Но… Я прошу тебя сделать это из чувства долга. И, признаюсь сразу, Дайана не должна об этом знать. Работа не совсем законная.       — Проклятье, Александр! — Адриан резко вскинул голову, на его лице всполохнула смесь гнева и ужаса. — Не втягивай меня в политику! И ее тоже! Ты обещал нам.       Твоми остался невозмутим и налил себе еще джина.       — Я втягиваю тебя лишь в творчество.       — Мы хотим простого тихого счастья, Александр, — требовательно воззвал к его совести Сартр. — Мы хотим обручиться. И потом наслаждаться жизнью, с той легкостью, с какой умеет это делать только Дайана. Не ставь на кон наши мечты и надежды.       — На кону мечты и надежды всего мира, — промолвил мьюту негромко, как-бы невзначай, — но об этом позже. Всего один творческий подвиг — разве много? Но ты создашь целый мир! И этот мир ты сможешь транслировать в чужую голову. Мистер Капгра тебе объяснит. Ты согласен? Сатир, не заставляй меня умолять.       Адриан снова усмехнулся, с горькой иронией:       — Да ты и не умеешь, а только раздаешь распоряжения, таким тоном, словно требуешь тебе отсосать. А ведь ты еще даже страну не возглавил.       — Но я ее возглавлю, — уверенно ответил Александр. — И пусть эта заносчивость будет худшим моим пороком, во всех сферах жизни.       Сартр вздохнул и выпил джина вместе с ним, в знак согласия. Доминик провел для Адриана своеобразный «вводный курс» вечером того же дня. Гипно более не испытывал сомнения насчет участия человека в деле, бывшем прежде прерогативой экстрасенсов. Сартр схватывал все на лету. Он быстро придумывал эффективные лабиринты, чтобы скрыть границы созданного сна, спрятаться от проекций. Доминик показал ему пару трюков с парадоксальной архитектурой, и Адриан бросился строить невозможные формы, но этому художнику было мало подражания Маурицу Корнелису Эшеру. Он играл с перспективой, сотворив целый перевернутый мир, зеркальные мосты и аркады, бесконечные лестницы. Пока бессознательное Доминика, чувствуя чужеродность реальности, не напало на него. Адриан Сартр проснулся с криком, когда Молли ударила его ножом в живот. Что ж, его хотя бы не сбил поезд, мчащийся из глубины зеркального коридора.       — Что это было?! — вопросил взмыленный Адриан, приподнявшись на строгом белом диване. Рядом в кресле сидел Александр Твоми, выступивший в этот раз оператором «Коллективного сна».       — Это был твой сон. Наполненный проекциями мистера Капгра — образами из его бессознательного, — пояснил он.       — Его бессознательного? — переспросил Сартр и огляделся.       Еще одно кресло, только разложенное, уже пустовало. Доминик должен был быстро уйти. Он должен был убедиться. У окна на полу он присел, чтобы запустить волчок. Еще раз. Теперь наверняка, теперь точно. Когда для тебя стало недостаточно одной обычной проверки реальности? Во что ты теперь не веришь, Доминик?       Гипно слышал, как мьюту объяснял Сартру детали касательно проекций:       — И они напали на тебя. Как лейкоциты на бактерию. Профессионалы называют это сопротивлением. Никто ведь не любит, когда копаются в мозгу, сам понимаешь — ты же терпел такое, вспомни. Что еще тут важно, Сатир, не увлекайся воссозданием реальных мест, чтобы не потерять восприятие реальности. Возможно, ты будешь самым трезвым среди нас. Хотя… реальности теперь для тебя будет мало.       В этом Александр Твоми был чертовски прав. Да, стоило признать, что мьюту так же был не худшим участником команды, однако он не мог стать истинным имитатором с необходимой универсальностью и нерушимой концентрацией. Имитатор незаменим во многих изощренных планах. Он способен притвориться проекцией, для этого нужны мощные, отточенные гипнотические способности и быстрое сосредоточение. Выбор Доминика в этом вопросе мог пасть только на гипно, сильного и талантливого гипно. Таким был Имс, которого он знал очень давно, ради которого стоило испортить настроение Артюру и полететь в Сараево.       Доминик следовал за слухами, чтобы прийти именно в то казино, где чаще всего появлялся особенно везучий парень. И он оказался там — худощавый смуглый цыган с прилизанными волнистыми волосами, широкими черными бровями и опущенными вниз усами. Он пытливо изучал игроков и уже предвкушал, что заберет все. Доминик видел Имса в самых разных обличиях и всегда мог узнать его, но сейчас этого не требовалось — балканский цыган был его любимым образом. Создать и удерживать весьма продолжительное время такую коллективную иллюзию мог только поистине одаренный гипно. В Боснии и Герцеговине с давних времен экстрасенсы пользовались уважением и доверием, и психософт не получил широкого распространения — фактически здесь его использовали только выдающиеся предприниматели и политики, и когда их не было в игорном доме, никто не мог уличить Имса в использовании телепатии. Сила применяемого им массового гипноза, способность вживаться в образ и слухи и стереотипы о национальностях, оказавшиеся крайне живучими у местного населения, годами работали на него, обеспечивая этот незаконный заработок. Явившись утром в ресторан на вершине Avaz Twist Tower, куда пригласил его Доминик, Имс уже не скрывал своего истинного облика — молодой гипно, худой и высокий, с коварно-похотливым взглядом. Правда, он действительно любил носить золотые серьги-подковы, малиновую рубашку с цветастым узором пейсли и коричневый кожаный костюм, как и его «альтер эго». Имс скептически выслушал суть дела:       — Да, будет жарко. Я пробовал творить всякое в этой жизни — идеи не приживаются.       Доминик не собирался отступать, но не мог и озвучить свой, весьма неэтичный опыт.       — Даже Артюр убежден, что если идея будет предельно простой, а лучше инфантильной, нагруженной либидо…       Молодой гипно махнул рукой:       — Херня. А ты что, все еще работаешь с этим узколобым «фрейдистом»? У него ноль воображения.       — Мы и прежде делали невозможное, разве нет?       — Все зависит от исходных данных, — Имс вздохнул и пожал плечами. — Но, твою ж мать, если вы втянули в это архитектора с мировым именем! Кто же у вас тогда химик?       Позже Твоми представил им химика — Юсуфа, улыбчивого дроузи в серых шароварах и белой с шафранными узорами рубашке курте. Он должен был стать медиком и даже проходил стажировку в «Ген. Супериор», но недолго. Вскоре Юсуф был отчислен из университета, фактически за творчество под лозунгом: «Запрещены только известные наркотики». Теперь он не вполне законно экспериментировал с «Коллективным сном», и невмешательство Александр Твоми вновь назвал своей инвестицией. Функционирование «Коллективного сна» невозможно без синтетических нейромедиаторов, и погружение в глубокий, вероятно многоуровневый сон с внедрением идеи требовало чего-то посильнее известных, обычно применяемых в нем веществ.       — Вы точно хотите увидеть, для чего я использую эти разработки? — смущенно замявшись, спросил Юсуф у Александра так, словно умолял не входить в импровизированную лабораторию. По факту это и была мольба. Но Твоми был непреклонен.       Дроузи впустил Александра и Доминика в старый темный ангар и включил приглушенный болезненно-желтый свет. Гипно почувствовал спазм в горле, перекрывающий дыхание, и бегущие по спине мурашки. Он испытал ужас встречи с реальностью. Ангар был заполнен койками, к которым тянулись длинные эластичные трубки и провода. Десятки экстрасенсов лежали здесь подключенными через разъемы психософта к чудовищной, искусственно расширенной версии «Коллективного сна». В основном это были гипно, и все из числа бывших извекателей. Доминик легко узнавал их даже в этом вязком, как деготь, мраке, преступный мир был так тесен. Он и сам мог оказаться среди них!       — Каждый день у них общий сон, — тихо и траурно прокомментировал Юсуф. — Стабильный. Для них это единственный способ видеть сны.       Доминик, ты можешь оказаться среди них. Это ты там, безликий, на равнодушной койке. Уже скоро. Еще одно дело — и это ты. Скажи себе честно, Доминик, тебе еще снятся сны?       — Психиатры работают более экологично, чем извлекатели, но в любом случае такое вхождение в сны — это противоестественный процесс, — добавил дроузи, — это не сноедство, не гипноз и психоизлучение для управления снами. Это совсем другое, и вот «профессиональное заболевание», что-то вроде хронической интоксикации, только ментальной. Сон превратился для них в реальность. И теперь они приходят сюда, чтобы их разбудили.       Мьюту понимающе кивал, слушая его.       — Юсуф, — обратился он к химику сдержанно, без былого зазнайства. — Если согласишься сделать для меня работу, есть на примете кто-то надежный, чтобы о них позаботиться? Или мне прислать своего сотрудника?       — Они не смогут Вам довериться, они же вне закона, — с болью и досадой ответил Юсуф. — Я найду…       — А если Дайана откроет рехаб? В Новой Иберии или Объединенной Гвиане.       — Я согласен на любую работу, если потом мы сможем обсудить такое сотрудничество! — с придыханием ответил дроузи. — Я не «голубь мира», да, но я хочу им помочь.       — Обещаю, наши ученые займутся проблемой. Иначе зачем еще они нужны? — Твоми вдохнул, обводя взором гипно, спящих мертвым сном в темном ангаре.       Доминик, не терять хватку. Ты должен вернуться к делу! Пусть это будет последнее дело, и, возможно, тогда тебе не понадобится эта дрянная койка. Сделай, за что взялся, Доминик!       — Эти смеси опасны? — поставил гипно самый важный вопрос.       Александр почесал затылок:       — Я давно знаю Юсуфа и уверен в нем. Точно опасны. Но у нас есть выбор?       Выбора не было.       Следующим днем Александр Твоми собрал всех приглашенных на балконе своего замка, за столом из отшлифованного черного камня с неровными краями, заставленным плоскими бокалами с холодным коктейлем Pornstar Martini. Несмотря на гвианскую жару, мьюту пришел в практически полностью черном деловом костюме, не считая узкого темно-болотного галстука и того же цвета очков. Роуз Пале в сером костюме сидела рядом с ним плечо к плечу, потягивая коктейль и скользя по чистому небу скучающим взглядом.       — Вы все знаете, garçons, что дело рискованное, и хотите понимать мои мотивы, — начал Александр Твоми. — Я буду честен, раз нет иного выхода. То, что я скажу здесь, должно быть только вашим и однажды лечь в могилу с вами. Вы все знаете Артемиду Никополиди? Дочь великого революционера, сдержанная публичная персона, звезда американского психобола. Однако Вы едва ли в курсе, как тщательно она скрывает свое яростное человеконенавистничество! И веру в расовое превосходство экстрасенсов, которое необходимо восстановить. Понять ее взгляды можно — ее родителям пришлось немало страдать из-за людей.       — Но они не одобрили бы этого! — не смог сдержать негодования Адриан Сартр. — Крикс никогда не призывал уничтожать людей. Не мечтал ни о какой мести. Джилл никогда не желала славы и наград лишь за то, что она из угнетенных. Они никогда не имели и не будут иметь ничего общего с такими радикальными идеями!       — Конечно. Я так и говорил Артемиде, обсуждая скандальный слух о ней. У ее родителей нет злобы. Она ответила, что это несправедливо, и ее злобы хватит на всех.       — О каком слухе речь? — живо поинтересовался Юсуф и приложился к бокалу.       — О ее восстановлении после спортивной травмы в 2142м. На самом деле тогда она сошлась с Моррисом Хоулроу — крупнейшим энергетическим магнатом современного мира, некогда пережившим плен и эксперименты «Р-инкарнации». После смерти Джованни Лучано и крушения центра «Р-инкарнации» он был в числе спасенных, «Ген. Супериор» бескорыстно обеспечил ему полную реабилитацию. Но, видимо, не восстановил разум, раз уж Моррис стал считать весьма хорошими фашистские идеи Рудольфа Ясперса. Заразные идеи! Артемида настолько глубоко разделила взгляды Морриса Хоулроу, что согласилась тайно родить ему наследника, оставив ребенка отцу, как это сделала в свое время ее мать.       Артюр скривился, обнажив зубы:       — Она спала с этим уродливым стариканом, у которого усы растут только на правой стороне лица?!       — Трудно поверить, но да, — не без отвращения подтвердил Александр Твоми, — и в то время он был еще далеко не уродливым, поверьте, garçons. К тому времени он заменил легкие, сердце и другие органы — китайские модели. Но на новый мочевой пузырь раскошелился по полной — видимо, чтобы там точно все функционировало. Плюс пересадки искусственной кожи на места ожогов и опухолей — к этим медицинским данным у меня еще был прямой доступ.       — Нет, нет, нет, нет, — замотал головой алаказам, растерянно подняв брови, — все же он урод, а она молодая спортсменка… В это не верится!       — Я тоже не хотел верить, — бесстрастно ответил мьюту, уже давно смирившийся с этой истиной. — Как и в то, что у новой фашистской идеологии окажется немало сподвижников, к тому же богатых и влиятельных. Пока была жива Великая Сабрина, у Морриса Хоулроу не было шансов. Она дожила до девяносто девяти лет, подумать только! — сказал он громким голосом, полным восхищения. — И держала страну в стальном кулаке до конца! Старику Моррису сейчас сто двадцать четыре, у него, мягко говоря, совершенно нет здоровья, и все же он не думает умирать сам. Он хочет увидеть приход к власти Роберта Хоулроу. Компания в шаге от энергетического господства, они вот-вот будут контролировать энергоснабжение половины мира. Вообразите эту власть. Роберт Хоулроу уже готовится унаследовать всю эту олигархическую сеть, которую Моррис строил много лет. Этот fils de pute так долго выжидал своего часа, что даже моя победа на выборах не гарантирует ничего.       — То есть, это личное? — скептически протянул Имс.       — И личное, и геополитическое. Я не могу допустить, чтобы война, которую окончил первый мьюту, разгорелась снова! — Александр ударил ладонью по столу. — Причем так, что жертвы и агрессоры поменяются местами, и имена семьи моих друзей будут запятнаны этим! Я намерен избежать этого абсолютно любой ценой! И внедрение, как вы понимаете, не самая большая плата, — он встал и угрожающе склонился над столом: — Поговорим про Нэша? Он выдал себя бессознательно, заставил заинтересоваться, почему его проекции выглядели как абраксиане. Когда он сам явился ко мне, прямо в том самом купе, он готов был продать всех вас в обмен на надежное укрытие. Нэш работал на «Хоулроу Костс»! Он слышал то, что не должен был слышать. И его преследовали. Его кошмар о взрывающих его бунтарях — это тень его паранойи. Обоснованной паранойи. Я стер ему память, но перед тем принудительно извлек данные его психософта. Он против воли подарил мне все, что знал о «Хоулроу Костс».       — Мы так дела не решаем, знаете ли, — попытался заговорить Доминик Капгра, но Твоми проигнорировал его слова. Он сказал еще не все.       — Прислушайтесь к самому названию «Хоулроу Костс» и задайтесь вопросом, что они собираются привнести в установленный нашими отцами мир! И кем они хотят сделать наших потомков — милитаристами! «Наших», кончено, неверно сказано — род мьюту Моррис рад будет уничтожить. Если только найдет возможность, fils de pute! Он презирает меня и моего отца, как и многих других деятелей науки, сильнее его ненависть только к Хасарду.       — Я думал, он отдает должное Хасарду, — удивился Юсуф.       — Это старшему, Юджину — ведь он был в числе тех, кто возродил и осовременил язык экстрасенсов. А вот Якоб Хасард не угодил ему, как и Джон-Элвис Дэвисон, тем, что придумал и популяризировал спорт: психобол, реальные боевые шахматы, художественный ментализм. Хоулроу и его сторонники мечтают снова сделать экстрасенсорные силы боевым искусством, им не чуждо желание вовсе запретить такую альтернативу боям как спорт. Скажу вам больше: у этих денежных мешков уже организованы подпольные школы психического боевого искусства, и все они в первую очередь посылают туда своих детей! Добавьте это к тому, какую картину мировоззрения Морриса Хоулроу уже можно составить по его высказываниям: лояльные к людям экстрасенсы считаются позором, недостойными, предателями — они участники или жалкие жертвы заговора, а Сабрина Андерс после того, как ее отец «был заслан «Р-инкарнацией» к экстрасенсам», возглавляла этот заговор, сводящийся к тому, что люди нам вроде как дали свободу, чтобы продолжить нас ограничивать, они нас боятся, они знают, что мы можем забрать у них все, и вся политика ненасилия навязана экстрасенсам напуганными людьми. Крикс был ее правой рукой, сам того не осознавая, Эусин готовил его к этому еще давно, его обработали так, что его не спасти. И ведь находятся те, кто верит в этот бред! Ясно, что их привлекает — обещание возвращения «элитам» былого величия, расцвета цивилизации экстрасенсов, после веков угнетения, после унижения, разграбления и репрессий экстрасенсов, верных Ясперсу, о котором Хоулроу всегда говорит с мазохистическим удовольствием. Он выставляет Ясперса жертвой, павшим геройской смертью за величие своего вида! Но все эти сподвижники Хоулроу — никакая не элита, они не прямые потомки Братства Прорицателей. Они изощряются, как могут, чтобы найти у себя такие корни или наглым образом пририсовать их и тем самым «дать себе разрешение» заменить предателей и бесполезных слабаков из членов Братства. Абраксианство для них как братание с врагом, им нужен свой культ традиций народа — возрождение ритуалов Генгара. Конечно, поклонение смерти ведь лучше сочетается с «зеркальным» расизмом в отношении людей и призывами к геноциду. Дорвавшись до власти, «Хоулроу Костс» будет спонсировать развязанную олигархами войну. Вот что стоит на кону!       Все молчали. Всем было понятно положение дел. Доминик осознавал перспективы: либо они внедрят идею Роберту Хоулроу, и олигархическая империя Морриса рухнет, либо Александр Твоми пойдет на убийства или даже войну кланов. Не лучшее начало политической карьеры. Но ради того, чтобы остановить «Хоулроу Костс», мьюту был готов пожертвовать душевным здоровьем. Рисковать из-за такой ерунды, как промышленный шпионаж, он бы не стал, пусть даже энергетический магнат попытался бы взять за яйца науку и медицину.       Мир гудел, обсуждая то, что происходило в Белграде в начале февраля 2117го. И экстрасенсы, несущие травмы поколений, нередко считали, что так называемый «Виртуальный Макс» был прав, и должен был довести свое дело до конца — глобально обновить мир. А именно установить господство экстрасенсов, чтобы они «топтали человеческие могилы». Если перед ним станет выбор, они поддержат «Хоулроу Костс».       Сабрина Андерс хоть и имела к появлению «Виртуального Макса» непосредственное отношение, для экстрасенсов она оставалась фигурой больше положительной, чем неоднозначной. Как и для детей Виктора и Лейлы Твоми. Ведь, например, когда в 2100м Максимилиан Твоми признался в убийстве Клайва Фуджи, и люди ратовали за наказание для него, она резко ответила: «Тринадцать лет изоляции, два года физической боли, одна смертельно опасная операция — вот его наказание! С него хватит!». Сабрина Андерс заставила всех резко заткнуться. У нее всегда была такая сила влияния, и она использовала эту силу достойно. Великая Сабрина истинно держала страну в кулаке. У Александра Твоми же имелся потенциал, чтобы пойти по ее стопам. Но как ей пришлось для начала отвоевывать власть, стоит ли ему повторять это? Он снова прав — внедрение станет не самой большой платой.       Мьюту снова сел за стол, Роуз Пале положила локоть ему на плечо, в ее взгляде, брошенном на него, деловое уважение граничило со страстным томлением. Доминик сделал небольшой глоток все еще прохладного маракуйевого коктейля, чтобы промочить пересохшее горло, и взял слово:       — Мы можем перейти к разработке плана, мистер Твоми, и для начала нужно больше сведений непосредственно о Роберте Хоулроу. Как бы Вы охарактеризовали его?       Александр сделал вид, что подмигнул ему, резко подняв один уголок рта:       — Такой себе растерянный, тихий кадабра с печатью неврастении на лице. В нем не видно восторга от перспективы рвать задницу за отцовские амбиции, но и своего слова у него пока что нет.       — Именно, что «пока», — начал рассуждать гипно, отодвинув от себя бокал, — идея может поглотить его, изменить всю его жизнь. Для нас было бы лучшим вариантом, если Роберт сам хотел бы начать другую жизнь. Каковы его отношения с отцом?       — Напряженные, — задумался Твоми. — Я говорил про подпольную боевую подготовку, так вот Роберт не хотел вступать в эти милитаризированные структуры. Естественно, Моррис заклеймил его как слабака. А еще по его запрету никто и никогда не говорит с Робертом о его матери.       — Значит, он хочет ее узнать! — ухватился за зацепку Артюр, но Имс тут же перебил его:       — Введи в сон ее проекцию — и он захочет найти ее в реальной жизни, — недовольно протянул гипно, — а нам это на хер не надо.       — Я пытаюсь наметить хоть что-то, а не только отвергаю! — в обиде возмутился алаказам.       Имс издевательски засмеялся:       — Куда же ты торопишься, моя усатая истеричка? — его смех резко оборвался, когда он почувствовал, как мьюту смотрит на него, непрерывно, с осуждением и даже презрением. Этот взгляд болезненно ощущался даже сквозь затемненные стекла. Молодой гипно попытался сделать вид, что у него есть вопрос по делу: — Ты думаешь, что так легко можно превратить политику в эмоции, Артюр?       