Громовые осколки

Рука с ножом скользнула чуть ниже — от подбородка к горлу, отчего лезвие болезненно надавило на шею; одинокая струйка крови потекла вниз, задевая рюши. Дазай завораженно глядел в зеркало напротив; в нём отражалось две фигуры: его самого и Акутагавы. Глаза последнего были совершенно пустыми, выражали лишь глубокое безразличие. Ни единая эмоция: страх, ненависть, уважение, гнев — не было ничего. Однако Осаму прекрасно понимал, что Акутагава скрывает волнение и тревогу. Дазай лишь мельком улыбнулся и опустил нож, не отрывая взгляда от зеркала. Акутагава проследил глазами за движением лезвия, однако не проронил ни слова. — Ты хочешь, чтобы я убил тебя, правильно? Стоит сказать, как именно всё произошло. Хотя, на самом деле, всё довольно просто: Акутагава не вынес вечной неопределенности, погони за неизвестным и пришёл, чтобы решить всё здесь и сейчас. Дазай же, почти молниеносно, приставил нож к его сонной артерии, чтобы предотвратить различные нападения, которые могут быть связаны с планами Мори. Эта фраза, произнесенная в кромешной тишине, заставила Акутагаву нервно сглотнуть. Наставник, когда говорил серьёзно, без тени иронии, всегда пугал Акутагаву. Впрочем, порой, сатира в в речи Дазая достигала какого-то невероятного апогея бессмыслицы и театральности, отчего Рюноске так и холодел. — Не совсем. Дазай-сан, я хочу, чтобы вы прекратили мои мучения: либо признайте, либо убейте прямо здесь. Его слова заставили Дазая усмехнуться, рука с ножом мелко затряслась. — Оу, так ты тоже понял, в чем смысл самоубийства? Что ж, значит, я готов выслушать твои последние слова, всё равно некому писать эпитафию на твоём надгробии, так что можешь озвучить её заранее. Слова Дазая потеряли серьёзность, однако наполнились толикой безумия, оттенком, который пресущ чрезмерно чувственным исполнителям ролей в театре. Рюноске же невольно побледнел, подмечая необычные детали поведения Дазая. Он знал, что нужен ему для будущей защиты Йокогамы. И потому, в ту самую секунду, когда он услышал о своей смерти, то слегка вздрогнул, не веря собственным ушам. Обманная манипуляция, такая простая, та, на которую он решился спустя несколько бессонных ночей, обернулась полным провалом, ничем иным, как побегом от каких-либо сложностей на пути, неудачной попыткой смухливать в карты. Заставить признать себя по средствам обмана — значило покончить с жизнью. Неужели ради принципа Дазай готов рисковать будущим города? Не уж то Рюноске ему настолько отвратителен, что он предпочтёт угрозу жизням миллиона людей простому счастью Акутагавы? — Самоубийство? То есть, мой поступок не имел шанса на успех с самого начала… Зрачки Рюноске расширились. Он всё ещё стоял неподвижно, стараясь игнорировать подступающий к горлу ком. — Именно. Ты прав, хоть когда-то. И эти постоянные паузы, когда воцарялась тишина, были подобны мелкому дождю, а фразы — раскатам грома. — Что я делаю не так? Вы говорили, что я сам виноват в том, что не заслуживаю вашего уважения. Я делал многое, начиная от простой помощи и заканчивая полным отказом от убийств. Если вы ненавидите меня, скажите прямо, Дазай-сан, не давайте мне ложных надежд. Я ведь всё для вас сделаю, я изменюсь, если хотите, я тоже уйду из мафии, стану хорошим человеком… «Стань хорошим человеком. — Фраза друга промелькнула в мыслях Дазая. — Интересно, мог ли я оказаться на месте Акутагавы, останься Ода жив? Ответ: нет, до гадких манипуляций с собственной и чужой личностью Одасаку бы никогда не опустился. Значит ли это, что я остался тем же, кем был четыре года назад? Я ужасен. " — Я не ненавижу