Капитуляция

Сколько бы ни говорил кто угодно о том, что люди меняются — Чуя уверен, что это не так. Люди не меняются, сколько бы времени ни прошло. Люди закрываются, учатся сглаживать углы, приобретают привычку не рубить с плеча и говорить не всё, что думают, а лишь четверть или половину, становятся жёстче, умнее и приземлённее. Но не меняются. Особенно такие как Дазай. — Ты сегодня на взводе, мне нравится. — Дазай дышит тяжело и прерывисто, ловит его губы и сразу же отпускает, не позволяя углубить поцелуй, с готовностью тянется навстречу прикосновениям, и в то же время остаётся таким холодным и недоступным, что Чуя неизменно теряется, пытаясь рационально объяснить хотя бы себе, как они вообще умудрились оказаться в одной постели. Чуя ненавидит Дазая. Его присутствие рядом всегда означает, что у Чуи проблемы — и чаще всего проблемой является сам Дазай. Его гениальные мозги, едкая, хлёсткая манера речи, непревзойдённое умение использовать чужие недостатки и слабости в своих интересах — Чуя ненавидит Дазая. Чуя обожает Дазая. Каждый сантиметр его горячего, поджарого обнажённого тела, которое успел изучить так хорошо, что способен завести его с полоборота, просто прикасаясь в нужных местах так, как необходимо. Каждое слово, произнесённое им намеренно и как будто бы невзначай, каждый звук его голоса, который, кажется, давно проник в подкорку и обосновался там болезненным напоминанием о единственном, что никогда не будет принадлежать Чуе по-настоящему. Чуя ненавидит себя. Он влюблён так сильно и так давно, что самому смешно и горько при одной мысли о том, как умудрился так вляпаться. — Просто ты меня бесишь, — рычит он в истерзанную шею, вгрызаясь в неё новым поцелуем и, кажется, прокусывает нежную кожу. По крайней мере, на языке остаётся отчётливый привкус крови, и Дазай над ухом стонет болезненно, но отстраниться не пытается. Чуя зализывает место укуса, втрахивая Дазая в кровать, и ненавидит себя, его, их обоих за собственную слабость и отсутствие силы воли, которая помогла бы ему отказаться от всего этого. От Дазая с его извечной кривой ухмылкой на обветренных после поцелуев губах, от этих ночей, редких, желанных, как глоток воздуха для того, кто не умеет плавать, от их связи, из-за которой Чуя давно потерял последний покой, засыпая с мыслями о том, как расстаётся с Дазаем, и просыпаясь с пониманием, что не сможет этого сделать. Глупо, мать твою, как же глупо. Чуя перехватывает его запястья, заводит руки за голову и, глядя прямо в бешеные, потемневшие от похоти и удовлетворения глаза, выдыхает: — Ненавижу тебя, Дазай. — Я знаю, Чуя. — Тот прерывисто смеётся в ответ, но почти сразу глушит смех собственным же стоном, выгибается под Чуей, кусая губы, и кончает в его ладонь. Чуе не надо много, чтобы последовать за ним. В общем-то, собственное удовольствие для него давно не главное, и если бы не Дазай, всякий раз упрямо цепляющийся за него до тех пор, пока Чуя не кончит, он, пожалуй, вообще забыл бы про такую мелочь, как оргазм. Что это такое по сравнению с Дазаем, буквально растёкшимся под ним от кайфа, как будто смущённо прикрывающим рукой лицо с разлившимся по щекам румянцем. — Мне нужно идти, — хрипит Чуя, скатываясь с него, но вопреки собственным словам, некоторое время просто лежит рядом на спине, прислушиваясь к выравнивающемуся дыханию и даже не пытаясь анализировать, на сколько его ещё хватит. Анализ — гиблое дело после секса с Дазаем. После секса с Дазаем Чуя хочет только одного: уснуть с ним в обнимку, чтобы, проснувшись утром, обнаружить, что у них внезапно всё стало, как у обычных людей. Почему, твою мать, у них не может быть, как у обычных людей? Хотя, это тоже глупость полная. Чтобы у них было, как у обычных людей, надо самим стать обычными. А это ни ему, ни Дазаю, увы, уже не светит. — Вали, — безразлично заявляет Дазай и машет рукой в сторону коридора. Говорят, что любовь меняет людей к лучшему. Широко шагая по тускло освещённому тротуару в сторону стоянки, где бросил машину, Чуя дымит сигаретой и думает о том, что это тоже чушь собачья. Чтобы любовь меняла к лучшему, нужно любить кого-то подходящего. Кого-то хорошего, доброго, милого, нежного, хрен знает ещё какого. Кого-то без ужасного, болезненного бэкграунда, кого-то, в ком осталась хоть малая частичка света. Кого угодно, но только не Дазая. Дазай — воплощение тьмы, как, впрочем, и он сам. Невозможно стать лучше, испытывая то, что он испытывает к Дазаю. Чуя даже не уверен, что это и есть любовь. Любовь ведь тоже сама по себе — что-то доброе, милое, нежное. Чистое и светлое. Созидательное, мать его. То, что он испытывает к Дазаю, разрушает его. День ото дня, каждую секунду, снова и снова — разрушает. Чуя никогда не сможет от этого отказаться.