Алаказам эмоционально всплеснул руками:       — Политика это «семейный роман невротиков»! Да, да, да, я в курсе, что здесь я один читал классику психоанализа. Мне больно за Зигмунда Фрейда, когда я слышу, что говорят обыватели об Эдиповом комплексе, до сих пор не понимая его метафоричность! Отец Роберта дерьмо, мать тоже, но поверьте мне: месть, агрессия — для созидания идеи все это не подходит.       — Ты говорил, что будешь предлагать, когда другие отвергают, — снова огрызнулся Имс и поводил бокалом перед своим широким носом, вдыхая сладкий ванильно-фруктовый запах.       Артюр сжал кулаки, едва сдерживая гнев:       — Я лишь хочу быть более конкретным!       — Более кокетным? Это у тебя получится, подстриги усы — и отбоя от парней не будет.       Александр вновь зыркнул на Имса, как выстрелил, и гипно замолчал. Доминик предупреждал мьюту о том, что эти двое терпеть не могут друг друга. Твоми было не сложно приструнить их, позволив умеренно выпустить пар, и перепалка стихла, не успев разгореться. На этой грани сотрудничество могло удержаться. Всего одно дело, в конце концов. Последнее.       — Отношения с родителем всегда амбивалентны, и любому субъекту нужно примирение, идентификация, — продолжил пылко говорить Артюр. — Разрешение себе быть собой без чувства вины! Или вы хотите, чтобы наш объект покончил с собой, и один из друзей-олигархов его отца взял все в свои руки?       — Всем нужен «хороший отец», — резюмировал Доминик замечания алаказама. — Чтобы нечто создать в его психике, нам нужно метить не в ядро внутреннего конфликта, а в его решение. В какое-то желание сходства с отцом, пусть даже мелкое, или желание примириться.       Мьюту нахмурился и шумно вздохнул:       — Вы меня не поняли. Нэш видел в бункере старика Хоулроу, и поверьте, garçons, вам не хотелось бы предстать перед этим зрелищем. Сейчас это буквально скелет, обросший опухолями, с несколькими вставками неорганики, давно утопленными в омерзительной плоти. У него осталась прежней только половина лица, на которой растут усы. Все остальное гигантская опухоль, мешающая нормальному функционированию даже искусственных органов. Это нечто, разобранное по пяти контейнерам заживо, соединенное трубками и проводами в отвратительную мясную пентаграмму, и оно все еще как-то цепляется за жизнь. С этим невозможно примириться, с этим невозможно идентифицироваться!       В ответ на такую информацию ни у кого не нашлось слов — лишь тяжкие вздохи, самых разных оттенков, в которых сливались удивление, отвращение, отрицание и даже страх. Только Роуз, безмолвный идеально подготовленный исполнитель, встретила информацию абсолютно сдержанно. Но и Доминик помнил, что должен сохранять хватку. В конце концов, в чужих снах увидишь и не такое.       — В окружении Роберта есть кто-то более-менее понимающий, взывающий у него доверие? — продолжил он прояснять картину.       Александр задумался, гладя пальцами подбородок:       — Разве что Гебер, так сказать, личный наставник Роберта Хоулроу. Почтенный и скромный алаказам.       — Допустим, я внедрюсь в «Хоулроу Костс», — включился в рассуждения Имс, — изучу все повадки этого Гебера и на первом уровне исполню его роль, подкину материал — и на уровне глубже проекция Гебера возобладает. Роберт сам себе подкинет идею, если захочет следовать за «названным отцом».       — Это если он обычный невротик, а если нет? — вклинился Атрюр, он снова был встревожен. — С таким-то отцом! И при этом без матери. Если в жизни нет «хорошей», то возобладает фантазия о «плохой», а это почва для психоза…       — Тогда воспользуемся механизмами паранойи и переключим враждебность с отца реального на отца названного, — озвучил примерную схему, которой приходилось пользоваться прежде, Доминик. — Отношения с истинным отцом всегда будут важнее.       — Эй, меня позвали сюда строить, а не рушить, — Адриан Сартр был небывало мрачен. — Этот кадабра, Роберт… Александр, ты сам описал его как довольно простого парня, а не врага народа. Не слишком ли жестко будет лишить его единственных адекватных отношений в его жизни?! Я бы после такого на весь мир озлобился.       — Но это даст ему повод хотеть изменить свою жизнь! — твердо отметил Доминик. Картина почти сложилась. — Он может захотеть получить новый шанс. Как получил его Моррис Хоулроу, когда его, подопытного «Р-инкарнации», освободил и спас первый мьюту. Но чтобы не стать отцом, Роберт должен воспользоваться своим шансом иначе.       — И это значит: «Я разделю отцовскую империю»? — полюбопытствовал Юсуф.       Артюр снисходительно улыбнулся:       — Такую идею он либо сразу отвергнет, либо его затопит тревога, и да здравствует паранойя! Нужно что-то глубже. «Я убью своего символического отца и смогу примириться с отцом настоящим». Это, разумеется, нужно перефразировать, но идея должна быть эмоциональной, полной энергии психических влечений.       Дроузи умолк и принялся задумчиво жевать ломтик маракуйи.       — Если я верно понял, — допив практически махом янтарно-желтый коктейль до последней капли, решил включиться в поиск вариантов Адриан Сартр, — в этой всей человеконенавистнической идеологии есть культ силы. Может, попробовать что-то такое: «Мой отец хотел бы, чтобы я был мужественным, а значит сам принимал решения»?       — Возможно, — сдержанно поддержал его Имс.       — Нам нужно что-то понадежнее, чем возможно, когда на кону здоровая психика! — потребовал Артюр. — Мы рискуем собой!       Имс откинулся на стуле, достал из кармана маятник и ударил им по краю пустого бокала, извлекая жалобный и протяжный звон. Молодой гипно запрокинул голову и тихо затянул древний абраксианский напев. Его голос с каждой строчкой набирал силу, его крещендо и вибрато будто втягивали слушателей в забытый, пугающий, но дарующий силу ритуал. Периодически он снова ударял маятником по тонкому стеклу. Имс пел завораживающе и надрывно, так, как умеет петь только гипно, и Александр, владеющий старой версией языка экстрасенсов, стал медленно покачивать головой, словно кивал, соглашаясь с каждым заклинающим словом.       Другие экстрасенсы, присутствовавшие на собрании, лишь условно догадывались, телепатически ловя обрывки его мыслей, о чем была эта старинная песня, и Артюру она не понравилась. Однако алаказам сдержался и промолчал. Подводя итоги обсуждения, Твоми передал ему право окончательно доработать план, и он сделал это, определив в согласовании с Домиником для каждого уровня сновидца — хозяина сна, который не сможет пойти дальше, и проводника — оператора «Коллективного сна», специалиста, регулирующего подключения и настройки, чьи мысли кому необходимо транслировать. Для входа на первый уровень сна аппаратуру должна была настроить Роуз Пале, а выступить сновидцем предстояло Юсуфу. Местом сна должен был стать город, похожий на Экватор-Сити и другие мегаполисы Объединенной Гвианы. Задачей на этом уровне было поднять эмоции: «Отец всегда недоволен мной». Предполагалось, что Роберт бросится в поиск хорошего отца, и найдет его не в Гебере, а вдохновится фигурой Максимилиана Твоми. Вход на второй уровень в качестве проводника мог обеспечить Юсуф, сновидцем был определен Артюр. Планировалось, что действие развернется в парадоксальном отеле — Адриан Сартр, проектируя уровень, называл его для себя «Относительность». Здесь предстояло подкинуть дров в огонь конфронтации и напомнить Роберту о беспомощности его отца. Тому могло послужить предательство Гебера. Ожидалось укрепление разворота Роберта Хоулроу от сподвижников отца к Максимилиану Твоми и зарождение убеждения: «Отец хочет, чтобы я был мужественным и самостоятельным». Обязанностью Артюра стало погрузить команду на третий уровень, где в роли сновидца окажется Имс. Для проектирования этого уровня Александр Твоми показал Адриану Сартру кое-что из извлеченной памяти Нэша, очевидно, для того, чтобы объект поместил здесь в сон своего отца. Сартр построил целую крепость, затерянную среди лесов в заснеженных горах, у нее было то ли семь, то ли только шесть башен. Еще один парадокс. Для внедрения здесь предстояло применить тяжелую артиллерию: «Отец не хочет, чтобы я был им». Фактически это был эрзац заботы и любви — только в таком виде они были доступны Роберту, и ожидалось, что объект за них ухватится. Финальным этапом стало бы создание на месте символа, чтобы все закрепить. Чем глубже происходило погружение, тем больше было времени в запасе, и на третьем уровне работа могла растянуться на недели, а то и месяцы — чтобы проникнуть в крепость, предстояло ввязаться с проекциями в настоящую войну. В реальности же, учитывая, как с сновидениях работает сгущение, на все требовалось десять часов. У Александра Твоми уже имелись сведения о том, что Роберт Хоулроу, налаживая сотрудничество с Африкано-Австралийским Альянсом, каждые две недели летает в Канберру и обратно спейсплан-линиями «Savouè». Мьюту купил эту транспортную спейсплановую компанию, эксплуатирующую самые надежные челноки, и тут же объявил инспекцию, из-за которой было отменено большинство рейсов в восточном направлении. У Роберта не оставалось иного выбора помимо маршрута с остановкой и дозаправкой через Гавайи, полет по которому точно длился десять часов и не меньше.       Перед работой оставалось время для сна. Для особенного сна. Доминик не был уверен в том, что поступает правильно. Но если самоанализа и самоубеждений недостаточно? Если есть возможность попытаться сделать что-то, чтобы стать в этом деле чуть надежнее? Формально Твоми назначил самого себя лидером, но на самом деле Доминик должен был вести в сон других. Доминик, практически все они даже не догадываются, насколько ты для них ненадежен!       Гипно вошел в знакомый лифт и выбрал ехать вниз. В белый подвал, обставленный как светлый гостиничный номер. Но свет солнца, льющийся там из нарисованных окон, являлся на деле холодным и искусственным. Доминик вышел из лифта, осторожно переступая по исцарапанному паркету между осколками разбитого торшера. Впереди на полу лежал растрепанный букет пионовидных маков, темно-вишневых и белых. Молли сидела спиной к входу, забравшись с ногами на изящный диван. Доминик замер, и она обернулась. На ней был незабвенный черный вечерний комбинезон, золотые заклепки были рассыпаны по ткани на груди, как звезды по небу. Взгляд Молли был мучительно печален.       — Почему ты лишил меня настоящего света?       Доминик чувствовал слабость в ногах, он терял самообладание. В уголках глаз снова щипало. Гипно сжал кулаки так, чтобы ногти впились в кожу на ладонях до боли. Он должен был помнить, для чего он здесь.       — Ты знаешь, почему, Молли, — ответил он.       Она вскочила и бросилась к нему, ступая прямо по осколкам стеклянной вазы для цветов.       — Ты же хочешь быть со мной! Ты знаешь, как меня найти. Ты знаешь, что нужно делать, — Молли схватила Доминика за плечи. — Ты помнишь, как делал мне предложение, что ты мне подарил?       