тебя. — Ответил Дазай, вертя в руке нож. — Правда? — Все мысли Акутагавы зардели надеждой. Каждый сантиметр души буквально кричал: «Он не ненавидит меня. Значит, может через время, он признает меня! Значит есть еще шанс… " Рюноске буквально светился радостью, он чувствовал, как в груди стало теплее, словно все осколки стекла, которые Дазай вколачивал в его сердце, исчезли. — Правда. Ты безразличен мне, ненависть — слишком сильная эмоция, чтобы испытывать её к ничтожеству вроде тебя. И эта ужасная тишь, которая означало затишье, небольшое, но будто давала шанс спастись, предупреждала о новых ударах молнии вдалеке. Сейчас же Акутагава ощутил, что раскат поразил его, превратив все внутренние органы в обугленные угли. Больно. Больнее, чем когда-либо ещё. Губы дрогнули и Акутагава опустил лицо, дополнительно закрывая его ладонью. Дазай не увидит его слёз, он не должен, ни в коем случае не должен… — Мне прекратить твои мучения? — Спросил он, улыбаясь насмешливо, театрально, издевательски, не по-настоящему. — Ты всё ещё можешь уйти из моего дома и больше не появляться здесь, поверь, я не обижусь. Неужели так сложно не распускать сопли каждый раз, когда слышишь правдивую критику в свой адрес? Твои слёзы смешат меня, но уж точно не трогают. — Нет. Мне незачем отныне вообще куда-то идти. Дазай-сан, убейте меня. Дазай не был удивлён, в его глазах прослеживалось полное понимание ситуации, он осозновал все чувства Акутагавы, и, несмотря на то, игнорировал их, пытался пропустить мимо ушей. — Что ж, я считаю тебя глупцом, но понять могу. — Произнёс он, отводя взгляд неизвестно куда. — Ну и как же ты хочешь умереть? Горло, вены, артерии, асфикция, может, ты хочешь отравление? Что ж, нитроглицерин у меня закончился, так что могу предложить только Феназепам, но будет больно… Незаметно для себя, будто в трансе, Акутагава прервал его: — В сердце. Вместе с осколками стекла. — Акутагава сказал это очень тихо, так, что второе предложение Дазай не услышал. — Глупо, впрочем, ожидать иного и не следовало. Дазай завёл руку с ножом Акутагаве за спину, целясь под левую лопатку. — Прощайте, Дазай-сан. — Спокойной ночи, Рюноске. И нож вошёл точно в цель. Акутагава мгновенно замер, тело парализовало судорогой, отчего он упал на колени. Дазай же опустился за ним, а, почувствовав еще слабый пульс бывшего протеже, прокрутил нож, не оставляя надежд на спасение. Дазай знал, что это делает Рюноске больно, но в то же время чувствовал, что на грани побежать за Йосано и умолять её о помощи. Настолько нестабильным было его сознание; от жестокости к другим до жестокости к себе шагов нет, есть маятник, который бросает Дазая то туда, то обратно. Кровавое пятно растекалось по полу, между тем, как Акутагава, уже безсонательно, дрожал. Естественно, конечности пришли в лёгкий тремор, словно от удара током. — Сладких снов. — Произнес Дазай, глядя на тело и обрызганное кровью зеркало. Он смотрел в собственное отражение, ища оправдания тому, что совершил. А после, буквально увидев всю неимоверную боль в своих глазах, упал на колени и прижался головой к уже бездыханной груди Акутагавы, пытаясь услышать стук сердца. Тишина. Он мёртв. И лишь тогда, ощутив, что убил близкого человека, Дазай прижал его к себе, обнимая, то ли прощаясь, то ли безсознательно не желая отпускать. Осаму разучился плакать после того, как погиб Ода, потому неозвученные чувства выражались лишь в мелкой дрожи зрачков и постоянных резких вдохах, а после медленных тяжелых выдохах, как при давлении. Ничто не имеет смысла. Ещё один близкий человек мёртв, и, вновь, по его вине. Дазай болезненно