Дурной сон

Лишь кромешная тьма и холод окружают его. Ни единого намёка на былое, на что-то живое рядом. Кажется, он тут надолго… Если не навсегда, учитывая все совершённые им на протяжении жизни деяния. Интересно, есть ли хотя б малейший шанс на перерождение? Неожиданно появившаяся мелодия застаёт его врасплох. Сначала глухим эхом, затем казалась всё ближе и ближе, но спасающего света в конце тоннеля так и не наблюдается. Неужто это больная фантазия играет с ним злую шутку, давая ложную надежду на спасение? Но нет, вскоре в лицо бьёт тёплый ветерок, принося с собой до боли знакомые запахи и ароматы благовоний. Это явно уже не душный гроб и даже не загробный мир, кишащий грешниками и демонами. На Небеса явно не попасть, однако представшую перед глазами картину запросто можно было бы спутать с вознесением. Благородное убранство покоев заставляет невольно залюбоваться, хотя взгляд всё ещё мутный после стольких месяцев заточения. И опять до ушей доносится игра флейты. Вот только откуда она? Гуанъяо осматривается, жмуря глаза от яркого, как ему показалось, света. Поняв, что звук идёт сзади, мужчина оборачивается, игнорируя тяжесть в ногах и непонятное, но весьма неприятное ощущение по всему телу. Если бы покойный Глава Цзинь мог, то он бы непременно распахнул глаза от удивления и немого шока, видя перед собой некогда статную фигуру. Мужчина, играющий на флейте, скорее даже не верил в успех затеянного, бесцельно смотря в пол, но играть не прекратил. Больше всего Гуанъяо напугало то, что вокруг его горячо любимого названного брата сейчас скапливались сгустки тёмной энергии. — Эргэ, тёмные искусства уничтожают не только тело, но и душу… — Ляньфан-Цзунь сам испугался своего хриплого тихого голоса, а от того и не удивился, когда Лань Сичэнь резко вздрогнул, прекращая мелодию и во все глаза смотря на существо перед собой. Глава Лань не верит своим глазам, глядя на названного брата, вокруг которого собралась не только тёмная энергия, но и лёгкая дымка. — А-Яо… Санди! — мужчина уже подорвался с места и даже испуганный вид существа не смог бы остановить этот порыв, но белоснежные рукава проходят сквозь силуэт. Глава Лань невольно отпрянул назад, — Получилось… Н-но было сказано, что физическое тело… — Эргэ, пусть Небеса вразумят тебя и эта затея покинет твою светлую голову, — мягко ругает бывший Глава Цзинь, своим силуэтом разводя туман вокруг, оказываясь ближе к Первому Нефриту. К своему удивлению, сам Гуанъяо вполне ощутимо касается щеки старшего брата, заставляя того прильнуть к ледяной ладони. Мужчина бы и сам рад прикоснуться к покойному, но когда он хочет накрыть ладонь Ляньфан-Цзуня своей, то пальцы соприкасаются с собственным лицом. — Прости меня, прости, если можешь… Я бы никогда, — бормочет Лань Сичэнь, но в это время в груди у покойного всё сжимается от этих слов. Его названный брат, его Эргэ не должен просить прощения и чувствовать себя виноватым, — Санди, я сделаю всё возможное, чтобы ты… Глаза существа смотрят на Главу Лань. Некогда ясные янтарные глаза сейчас смотрели с тоской и грустью. Сичэнь понимает, что скучает не только он сам. — Мы встретимся в следующей жизни, Эргэ, — Цзинь Гуанъяо не шевелит губами, однако голос доносится до мужчины отчётливо. Прежде, чем Лань Сичэнь успевает ответить, существо испаряется, будто бы его и вовсе не было. Первый Нефрит просыпается в холодном поту, бегло осматривая собственные покои и жадно глотая воздух. Всё как обычно, он вовсе не использовал тёмные искусства… На столе покоится срочная телеграмма прямиком из Ланьлина, где сам Цзинь Гуанъяо просит помочь разобраться с территориальными вопросами.