Он запустив пальцы в ее гриву, убирая пряди назад, и ласково коснулся ее уха, глядя на серьги в форме «ловцов снов».       — Конечно, я помню.       Доминик сам сделал для нее эти серьги, из медной проволоки и янтаря. Молли нежно улыбнулась:       — Ты сказал, что тебе снилось…       — Что мы состаримся вместе, — продолжил фразу он. — И я хочу удержать…       — Этот сон, — договорила за него она. — Это еще возможно, Доминик.       Гипно прикусил губу до крови.       — Я не могу.       — Доминик, прошу. Отгадай мою загадку.       — Нет, — он замотал головой и попытался отступить назад, выскользнуть из пленяющих объятий сирены, но Молли следовала за ним.       — Представь, ты ждешь поезда, — настойчиво говорила она. — Поезда, который увезет тебя очень далеко. Ты знаешь, куда хотел бы поехать, но, куда увезет тебя поезд, не знаешь. Но тебе это и не важно, и ты можешь сказать, почему…       — Нет! — Доминику пришлось оттолкнуть ее. Он понимал — она теснила его к лифту. — Нет!       Молли оскалилась в обиде и ярости. Она схватила с пола самый крупный осколок, замахиваясь им, хотя стекло тут же начало резать ее ладонь. Она не замечала ни боли, ни капающей на паркет крови.       — Ты обещал мне! — кричала Молли. — Обещал, что будешь рядом!       Доминик запрыгнул в кабину лифта, закрыв решетчатые двери прямо перед ней, но она со всей силы метнула в него осколок…       И он проснулся. Гипно ожидал, что останется в одиночестве в своей гостевой комнате замка Твоми, в разложенном кресле возле журнального столика, на котором стоял кейс «Коллективного сна», однако в дверях перед ним стоял Сатир, переодетый в светло-серую атласную пижаму.       — Ты что, сам заходил в сон? — недоуменно пробурчал еще сонный Адриан Сартр.       Доминик облизал губы, чувствуя на языке вкус крови. Его рука машинально обшаривала карманы рубашки, дрожащие пальцы никак не могли схватить металлический волчок.       — Сейчас, сейчас, — еле слышно прошептал гипно.       Сатир не собирался уходить:       — Ты кричал. «Нет! Нет!». У тебя все в порядке?       Доминик поднял раскрытую ладонь, пытаясь попросить его подождать.       — Сейчас, Сатир. Я должен кое-что…       Он наконец-то сжимал волчок в ладони. Гипно наклонился к журнальному столу и раскрутил волчок. Он смотрел на танец дервиша, нервозно потирая ладони, прикусив губы, чтобы случайно не начать произносить в слух мольбу «Не падай, не падай…». Однако волчок замедлил свое изящное вращение и повалился набок. Доминик раскрутил его еще раз, рука его предательски дрогнула, и волчок скатился со стеклянной поверхности столика. Гипно поднял его и раскрутил в третий раз и лишь затем смиренно вздохнул.       — Это… — он нехотя посмотрел на Сартра, понимая, что тот не оставит его без объяснений или пожелает выйти из игры, не получив их, — тестирование реальности, профессиональный навык для тех, кто часто имеет дело с чужими снами. Во сне он вертится… и не падает.       Адриан Сартр смотрел на Доминика обеспокоенно и сурово:       — Хотелось бы услышать другое объяснение.       Гипно отключил провод и инфузионную трубку от разъемов психософта возле левого уха и закрыл кейс с аппаратом.       — Только так я могу видеть сны, — признался он.       Сатир подошел ближе, задумчиво прищурившись и потирая ладонью шею:       — Может, именно ты сможешь дать мне ответ, на один весьма давний вопрос. Почему это так важно — видеть сны? Ну, не беря в расчет физиологию… Признаться честно, я в свое время думал, что это уж точно не нужно тем, кто способен питаться чужими снами.       Доминик усмехнулся:       — Для нашего вида сноедство — это способ восполнить психическую энергию, а поглощение снов лишь побочный эффект. Мы только смотрим чужие сновидения, когда учимся насылать на других сон и управлять им, так что, по сути, это телепатия. А поглощение энергии, стирающее чужие сны, больше нужно молодым, и эта способность никак не дает нам привилегии не спать. Сейчас эти факты известны, и все равно все не так просто — мало кто готов доверить нам свои сны, опасаясь, что они будут съедены. Лишь психиатры и психотерапевты еще имеют возможность зачитываться снами. Прочие гипно и дроузи фактически постоянно читают друг друга или получают подачки в виде кошмаров от своих знакомых и друзей… Размышляя над этим, я сам как-то задался вопросом: зачем нужны сны? Почему за них так опасаются? Почему даже тем, кто не относится к сновидениям серьезно, так редко хочется их забыть? А потом, — он отвел глаза и потер брови, пытаясь отвлечься от накатывающей боли, — потом случилось то, что дало мне ответ. Я почувствовал, я понял: мне нужны мои сны, теперь всегда нужны! В моих снах мы с Молли все еще вместе. В моем случае, хм, на радость Артюру, профессор Фрейд точно был прав: сновидение — это осуществленное желание… Ты понимаешь?       Адриан Сартр подошел еще ближе, но гипно так и не мог взглянуть на его лицо. Он чувствовал спиной, что этот человек готов был поддержать его, но не мог позволить себе ухватиться за его протянутую руку. Не мог переступить через себя. В чем? В цеплянии за прошлое или в нелепой иррациональной зависти к Сатиру, который прямо сейчас был тем, кем Доминик перестал быть, возможно, бесповоротно? В невозможности поверить, что его, опустошенного, поймет и поддержит тот, кто окрылен любовью? Но ты же выбрал жизнь, Доминик, разве нет?       — Молли Капгра, твоя жена, — проговорил Адриан. — Это ведь был ее образ — убившая меня проекция?       — Ее не должно было там быть, — сознался гипно севшим голосом, полным сожалений. — Мои сны о ней — тюрьма из воспоминаний. Я укрепляю ее каждый день.       — Ох, Дом, — Сатир схватился за голову, — я еще не все понял касательно этой работы, я сам простой художник, а Дайана — моя неземная, исполненная жизни муза, и я хочу в здравом уме вернуться к ней и снова видеть ее улыбку. Ты же не погубишь нас?       Доминик собрался с силами и посмотрел человеку в глаза:       — А я беглец, преследуемый международными органами правопорядка, я хватался за всякую противозаконную работу, чтобы спастись от них и выжить. Так я становился лучшим в этом деле, изобретал свои трюки, но вместе с тем наживал себе все больше врагов в лице рвущихся к власти корпораций. Я же воровал и перепродавал их данные. Звучит как дрянная гарантия безопасности, но я убежден, что все это не грех в сравнении с тем, что… Ты читал что-то об этом деле или слышал? Они убеждены, что я убил Молли, — он умолк, глядя на Сартра и не понимая, как изменились его эмоции — тот встретил откровенность Доминика хладнокровно.       — Спасибо, — добавил гипно. — За то, что не спрашиваешь, правда ли это.       Сатир смотрел на него неотрывно, требовательно:       — Как ты загнал себя во все это, Дом?       — Молли была психотерапевтом в «Ген. Супериор». Это была ее идея, которую она вместе с другими коллегами нашего вида предложила Виктору и Лейле Твоми — использовать свои способности управления чужими снами, чтобы лечить психозы. Речь не о том, что все гипно издавна умеют делать: облегчить с помощью сновидений душевную боль, высвободить подавленные чувства… или, напротив, усугубить состояние — конечно, мы способны и на это, подливать масла в огонь боли даже проще. Но речь шла о чем-то качественно, совершенно другом — о полноценном лечении тяжелых психозов! В идеале, без фармакотерапии, без долгой боли психического сопротивления. Но, когда в рамках экспериментальной программы психотерапевты гипно начали вторгаться в сны своих пациентов, оказалось, что они недооценили то, с чем там столкнутся, в каких мирах окажутся, и что в этих бредовых снах будут делать с ними проекции! Одно дело наслать сон или превратить его в кошмар, совсем другое — пытаться через сон менять психику. Мир сновидца — это мир его всемогущества, в котором он не станет терпеть вторжений. Добавь к этому тот факт, что психика сновидца поврежденная или несдерживаемая. Сразу стало ясно, что это дело не для одного. Понадобилось нечто другое, способ входить в сон не поодиночке, а еще лучше — приводить пациента, так сказать, на свою территорию. Тогда-то Лейла Ла Флер и открыла доступ к секретно сохраненным разработкам «Лисандр Лабс» — там пытались воспроизвести и усилить способности экстрасенсов с помощью технологий, и во многом добились успеха. Виктор Твоми сначала был разъярен. А потом понял и принял то решение, что предпочла Лейла. Вместе с Молли и этими технологиями они создали «Коллективный сон».       — Преступления в чужом разуме появились тогда же? — уточнил Сартр.       — Отчасти. Недобросовестные коллеги и прежде не брезговали использовать свои способности, чтобы что-то украсть у богатых и безумных пациентов, да и не только у них. Видишь ли, сначала «Коллективный сон» был мечтой. Чудом, о котором больше всех мечтали именно гипно. Да, для нас обыденность читать сны, обмениваться снами, играть ими, но даже среди нас еще никто никогда не мог видеть общий сон! Один на двоих… И пока кто-то наслаждался этим чудом и ставил психические опыты, находились и те, кто нашел, как извлечь из этого выгоду, так что технология обречена была стать исключительно для служебного, медицинского использования, — Доминик покачал головой: — Молли никогда бы не сделала чего-то преступного, и все же она нарушила правила.       — Она пригласила тебя в общий сон? — догадался Адриан.       — Да, — подтвердил гипно. — В свой мир, и мы его исследовали! Продвигались все глубже. Я помогал ей экспериментировать с многоуровневыми снами, такими, какой придется построить сейчас. Ее вел азарт психоаналитика. Мы еще тогда не знали, что в самой глубине можем потерять способность отличать сон от реальности. Пятьдесят лет там мы строили свой мир. Целых пятьдесят лет! Мы прожили жизнь и состарились вместе. Мы ощущали себя богами, но… Этот мир, эта жизнь не была реальной, в ней невозможно было остаться, и чем ярче она была, тем больше я ее ненавидел. Я хотел ее потерять, как можно раньше, пока она не стала слишком соблазнительной, чтобы боль от ее потери меня просто уничтожила! Не знаю, поймешь ли ты, но мне кажется, ни один художник не хочет написать совершенную картину — ведь она отберет у него способность творить. А Молли… она спрятала от себя правду, которую предпочла забыть. Чтобы не омрачать для себя жизнь в этом мире сна, она спрятала это, — Доминик показал Сатиру волчок. — Это она придумала так проверять реальность. А, спрятав его, забыла о своем изобретении, о мере безопасности, важность которой когда-то на работе она старательно доносила до других. И потому… дыра бессознательного, место, до которого мы спустились, стала ее реальностью. Проснуться после стольких лет — как начинать заново жить. С Молли было что-то не так… но она не признавалась. Со временем я понял: после пробуждения Молли стала одержимой. Ее психика была поглощена одной идеей, простой до безумия идеей: что ее мир нереален. Что ей нужно проснуться. И что для того, чтобы вернуться домой, мы должны убить себя.       — А ваши дети? — спросил шокированный Адриан.       Голос Доминика дрогнул, и все же он продолжил исповедь:       — Молли смотрела на них и думала, что это проекции. Она не верила мне, я не мог ее убедить, из нас двоих она считала себя специалистом по психическому здоровью и безумию. Она придумала план, на нашу годовщину. План двойного самоубийства. Я тогда снял нам номер в отеле «Шафран», лучший номер, во всех смыслах на высоком уровне, почти что на высоте птичьего полета. Я вышел за букетом, особенным букетом для Молли — маки, символы античного божества снов — а когда я пришел… то не застал ее в номере. Там все было перевернуто, на полу я нашел волчок. Окно было распахнуто. И тут я увидел ее. Сидящей на подоконнике в окне здания напротив, над банком. Здания банков сплошь покрыты «темными» излучателями, я не смог бы подхватить ее, используя телекинез! Молли все продумала. Она требовала, чтобы я прыгнул вместе с ней. Помню каждое ее слово: «Если я прыгну одна, у тебя заберут детей. Я отправила в прокуратуру письмо, написала, что боюсь за свою жизнь. Что ты угрожал нас убить».       Адриан Сартр присел.       — Зачем она это сделала?! — пораженно спросил он.       Доминик держался из последних сил. И все же ему пришлось смахнуть выступившие слезы. Рана не заживала, как он ни пытался сам себя исцелить.       — Молли считала, что спасает меня, — отвечал он через силу, тихо и сбивчиво, — что мы вернемся домой, вместе, к нашим настоящим детям. Она любила меня… И все равно она прыгнула! Знаешь, Сатир, то, что она была в здравом уме, подтвердили трое ее коллег. Чтобы не бросить тень на профессию. И на расу, о гипно и так до сих пор ходит столько нелестных предрассудков. Может, потому в настоящее время столь многие из нас пытаются стать врачевателями душ… У меня не было возможности ничего ни объяснить, ни доказать! Я был разбит, я паниковал… Мне пришлось бежать. А мои дети, мои милые Джейми и Фелиция — я даже не успел взглянуть на их лица в последний раз, в тот солнечный день, когда они беззаботно резвились в саду. И теперь я рискую всем за шанс снова увидеть своих детей.       Адриан Сартр вздохнул и положил руку ему на плечо.       — Любовь опасна, она заставляет играть со смертью… — проговорил Сатир задумчиво. — Вот и я оказался здесь. Но твоя жена, она загнала тебя в ловушку, где ты не мог спасти ни ее, ни себя, это не по-взрослому. Думаю, останься она в живых и осознай расклад — была бы рада, что ты выбрал жизнь. Она ведь тебя любила.       Доминик стиснул зубы. Человек был прав, но рана уже давно так сильно не болела, как теперь. Правильно ли ты сделал, Доминик? Ты услышал нужные слова, пусть этот человек и не все знает, а ты не можешь ничего ему ответить! Ничего, главное помнить, для чего ты начал все это.       Адриан Сартр еще раз молча похлопал гипно по плечу и отправился в свою гостевую комнату.       А на следующий день Александр Твоми сообщил команде о смерти Морриса Хоулроу. Завершились последние приготовления, и вскоре все они оказались на борту челнока. Имс, Атрюр и Юсуф заняли места ближе к Роберту Хоулроу. Александр взошел на борт последним и сел в самом хвосте. Роуз Пале принесла всем воды, в которую заранее вмешала безвкусное и бесцветное снотворное. Наготове у нее уже был настроенный нужным образом «Коллективный сон».       На первом уровне сна, на дождливых улицах Объединенной Гвианы поначалу все шло по плану. Роберт Хоулроу сел в воздушное такси, которое сбил беспилотник, якобы угнанный абраксианскими радикалами. Однако когда команда попыталась перехватить его на земле, завязалась настоящая мясорубка. За Робертом откуда ни возьмись прибыли несколько аэрокаров, из которых высадилась толпа вооруженных до зубов, обученных головорезов. Доминик ожидал, что все повернется так: психика этого кадабры была обучена защищаться бессознательно. На этот случай они и подготовили козырь в виде «проекции» Максимилиана Твоми, который остановит перестрелку и убережет самого Роберта от ранений. Александр, изображая первого мьюту, лишь делал вид, что использует свои силы — во сне это обычно невозможно, но в то же время психика сама дорисовывает остальные детали. Он вышел на перекресток и, раскинув руки, остановил стрельбу, а остальные участники его команды, одетые как абраксиане-бунтари в черных масках с синими узорами, схватили Роберта и посадили его в старый фургон, бывший некогда просторным домом на колесах с мощной звукоизоляцией кузова. Все окончательно разрушил пронесшийся прямо посреди улицы поезд. «Изумрудная стрела», сверхскоростной джорджтаунский экспресс, в целом, вписывающийся в атмосферу созданного сна, однако его никак не должно было быть там! Мьюту поспешил запрыгнуть в фургон, который уже сворачивал в сторону. Лишь после шальных петляний по улицам с аварийными ситуациями и перестрелками с проекциями, когда фургон заехал в гараж, откуда позже должен был выехать на мост, стало ясно, чем обернулась внезапная помеха. На белом со стальным отливом пиджаке и сиреневой рубашке Александра Твоми проступало яркое, как цветок мака, пятно крови.       — Нет, нет, нет, нет, нет, — забормотал Артюр, подхватывая его под руку и усаживая у стены. — Проклятье! Как его могли ранить?!       — По соматической встречности, — предположил Доминик. — Если в момент сна возникает боль в реальной жизни, она становится ранением в сновидении. У Вас что-нибудь болит в последнее время, мистер Твоми?       Мьюту оскалился от боли:       — Бич моего рода, межреберная невралгия. Но сейчас по ощущениям у меня пробито легкое — мне теперь до конца здесь быть с этим?       — На следующих уровнях боль ослабнет, но не кровотечение, — пояснил гипно. — Нам придется ускориться, а Вам постараться не умереть. Мы использовали снотворное и мощные смеси, так что, если попробуете застрелиться, Вас не выбросит из сна — Вы провалитесь в дыру бессознательного. То же самое в случае смерти от кровопотери.       — «Дыра бессознательного»? — переспросил Твоми, напрягая память и одновременно борясь с острой болью в груди. — Из отчетов Молли Капгра я плохо понял… Чье бессознательное?       — Оно общее для всех. Бесконечно далекое от реальности царство бушующих влечений, безграничный предел, где размываются все границы, не только границы сна. Там практически невозможно осознать себя. Вы застрянете там.       Александр нахмурился, его лоб изрезали глубокие складки:       — Я ничего не понял. Надолго там можно застрять?       — До конца действия снотворного, — встрял в разговор Артюр, — но бессознательное не знает времени! Годы, десятилетия, века, может, и вечность — вернуться оттуда, не потеряв полностью разум, будет практически нереально.       Твоми гордо вскинул голову:       — Говорить «нереально» не в правилах мьюту.       Имс обеими руками схватился за голову и нервно рассмеялся:       — Вашу ж мать! Объясните ему, кто-нибудь. Он, видите ли, мьюту! — вскричал гипно-имитатор. — Да если мы уроним его в дыру бессознательного, мы поставим под угрозу весь мир! Охуеть! Остается надеяться, что у него нет склонности к шизофрении.       Артюр встал перед ним, одарив осуждающим взглядом:       — Александр первый из них, кто родился не в холодной лаборатории. У него есть шанс!       — Хватит ставить диагнозы, а просто дайте аптечку! — потребовал Твоми, собрав покидающие его силы.       Доминик выполнил его просьбу, мьюту расстегнул рубашку и принялся кривой иглой зашивать рану.       — Тебе помочь? — предложил Юсуф.       Александр отмахнулся:       — Знаешь такое выражение, Юсуф: «хочешь сделать хорошо — сделай это сам».       Дроузи улыбнулся во все зубы:       — Вот что как раз в правилах мьюту.       Имс тем временем не унимался в своем негодовании.       — Этот Ваш человек — с чего мы ему доверились? — указывал он на Адриана Сартра. — Ушастый, какого хера ты пустил экспресс посреди города?       Доминик напрягся. Не хватало только обсуждать это! Только не сейчас, не на этом уровне, когда времени так немного, а бессознательное объекта лютует! Адриан же сохранял невозмутимость.       — Эй, это отрезало путь его охране, — неожиданно сказал он, — по крайней мере на время! Так что успокойтесь, а я должен кое-что обсудить с мистером Капгра.       Он переглянулся с Домиником, тот кивнул, пока не понимая, что задумал Адриан. Тот отвел его подальше, за фургон и положил руку ему на плечо.       — Пока я побуду для них негодяем, — объяснил он свое заявление, — но решай сам, Дом, когда они узнают о твоей неудаче.       — Ты понял, что проекция, гнавшая поезд, моя? — гипно не мог поверить, ведь Сартр не знал, он не должен был догадаться.       — Я просто уже видел в твоем сне то, чего там не должно было быть, Дом. Пусть я не знаю, что это значит — и не хочу знать, раз уж после откровенной беседы все стало хуже. Я лишь прошу тебя: не погуби всех нас! — он выдержал паузу, задумчиво оглядываясь. — Алаказам, который работает с тобой, Артюр — он ведь понимает в психоанализе, он не мог бы тебе помочь?       — Нет, — отрезал Доминик.       — Почему?       — Он меня осуждает. Слушай, Сатир, я поражаюсь твоему мужеству принять это, потому скажу тебе честно. Да, я не могу знать, как будет дальше, но я знаю, что чем глубже, тем выше ставки. И чем глубже мы идем в Роберта Хоулроу, тем глубже идем и в меня. Я не знаю, имею ли право просить тебя ничего не спрашивать и просто быть рядом, быть на одной стороне… Но десять часов полета — здесь неделя, и за неделю здесь мы все будем убиты. Или даже раньше. Тогда мы все застрянем там, в дыре. У нас лишь один выход — продолжать.       Адриан по-дружески улыбнулся и кивком головы позвал его вернуться к остальным. Как только ему удавалось понимать все это и рассуждать так правильно в контексте данной ситуации? Может, какая-то тонкая интуиция художника, но Доминик сейчас назвал бы его настоящим подарком от Александра Твоми.       За фургоном стоял Имс, раскинув руки в притворной радости:       — Кто вернулся! Вот, Артюр, теперь пора бы уже встряхнуть твоего сородича — у него тоже глаза печальные.       — Заткнись и готовься, Имс! — с вызовом ответил алаказам. — У тебя не больше часа.       