ощущал на собственной шкуре, как привычка прятать эмоции превратилась в железную деву, выхода из которой не было. Однако, ослушаться её — значило предать всё, к чему он шёл уже много лет. Пусть он и не знал, что это, но не мог игнорировать его; оно въелось в лицевые мышцы, заставляя улыбаться, в голосовые связки, склоняя к нежеланным для него фразам, и, наконец, завладело его рукой, заставив прокрутить нож в окровавленной ране. «Все, близкие мне люди, умирают. Наверное, такова моя судьба — терять всё, что мне дорого.» — Прости, Акутагава, но я плохой наставник. Ты не виноват, просто, иначе, может стать ещё хуже. Я… — Дазай сжал край плаща в кулак, словно хватаясь за оборванные нити, ведущие к спасению, надежде, и вновь рвано вдохнул, чувствуя, как каждый вздох вызывает боль, плача без слёз. — Отпускаю тебя. *** После таких ударов в сердце не живут. Удивлены? Автор влезает в повествование, четвертая стена разрушена. Стоп. Давайте начнём сначала. *** — Ты хочешь, чтобы я убил тебя, правильно? — Не совсем. Дазай-сан, я хочу, чтобы вы прекратили мои мучения: либо признайте, либо убейте прямо здесь. — Что ж, хорошо. Я признаю тебя, Акутагава. Ощущение, словно удар по голове, охватило Рюноске. Он не верил собственным ушам, прокручивая смысл предложения ещё раз. И… Не чувствовал ничего, кроме кратковременного, уже проходящего, шока. Не было долгожданного удовольствия, он не чувствовал удовлетворения от фразы наставника. — Вы шутите? — Спросил Рюноске, не понимая, в чем подвох; может уважение Дазай-сана фальшивое? Акутагава не ощущал ни свободы, ни облегчения, словно в один миг всё, чем он жил, потеряло смысл. Лишь давящая пустота в груди, он не чувствовал радости и от того пугался себя. — Я вынужден сказать тебе это, ты победил. Должен заметить, что манипулировать ты научился неплохо. За эти четыре года ты стал лучшей версией себя. — Холодно бросил Дазай. Рюноске не мог сдвинуться с места, прожигая собственное отражение взглядом. Дазай отбросил нож, что держал в руке, куда-то в сторону. Тишину нарушил удар стали о кафель. — То есть, вы не признали меня, а просто говорите это от безысходности? Я просто нужен вам для защиты города, правда? — Спросил Акутагава в надежде. Он не мог поверить, что то, чего добивался больше пяти лет, досталось так легко, да и, к тому же, не дало ничего. Надеялся, что у него ещё есть шанс, что это — не то, о чем он мечтал, что вся ситуация — лишь наваждение, шутка, скверный анекдот. — Незаменимых нет, Акутагава, но есть проблемы, связанные с поиском замены. У меня нет причин, чтобы обнадеживать тебя ложью. — Дазай отошёл от зеркала, оказавшись спиною к входной двери в квартиру. — Можешь идти. — Да… Да-да, извините за беспокойство, Дазай-сан. Прощайте. И он даже не обратил внимания на то, что сказал. Впрочем, «Прощайте» было как никогда актуально. В неясном ему самому оцепенении, Акутагава вышел за дверь, нервно теребя подол плаща. Он не понимал, куда идёт, почему, и зачем ему теперь вообще куда-либо идти. Он чувствовал себя подавленно, но не тоскливо, стал задаваться теми вопросами, которые доныне не приходили ему в голову. «А зачем я, — В очередной раз крутил он в голове фразу, — Зачем я дышал до этого мгновения, и, почему же, жив до сих пор?..» Не было ни слёз, ни дрожи в голосе, совершенно никаких желаний и полная потерянность. Будто у него был маяк, ориентируясь на свет которого он плыл, а теперь огонь, пусть и сияющий где-то вдалеке, среди тумана, окончательно погас. Порывы холодного ветра с океана периодически неприятно заставляли лезть пряди в лицо, однако это была меньшая