***

Они встречаются не часто, безо всякого плана и предварительных договорённостей. Только секс, ничего более — единственная договорённость, которой они придерживаются с самого начала. Вот только Дазай знает, что один из них эту договорённость нарушил давным-давно. «Я вижу, как ты на меня смотришь», — хочется сказать ему всякий раз, когда он оказывается зажат между Чуей и любой горизонтальной (иногда и вертикальной) поверхностью. Чуя смотрит на него так, будто готов сожрать со всеми потрохами и оставшимися болтаться на нём шмотками, со всей его холодностью, безразличием и недоверием — по большей части показушными, но Чуе об этом знать необязательно. Ещё вопрос, кто из них больше боится обжечься. Дазай не позволяет себе реагировать на него так же. Потому что Чуя далеко не дурак. Чуя гораздо более проницателен и умён, нежели сам представляет, и ему не составит труда обо всём догадаться, если Дазай хоть единожды даст слабину. Если Дазай даст слабину, их главной договорённости конец — и остаётся только догадываться, что будет потом. Ничего хорошего, это точно. Ни один из них не может позволить себе привязанность. Не с их работой и образом жизни, не с их привычкой всё время подставляться под удар. Поэтому Дазай всегда берёт на себя главное обязательство: думать за двоих. Ему не то чтобы легко, вовсе нет, просто ему не привыкать строить из себя того, кем он на самом деле не является. Чувства скрывать, как выяснилось, немногим сложнее. Привычка — страшная сила. Единственный ненадёжный элемент во всей этой комбинации — это, конечно, Чуя. Дазай вовсе не уверен, что сможет выдержать откровенный разговор, если Чуе однажды припрёт. А то, что ему припрёт, ясно как божий день. Потому что это Чуя. Удивительно, как он до сих пор держится.

***

Дазай действительно не готов к такому повороту событий. Его не так просто застать врасплох, но у Чуи всё-таки получается. — Я так больше не могу, Дазай, — говорит Чуя спустя несколько месяцев, когда они встречаются в маленькой кофейне в Гиндзе. Все эти месяцы они не виделись, и Дазай почти решил, что всё кончено. Как правило, именно Чуя инициировал все их встречи прежде, а Дазай не возражал. Поэтому когда Чуя позвонил и сказал, что есть разговор, Дазай никак не мог подумать, что это будет разговор не о делах. — Я заебался, Дазай, — говорит Чуя устало, положив шляпу на стол перед собой. — Какого хрена тебе от меня нужно, скажи? — Поправь меня, если я ошибаюсь. — Дазай аккуратно отпивает кофе из яркой красной чашки. Капучино превосходен. — Но это ты позвонил мне и сказал, что хочешь встретиться, разве нет? Мне прекрасно жилось и без тебя. — Не пизди, — обрывает его Чуя в своей обычной манере, грубо и честно. Дазай и сам задолбался врать. Но это его манера, что поделать. — Есть два варианта, — продолжает Чуя. — Мы выходим отсюда с пониманием, что мы встречаемся, как нормальные люди. Или же мы выходим отсюда и забываем о существовании друг друга. — Он смотрит на Дазая прямо, выжидающе и печально. — Решай, блядь. Здесь и сейчас. — И какой вариант нравится тебе? — спрашивает Дазай, подумав немного. Прямота Чуи его обескураживает, и это мягко сказано. — Второй просто идеален, — усмехается Чуя. — Но для того, чтобы забыть о твоём существовании, мне придётся тебя убить. — Заманчиво. Но вряд ли это понравится твоему боссу, — усмехается Дазай. — Плевать на него, — отрезает Чуя. — И хватит мне зубы заговаривать. Решай, Дазай. — То есть, решить должен я? — Дазай наклоняется к нему через стол. — С каких пор ты позволяешь кому-то распоряжаться твоей жизнью, Чуя? Он отлично понимает, к чему это всё. Чуя боится. Даже сейчас боится признаться — в чувствах, в желаниях, в том, что проиграл. Это означает только одно. Он не понимает, что они оба проиграли. «Я вижу, как ты на меня смотришь». Дазай прокручивает в голове эти слова, раздумывая, под каким соусом лучше подать ответ. А потом, решившись, встаёт и протягивает Чуе руку ладонью вверх, словно приглашая на танец. Возможно, танцев в их одной на двоих жизни теперь станет немного больше. — Прогуляемся, Чуя. Неподалёку есть одно классное место, и, думаю, для первого свидания оно как раз подойдёт.