Доминик и Артюр надели маски и залезли в кузов фургона. Гипно сорвал мешок в головы Роберта Хоулроу. Кадабра был весьма напуган тем, что попал в руки фанатиков, как ему казалось, но достойно пытался этого не показывать. Артюр ставил ему вопросы, создавая легенду: у их организации есть свой агент в офисе Морриса Хоулроу, он знает про секретный сейф в кабинете, открыть который сможет только Роберт. Так якобы сказал им Гебер, которого они тоже взяли и пытали уже два дня. Тем временем Имс перевоплотился в измученного Гебера, и Доминик привел его к Роберту, который просил дать ему возможность поговорить с наставником. Артюр присел на корточки в углу, следя за их беседой.       — Гебер, чего они хотят? Я ничего не знаю о сейфе! — сокрушался Роберт Хоулроу.       — Моррис сказал мне, — страдальчески отвечал ему, держась в образе, Имс, — что после его смерти только ты сможешь открыть этот секретный сейф. Там нечто очень ценное, его подарок тебе.       Кадабра улыбнулся, вперив в пол взгляд, полный душевной боли:       — Единственный, за всю мою жизнь. Что же это может быть?       — Его новое завещание, — сообщил «Гебер». — Не удивляйся, оно аннулирует прежнее и разделяет компании в составе «Хоулроу Костс». Конец энергетической империи, какой мы ее знали. Думаю, твой отец верил, что ты можешь сам построить нечто свое…       Роберт глянул на седого алаказама так, словно тот издевался:       — Перед смертью отец позвал меня. Он едва держал голограф, но вывел надпись, всего одно последнее слово. Знаете, какое? «Разочарование»!       — Не факт, что это о тебе, — неловко попытался успокоить его «Гебер». — Все это тебе может быть непонятно, но он заботился о тебе. По-своему.       Очная ставка оставила Роберта Хоулроу в дурном расположении духа и недоверии, как и ожидалось. А не получив от него код к сейфу, который он сознательно не знал, абраксианские радикалы озвучили предположение, что кадабра знает код бессознательно, снова накинули на него мешок и подключили его к «Коллективному сну». Команда разместилась в фургоне, Юсуф сел за руль, кейс аппарата, который ему предстояло включить, лежал на соседнем сидении. Учитывая подготовленность бессознательного Роберта, предстояло пересмотреть план, но времени было немного — столько, сколько понадобится, чтобы фургон выехал на мост, с которого Юсуф свернет в нужный момент, чтобы осуществить выброс из сна. Когда проекции объекта были готовы порвать любого вторгшегося на куски, вариантов оставалось не густо, да и сам сон становился все более и более нестабильным. Доминик редко прибегал к плану под кодовым названием «Мистер Чанс», ведь это значило дать понять объекту, что он спит, и настроить его против собственного бессознательного. Огромный риск. Кто-то должен был отвлечь Роберта, хотя бы для начала, чтобы Доминик смог приблизиться к нему. Имс решил, что это снова сможет сделать мьюту, но не сам, чтобы Роберт не вникал в детали и образ остался размытым, без конкретики, лишь напоминанием про Максимилиана Твоми. Имс собирался подсобить ему, приняв образ Алкида Никополидиса — он достаточно следил за деятельностью этого известного астрофизика, чтобы быстро вжиться в роль и сыграть короткий спектакль.       Погрузившись на второй уровень, Роберт Хоулроу оказался скучающим в ожидании у стойки в лобби отеля «Относительность», где строгий интерьер играл контрастами, а пол воссоздавал картину Эшера «День и ночь». Помещение было почти пустующим. В дальнем кресле сидел мьюту, поглощенный чтением книги с темно-зеленой орхидеей на обложке. Рядом с Робертом у стойки поигрывал электронным ключом, перебрасывая его между пальцами, усталый алаказам, в котором кадабра узнал знаменитого Алкида Никополидиса.       — Пятьсот пятьдесят лет мы смотрели на небо и не знали, что Бетельгейзе уже погибла, — задумчиво молвил Алкид. — Так ли реален наш мир, как мы привыкли думать? Впрочем, Вам, кажется, новости науки не особо интересны.       Роберт вздохнул, не зная, что ответить. Тут он заметил, что к нему направляется рослый светлоглазый гипно в строгом деловом костюме.       — Мистер Хоулроу. Я мистер Чанс, — представился гипно и протянул Роберту руку, — шеф Вашей охраны здесь.       — В отеле? — удивился кадабра.       — Нет, это весьма особый вид безопасности — неприкосновенность бессознательного, — «мистер Чанс» понизил голос до шепота. — Я пришел защитить вас от Ловца Чужих Снов. Он снова в деле. И идет за Вами.       Роберт стал растерянно оглядываться. Мьюту в дальнем углу лобби встал и быстро ушел, едва сдерживая приступ кашля. Алкид Никополидис тоже куда-то пропал. У входа и на лестницах стояли, шли, переговаривались люди и экстрасенсы, но Роберт мог бы поклясться, что прежде их здесь не было. Доминик про себя отметил, что Адриан и Артюр беседовали, стоя на лестнице на пути к нужному номеру.       — Что ему может быть нужно? — тревожно спросил кадабра. — План развития энергетики, нефтепровод вдоль всего восточного побережья Африки?       Гипно пожал плечами:       — Вам виднее. Но если уж привлекли его и откопали запрещенный метод входа в чужую голову, возможно, это более… личное.       Кадабра взял себе холодной фруктовой воды — комплимент для гостей «Относительности». Он отпил и поставил стакан на стойку, почувствовав, что она задрожала. Напиток едва не расплескался.       — Изменения гравитации, — указал на это «мистер Чанс», — Вас учили замечать это. Все это нереально. Примите тот факт, что Вы во сне — и я защищу Вас. Проверьте себя, вспомните, чему Вас учили. Как Вы приехали в отель?       Глаза Роберта бегали — определенно он не помнил. Он лихорадочно обшарил карманы, нашел в одном из них электронный ключ и уставился на него так, словно видел впервые. Доминик знал: кадабра действительно видел его впервые, этот ключ вложил в его карман Имс в образе Алкида Никополидиса.       — Что было перед этим сном? — продолжил ставить проверочные вопросы гипно. — Что Вы помните?       Глаза Роберта широко открылись, он в шоке прикрыл рот ладонью.       — Генгар пощади меня, нас похитили! — осенило его. — Мы… в кузове фургона! Отсюда изменения гравитации! Это как-то связано с сейфом… Да, с сейфом. Они хотят это украсть, шифр. Вы моя проекция, помогающая проекция, так, мистер Чанс? Вы спасете меня?       — Вы сказали «нас»? — переспросил Доминик.       — Со мной был Гебер.       — Вас схватили вместе или он уже был там? Вы понимаете, что это может значить, мистер Хоулроу?       Кадабра снова испуганно осмотрелся:       — Он здесь! — заметил он Гебера, входящего в отель.       — Отлично, — ободрил его «мистер Чанс» и поспешил отвести в сторону, к лестнице, пока наставник не успел его заметить. — Пойдемте отсюда. Мы проследим за ним.       Про себя Доминик порадовался — Роберт начал подозревать Гебера, точно так, как нужно.       Проекция Гебера тем временем направлялась в номер, электронный ключ к которому Роберт Хоулроу обнаружил в кармане своего пиджака. Доминик и Роберт шли следом. Пока Гебер открывал дверь, Доминик достал пистолет и повалил его прямо на пороге.       — Стоять! Держите его, мистер Хоулроу, — наказал он и передал кадабре пистолет, — я должен обыскать номер.       Гипно открыл шкаф и вытащил на пол массивный серебристый кейс «Коллективного сна».       — Вы знаете, что это значит, — сказал он Роберту.       Кадабра недоумевал:       — Мы ведь и так во сне.       — Он собирался погрузить Вас в еще более глубокий сон. Вам тяжело разочаровываться, я понимаю, однако это придется принять: Гебер работает на похитителей.       — Проклятье Духа Смерти на тебя! — разгневанно закричал Роберт на «своего наставника». — Почему?!       Старый алаказам с блеклой поседевшей шерстью оскалился:       — Из-за завещания в сейфе. Оно разделяет компании, составляющие «Хоулроу Костс». Эта империя — вся моя жизнь, я не дам тебе ее уничтожить!       — У меня есть выбор! — негодуя, воскликнул кадабра. — Я не отказался бы от наследства, зачем мне это?       Гебер продолжил издевательски ухмыляться:       — Чтобы перечеркнуть «разочарование». И бросить вызов себе, доказать, что ты можешь создать что-то сам. Твой отец всегда говорил: ты не стоишь всех его достижений, ведь ты не проходил тех испытаний, что выпали на его долю, ты жил на всем готовом!       Роберт шумно дышал, едва сдерживая ярость, его рука, сжимавшая пистолет, задрожала от напряжения. В нем вскипала глубокая кровная обида, боль унижения и накопленная годами злость. Еще капля — и он бы точно взорвался.       — Он может врать, мистер Хоулроу, — сказал Доминик, чтобы остудить его. — Мы должны узнать, что именно он скрывает, — гипно указал на «Коллективный сон»: — Сделайте с ним то, что он собирался сделать с Вами! Не волнуйтесь, я буду рядом.       Тут же гипно раскрыл кадабре, что рядом предстоит быть не только ему. Адриан и Артюр вошли в номер до этого, пока бессознательное Роберта не начало искать создателя сна. Они установили взрывчатку, чтобы осуществить выброс, впустили Имса и Александра и оставались ждать перехода на следующий уровень в комнате за дверью. Твоми зашел в ванную и долго пил воду из-под крана после очередного приступа кашля, однако это почти не помогало. Доминик выдал участников команды за охранные проекции. К счастью, Роберт мало вникал в его слова, ослепленный эмоциями. И если уж слова Доминика не охладили его, то это сделал третий уровень. Серая каменная крепость в снегах, под величественной горой. Там была сокрыта правда, которую они пришли узнать.       И вновь предварительно план был пересмотрен. Имс практически без подготовки прикинулся Домиником — примерять образ тех, кого он давно знал, гипно-имитатору было не сложно, и он не стал задавать вопросы, а моментально откликнулся на просьбу. Теперь именно ему предстояло вести вперед Роберта Хоулроу. Было решено, что Александр Твоми будет скрытно и на расстоянии следовать за ними, страховать, изредка позволяя Роберту заметить себя. Доминик же остался с Адрианом Сартром, на которого он теперь действительно надеялся. Им предстояло увести за собой большую часть проекций и обезопасить объект, главным образом от того, что рвалось из психики Доминика. Так команда, вступившая на новый уровень с первоклассным вооружением, в белых камуфляжах из армейского самоочищающегося и камуфлирующего смарт-материала, разделилась и двинулась к крепости. Не одни сутки для них прошли в долгой осаде, резне с рыскающими в лесу проекциями, пока над вершинами гор не раскатился гром. То была не гроза и не ветер — так в замедленном времени, с искажением ощущений, присущих сну, звучала музыка. Она играла в реальности, на борту челнока — музыка для синхронизации выброса на всех уровнях. То, что она раскатилась по небу над крепостью, означало, что у команды остался час: потом сойдет лавина.       Доминик и Сартр успешно заняли единственную бойницу, из которой было прямо видно седьмую башню. Сквозь оружейный прицел гипно наблюдал, как там по винтовой лестнице взошли к огромной сейфовой двери Роберт и Имс в образе «мистера Чанса». Александр Твоми тоже должен был быть там, но гипно не успел его увидеть. Серая тень проскочила перед башней, закрыв обзор. Молли! В полной экипировке, с оружием, она, спустившись на веревке, остановилась, как на крутом склоне горы, уперлась ногами в стену седьмой башни и сквозь бойницу собиралась стрелять.       — Ну же, Дом, — тихо процедил сквозь зубы Адриан Сартр, — я пустой. Ты должен ее снять.       Гипно мысленно проклинал себя, чувствуя растущую слабость во всем теле. Его руки снова начали дрожать.       — Я не могу.       — Тогда передай мне пушку, — Адриан все больше начинал беспокоиться, но Доминик не мог никак отреагировать. — Эй, она ведь не настоящая! А Роберт, кадабра, у которого впереди новая жизнь, существует!       Доминик не шевелился. А в прицеле видел Молли, сосредоточенную, выжидающую. Он жадно рассматривал ее, но видел только со спины. Как своих детей в тот роковой день. Зачем, Доминик? Неужели это разумно — ждать, что она обернется?       — Откуда ты знаешь, Сатир? — прошептал гипно. — Откуда ты что-то знаешь?       — После «Виртуального Макса» весь мир увидел, что никто, ни одна технология на свете не может воссоздать личность. Твоя память что, точна и беспристрастна? Такой была Молли?! Разве это — не ее черная тень?!       — Любовь сильна, как сон, — прошептал гипно, качая головой.       Он окончательно обессилел и уронил свое оружие. А в седьмой башне прозвучал выстрел. Следом за ним еще один. И Молли безвольно отпустила веревку и сорвалась вниз.       — О Абраксас…       Доминик хотел кричать. Но Адриан Сартр схватил его за плечи, встряхнул и потащил вверх, заставляя стоять на ногах.       — Эй, хватит, Дом! — требовал собраться человек. — Идем, идем! Нужно знать, что там случилось.       Сатир переживал не зря. Стоило торопиться — неизвестно, что они могли пропустить, пока придется прорываться в седьмую башню. Однако, видимо, их выстрелы были услышаны и не оставлены без внимания. Когда они оказались на грани критического положения, за ними пришел Александр Твоми. Он провел их в седьмую башню, где перед сейфовой дверью лежал раненый в грудь Роберт Хоулроу. Его раны были перевязаны, но кровь обильно проступала сквозь ткань повязки. Имс быстро отошел назад так, чтобы кадабра его не видел, и вернулся к своему истинному обличию.       — Мистер Чанс, — слабым голосом позвал Роберт, увидев Доминика. — Вас тоже? Мьюту… он пытался меня спасти… Я не понимаю, почему?       Гипно подошел ближе и присел возле него.       — Я не знаю, мистер Хоулроу. Проекция ведь Ваша. Может, его имя — это символ чего-то. Рода. Или идеи.       — Может, кто-то из вас… убьет меня — и я проснусь? — попросил кадабра с мольбой.       — Нет, мистер Хоулроу. Боюсь, Гебер подмешал в Вашу фруктовую воду сильное снотворное. Если Вы умрете здесь, то не проснетесь. Вы провалитесь в еще более глубокий сон, вспомните, чем это опасно. У нас один способ закончить все это — завершить начатое, — Доминик подозвал Имса, и они вместе взяли Роберта под руки, помогая ему встать и подойти к панели возле сейфа. — Вводите код. Держитесь!       — Но каким может быть код? — растерялся тот. — Хотя… мы же здесь… Номер Гебера?       Доминик кивнул, одобряя его стремление попробовать. Кадабра набрал цифры, и сложный замок ожил, он гудел и перестраивал свою конфигурацию так, словно пытался загипнотизировать пришедших, пока не застыл, что-то громко щелкнуло, и тяжелая сейфовая дверь бесшумно отворилась.       Из открывшегося помещения в башню полился слепящий белый свет. Когда глаза привыкли к нему, стало различимо, что оно представляло собой нечто вроде операционной с пугающим серым хирургическим столом в центре, накрытым блестящей самоочищающейся тканью с функцией терморегуляции.       — Я знаю это… — проронил Роберт, — но причем здесь…       Он рухнул на колени, и закрыл глаза. Имс подхватил его, облокотив себе на грудь. Кадабра дышал часто и с присвистом, он едва держался в сознании.       Доминик вздрогнул, ощутив чье-то присутствие за спиной. Он обернулся — и увидел Твоми. Александр равнодушно оставил его позади и прошел прямо в «операционную». Он бросил беглый взгляд на стол, приподняв медицинскую ткань стального цвета, и принялся изучать показания имевшихся в помещении приборов, пробирки с какими-то веществами и документы.       — Что это, мать его?! — выпалил где-то позади Имс.       Доминик вошел вслед за Твоми. Он ничего не понимал, но не успел и спросить, как мьюту сам заговорил, хоть и протяжно, холодно, как-бы с одолжением:       — Нэш кроме прочего выдал мне информацию о секретном проекте некоего оружия, имеющемся у Хоулроу. Я показал Сартру, что именно он должен тут воссоздать. И вот это место, извлеченное из памяти Нэша, голограмма, в которой я был. Но не по ту сторону двери.       Доминик потерял дар речи. Тайна крепости раскрылась, но знать ее хотел не Роберт, а Александр Твоми. Он обставил всех с этой работой! Ему не было дела до внедрения — он хотел знать правду о том, какое оружие может изобрести Хоулроу. Он шел за информацией, спрятанной очень глубоко, возможно, намеренно убранной из сознания Роберта. Но даже для этого так рисковать, заставить строить столько уровней?! Немыслимо. У мьюту могло быть на то два мотива. Перестраховка — многоуровневость спутывает сон, растет вероятность того, что после пробуждения сон из памяти полностью сотрется. И нежелание делиться информацией о существовании проекта оружия. Второй был даже более понятен, чем первый, и ведь Александр не планировал получить пулю в грудь, а, значит, рассчитывал в последний момент сделать все сам. А теперь Твоми просто видел цель и стремился дотянуть до нее, на прочее ему было плевать. И что мог сделать с этим Доминик, раз уже оказался здесь? Что ты можешь сделать, Доминик? Вспомнить, ради чего ты здесь.       Имс тихо сыпал ругательства на чем свет стоит.       — Я не против, и полагаю, что понимаю Ваши цели и предосторожности, — совершенно спокойно обратился к Александру Доминик. — Вот только не важно, каковы были Ваши намерения прийти сюда. Кто Вам поверит? Мало ли, что мы с Вами видели во сне?       Мьюту остался непреклонен:       — Мне достаточно и такого повода, чтобы подключить Роберта Хоулроу к «Голосканеру» и шагнуть вместе с правоохранителями в эту голограмму!       Гипно подошел к хирургическому столу и приподнял ткань. Под ней лежало костлявое, обездвиженное серое тело. Доминик видел его лишь мгновение перед тем, как импульсивно отскочить. Но этого было достаточно, чтобы оценить масштаб той тайны, что команда, собранная Твоми, раскопала в психике Роберта Хоулроу.       — Еще один мьюту, подумать только…       Александр Твоми дернул плечами с напускным, гипертрофированным безразличием.       — С сегодняшними технологиями хоть на коленке можно собрать машину для клонирования, а «каждый волос, упавший с моего тела — это геополитический вопрос», — тон его голоса оставался отвратительно неизменным. — Боюсь, моим детям из шкуры вон придется лезть, чтобы мьюту не стали обыденностью.       — Пиздец проблема! — снова сорвался Имс.       Александр потряс в воздухе пачкой документов:       — Из него выкачивают нейромедиаторы, он истощен до предела и совершенно безумен. Эту выжимку из его нервов превращают в летучее вещество, способное уничтожить нервную систему любого организма, — он взял в свободную руку пробирку с мутным фиолетовым содержимым. — Ученые, нанятые Хоулроу, пытаются найти уникальные пропорции для людей, чтобы вызвать эпидемию безумия и оправдать свой «зеркальный» расизм.       Доминик мог бы уверенно сказать, что ему еще никогда не было так страшно. Он хотел верить, что Александр найдет способ свернуть эти ужасные в своей циничности и аморальности разработки.       — Проект выдается за наследие корпорации «Р-инкарнация», которое теперь рассекречено, — добавил мьюту. — А это наследие прибрал к рукам кто? Твоми. Они готовят масштабнейшую диверсию в грядущую эпоху моего правления, я должен выступить злом в их легенде. Роберту Хоулроу, похоже, неизвестно, сколько лиц задействовано, здесь ни одной фамилии, также неизвестно, где есть копии отчетов. Что ж, я хотя бы знаю об угрозе, о ее сути и буду создавать план противодействия. Маятник истории не качнется в другую сторону!       — Нужно вытащить Роберта, так, для начала, — саркастично сказал Имс. Раненый кадабра стиснул зубы и хрипло простонал.       — Да? — брови Александра Твоми поднялись в неприятном удивлении. — Его мозги мне теперь без надобности. Можно сработать и через других приближенных Морриса. Кто-то из них точно был по ту сторону двери. Вы правда думали, что этот юнец что-то решает в «Хоулроу Костс», garçons? Теперь благодаря вам у меня есть козырь, и я уничтожу всю сеть.       Доминик подошел к мьюту вплотную:       — Мы еще можем внедрить ему идею и разрушить все это! — напомнил он шепотом. — Возможно, все выйдет!       Александр отвернулся:       — Вы сами говорили: «Нужно что-то понадежнее, чем «возможно»!       Внезапно он согнулся и с хриплым стоном осел на пол, скорчившись от боли. С резким кашлем он выдохнул обильные брызги крови — она заполняла его дыхательные пути.       — Твоми становится хуже, — воскликнул Доминик. — Сатир! Подготовь взрыв! Мы не можем больше ждать лавину.       Адриан Сартр выбежал с лестницы на площадку перед сейфовой дверью и сбросил с плеч массивный рюкзак, в котором все это время нес бомбу как раз для такого экстренного случая. Доминик, не зная, как помочь Александру продержаться еще чуть дольше, помог ему только лечь на бок и приподнял его голову, когда почувствовал, как все мышцы мьюту расслабились. Гипно склонился к его груди и не услышал даже слабого дыхания.       — Стой, Адриан! — прервал он Сартра, уже готового активировать бомбу. — Не надо.       Все застыли в молчании. Имс поднял голову, вытянув шею, пытаясь лучше рассмотреть, что случилось:       — Что, блядь?! Теперь его разум застрял там?! — молодой гипно присвистнул. — Все кончено, ну на хер.       Доминик погрузился в раздумья. Можно найти лазейку! Можно рассчитать... Опять пройти по краю, да. Пусть будет так! Все за то, ради чего он был здесь.       — Не кончено! — резко и категорично возразил Доминик. — У меня в рюкзаке еще один кейс. Я пойду за ним!       — Ты в своем уме вообще?! — Имс вскинул руку, тыча ему часы на запястье.       — Это бессознательное, там времени будет достаточно. А как только снова зазвучит музыка, используй дефибриллятор, и мы устроим Твоми отдельный выброс из дыры бессознательного. А потом мы взорвем эту крепость, и нас всех выбросит через все уровни. Сатир, ты же пойдешь со мной?       Адриан кивнул, а Доминик уже извлек из рюкзака, подключил и настраивал «Коллективный сон». Имс уже был готов согласиться с его доводами, когда Роберт Хоулроу вдруг перестал стонать от боли и тяжко уронил голову на грудь державшего его гипно.       — Еще один… Блядь!       Доминик метнул на него решительный взгляд:       — Так не сиди, а подключи его! А потом подтяни тела друг к другу и шарахни обоих. Если кто-то не проснется, повтори за минуту до лавины.       Имс умолк и покорно кивнул, подключая «Коллективный сон» к психософту Роберта. Доминику осталось лишь запустить аппарат.       — Молли будет там, да? — машинально спросил Адриан.       — Я знаю, где ее искать, Сатир, — ответил Доминик. — Она хочет, чтобы я пришел к ней за кем-то из них, но Твоми едва ли дастся ей скорее, чем Роберт.       Он нажал на главную кнопку и, задержав дыхание, нырнул в свой заброшенный иллюзорный мир.       Доминик и Артюр очутились на океанском берегу, закованном в старый, покрытый разводами ржавчины бетон. Этот мир был сокрушен и пуст. Волны катились по зеленоватой воде, ровные и длинные, как мазки на холсте, как пласты стекла. Отовсюду к воде подступал темный город-лабиринт, опустошенный и почерневший, словно после апокалипсиса. В отдаленной бухточке, на битых ракушках, заменяющих песок, играли дети — пара дроузи в яркой, чуждой для этого места одежде. Доминик не смел их окликнуть. Он повел Сатира в одно из воссозданных когда-то, а ныне таких же осиротевших, умирающих мест. В первую квартиру своей семьи, где Молли прятала от себя правду. Дверь не была заперта, и гипно вошел. Молли стояла у панорамного окна, кутаясь в коричневый осенний плащ.       — Как ты оказался здесь? — спросила она, не отводя взгляда от океана, со стороны которого надвигалась на город-лабиринт, черной тушью разливаясь по голубому небу, гроза. — Ты запутался? Как я когда-то?       — Я знаю, что реально, — заявил Доминик.       Молли усмехнулась:       — И реальность заставляет тебя бежать и бежать, по всему миру от гонящихся за тобой корпораций и полиции, как извлекателя от проекций? — она обернулась. — Нет, ты больше не веришь в одну реальность. Я это знаю. Так выбирай.       Доминик медленно выдохнул, его все отчетливее наполняла решимость.       — Ты знаешь, я выбрал жизнь, — уверенно сказал он. — И наших детей. Ты оставила их. Ты бросила нас!       — Наши дети здесь, — возразила Молли, опечалившись, точно сочувствуя ему. — Хочешь увидеть их?       — Я увижу их в реальном мире, — не пошатнулся Доминик.       В раскосых оливковых глазах его иллюзорной жены разгорался гнев.       — Ты уверен, что все знаешь… А если ты неправ? Во что ты веришь? Что ты чувствуешь?       — Вину, — признался Доминик и посмотрел на Сатира: — Как бы красиво ни звучало то, что ты говорил. И что бы я ни делал, вина служит мне напоминанием. Я знаю правду. Идея исходила от меня. Я поместил эту мысль в ее разум. Вот почему я твердо знал, что внедрение возможно, и согласился на все. Я сделал это с ней, со своей женой, с любимой, драгоценной женой.       Адриан нахмурился.       — Ты дашь этому объяснение, Дом?       — Мы застряли там. Из-за того, что Молли спрятала от себя правду. Истину о том, что все это было сном. Я нашел ее тайник, как видишь. И поместил туда идею.       — Простую идею, — догадался Сартр. — Ее мир нереален.       — Смерть была единственным выходом, — печально произнесла Молли и вновь посмотрела в окно, за которым уже было темно из-за плотных грозовых туч. — Представь, ты ждешь поезда. Поезда, который увезет тебя очень далеко. Ты знаешь, куда хотел бы поехать, но, куда увезет тебя поезд, не знаешь. Но это и не важно…       — Мы договорились убить себя, — продолжил свою исповедь Доминик. — И на рельсах, на параллелях, пересекающихся в бесконечности, мы ждали своего поезда. Но я не мог знать, что после пробуждения Молли продолжит в это верить. Что идея будет расти в ней, словно рак… Я пытался спасти ее.       У него опустились руки. Он закрыл глаза — слезы снова были так близко.       — Мы должны забрать Роберта, — напомнил Адриан Сартр.       Молли бросилась на человека, пытаясь ударить его, хотя бы просто кулаком в лицо, но с придающей силы яростью, однако Доминик схватил ее в охапку.       — Я его не отдам! — кричала она. — Это твой шанс искупить, Дом! Вернись! Все это неважно — ведь мы будем вместе!       Доминик пристально посмотрел ей в глаза. Его светло-голубой взор поник.       — Я останусь, — внезапно объявил он. — Мы потанцуем. И ты все так же поведешь меня.       Молли перевела дыхание и откинула с глаз непослушную завитую прядь белой гривы.       — Роберт на балконе.       — Сартр, проверь, — попросил Доминик, но Адриан не двинулся с места.       — Ты не можешь остаться здесь, Дом! — воскликнул он.       Доминик же крепче обнял Молли.       — Я знаю, — ответил он Сатиру. — Но я еще должен найти Твоми и выбросить его на предыдущий уровень, надеясь, что он еще не сошел с ума. Его любой ценой нужно найти. Возможно, как вернемся, я оправлюсь в рехаб, который откроет его сестра. Но сейчас я не останусь с Молли — ее ведь больше нет!       Адриан молча слушал. А Молли в руках Доминика извивалась, как змея, пытаясь высвободиться.       — Я — единственное, во что ты все еще веришь! — прокричала она, и этот гневный выкрик с нотами напускного ликования слился с первыми раскатами грома над океаном. Однако Доминик сохранил непреклонность:       — Я не могу сказать, что хотел этого. Сон о тебе… давно превращался в кошмар, но я не мог проснуться. Моя Молли была милой, воплощением доброты, заботы. Мое чувство вины превратило память о ней в чудовище, и все же только сейчас ты, моя химера, поможешь мне признаться, насколько же я злюсь на нее! Она сломала жизнь мне и нашим детям. Реальную жизнь!       Молли схватила Доминика за горло. Сартр выхватил из-за ремня пистолет и выстрелил в нее.       — Это дефибриллятор! — сказал он, увидев очередную молнию и услышав гром.       Доминик молча побежал на балкон, где в углу сидел связанный по рукам и ногам Роберт Хоулроу. «Молли» заткнула ему рот его собственным черным галстуком и обвязала тонким концом челюсти, так что кадабра не мог издать ни звука. Адриан Сартр тоже вышел на балкон. Гипно не смел ничего сказать о том, как был благодарен этому человеку за его молчание. Он посмотрел вниз. Вид на океан был впечатляющим на такой высоте — достаточной высоте. Ничего не обсуждая, Адриан бросил Доминику пистолет, схватил за грудки Роберта и вместе с ним спрыгнул с балкона под боевой сигнал молнии и грома.       А дальше были годы блуждания по свету. Несколько попыток попасть в процветающее Королевство Гвианы, и еще больше попыток подобраться к великому правителю, объединившему, развившему, выведшему в мировые лидеры эту разросшуюся, живущую в роскоши и мире страну. Спустя столько лет Доминик Капгра теперь попал сюда снова, в золотой кабинет, где все началось. Где-то очень далеко приглушенно пророкотал гром — за черными стенами замка, должно быть, бушевала гроза.       — Тот гипно… — припомнил с натянутой улыбкой старик Александр. — Он обладал весьма радикальными способностями. Он называл себя Ловец Чужих Снов.       Доминик тоже улыбнулся. Да, прошли годы, для Твоми гораздо более долгие, чем для него. Но они оба помнили! Помнил Доминик и то, зачем он ценой стольких усилий оказался здесь.       — Я должен Вам кое-что сказать, — серьезно, неспешно и твердо проговорил гипно, — что Вы когда-то знали. Я пришел напомнить Вам, что Ваш мир — нереален.       — Да? — недоверчиво переспросил мьюту, и Доминик узнал на миг прежний надменно-удивленный взгляд.       — Это дыра бессознательного, — утвердительно сообщил он. — И она наполнена мечтами нарциссического всемогущества.       — Нет, мечтами примирения, его ведь мы все так жаждем, — возразил Александр, опустив взгляд, погрузившись в неведомые воспоминания о том, чего фактически не было. — Оно, право, выглядело слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но в моем возрасте провалы в памяти не вызывают удивления.       — Вы примирились с прошлым? — предположил Доминик, прокручивая в голове всю историю рода мьюту, драматическую и трагичную, порой совершенно постыдную, как, например, появление «Виртуального Макса». — Так вот почему они сказали про старое имя… — он оглядел панели с изображениями тропических цветов на стенах, — Вы теперь… Александр Ла Флер?       Мьюту в расшитом золотом камзоле отрицательно покачал головой:       — Александр Лучано.       Он медленно встал из-за стола, открыл сейф за орхидеей дьявола и показал гостю седую голову постаревшего Джованни Лучано, хранящуюся в герметичной стеклянной колбе.       — Это была его последняя воля — оборвать его мучения ментальным лезвием, быстро и чисто, — поведал мьюту. — После того, как мы с ним построили эту прекрасную страну. Когда я узнал о его выживании, то не удивился — в холодильниках «Р-инкарнации» было полно «запчастей» на случай его гибели, и кто знает, что смогли вывезти его сообщники… Но свою гибель он запомнил. Он практически не сопротивлялся, когда я, отыскав его, перебил ему спину, так же, как первый мьюту, чтобы убедиться — он все помнил. Думаю, он многое переосмыслил, когда остался так жить — не в тюрьме, но прикованный к креслу для жизнеобеспечения. Позже он явился ко мне, говорил много и долго, даже местами проникновенно, и все, что я смог ему ответить: «Если ты хочешь все исправить, я готов посодействовать».       — Я не могу в это поверить! — воскликнул Доминик. — Даже здесь.       Александр снова сел за стол и сложил руки куполом.       — Вы сами толкнули меня к этому. Вы же решили, что я сыграю роль первого мьюту. А ведь я всегда хотел быть им. Дайана не понимала, но Вы поймете. Он ведь был сильнее всех нас! И потому я занимался психософтом, планировал тоже внести вклад в медицину — отчаянная попытка приблизиться к нему. И залечить старую рану всего моего вида!       Гипно склонил голову, словно признавая поражение:       — Я должен был подумать о символическом значении чисел. Вам тридцать пять, там, в реальном мире. А ведь столько Максимилиан Твоми прожил. И все же этот мир — Вы его построили, обретя в нем свое величие.       — Жаль в нем разочаровываться, — хрипло протянул мьюту. — J’ai longtemps habité sous de vastes portiques Que les soleils marins teignaient de mille feux, Et que leurs grands piliers, droits et majestueux, Rendaient pareils, le soir, aux grottes basaltiques… Но la vie antérieure заканчивается, чтобы началась жизнь, — он оттолкнул пистолет, заставив его, скользя по столу, вернуться к рукам владельца, и, пронзая Доминика взглядом, скомандовал: — Сделайте дело! Стреляйте в теменной глаз.