из его проблем. Раньше он боялся равнодушия со стороны Дазая, однако, став равнодушным к себе, забыл все старые страхи и опасения. Он не чувствовал себя живым, всё тело ощущалось по-другому, как если бы он управлял персонажем видеоигры; всё казалось нереальным, а жизнь стала чужой и непонятной ему самому. Он бродил около двух часов по улицам Йокогамы, заходя то в небольшие скверы, то в узкие подворотни, а, порой, и в людные места, где он вынужденно одевал больничную маску и очки. Его путешествие окончилось на узкой тропинке, простирающейся вдоль необжитого берега Тихого океана. Воинственные волны приходили издалека, но вскоре разбивались, ударяясь об торчащие из глубины точеные камни. Вода была серой, как и небо, что она отражала. Акутагава вдохнул морской воздух полной грудью и тут же закашлялся. Вдали, наверняка, был слышен городской шум, но биение волн полностью заглушало его, создавая ужасное ощущение полного одиночества, и, пусть раньше оно не мешало Акутагаве, но, сейчас как никогда болезненно давило, смешиваясь с пустотой. Конечно, ведь раньше он стремился к тому, чтобы получить признание, а, получив его, потерял не только жизненный стимул, но ещё и закончил очень длительный период наставнических отношений с Дазай-саном. Теперь он понимал, что их больше не связывает ничего, помимо предстоящей работы, где в разговорах будут формальности, но точно не искренность. Порыв ветра заставил легонько вздрогнуть. Холодно. И вдруг, осознав ситуацию, Акутагава рассмеялся. Громко, не прерываясь даже тогда, когда грудь стесняли приступы кашля. Хриплый смех сливался с ударами волн о побережье, а Акутагава всё не мог остановиться. «Значит… Значит, всё это время, я жил лишь ради наваждения, неясного провидения, которое, на самом деле, не значило ничего? Было лишь мечтой, которая не должна исполниться, а я, не вытерпев мук ожидания, сам уничтожил её.» Он перестал смеяться, чувствуя, как пальцы рук совершенно замёрзли, он почти не ощущал их. Новый порыв ветра обдул лицо Акутагавы, помогая принять окончательное решение. Расёмон вынырнул из плаща, и, необычайно тонкой, непригодной для боя нитью, коснулся запястья. Как хорошо, что благодаря Дазаю, Акутагава знает, как вскрывать вены, чтобы точно не спасли. От запястья вплоть до локтевого сустава, почти мгновенно расходится тонкая, едва заметная бледная царапина, но уже спустя секунду тёмно-бордовая венозная кровь капает на каменистый песок, оставаясь множественными едва заметными крапинками, а вскоре и сливаясь в неразрывное пятно. Он тут же вскрыл расёмоном и вторую руку, поморщившись от резкой боли. Кромешная пустота, сквозь которую он больше никогда не сможет пробиться, словно мучила его; ноги становились ватными, рук он не чувствовал, а волну по-прежнему ударялись о скалы, с трудом добираясь до песчаного берега. Акутагава двинулся к воде. К океану. Казалось, он моргнул лишь раз, однако уже ощущал ледяную воду на щиколотках. Подобно каждому самоубийце, он сбросил обувь и плащ, ощущая, что холод становится невыносимым. Ещё мгновение — и он в воде уже по грудь, чувствует, что от потери крови и холода ноги перестают работать. И, со странным покоем, которого больше никогда он не сможет испытать, Акутагава закрыл глаза, грустно улыбаясь. — Прощайте, Дазай-сан. И вода поглотила его. *** Постойте, постойте! Почему всё вышло именно так? Не уж то Акутагава умирает в любом случае? Тогда весь текст совершенно не имеет смысла. Ну и зачем тогда мои пальцы его печатали? Знаю. Простите, но давайте снова всё переделаем, наверняка, может быть иной вариант. ***  — Ты хочешь, чтобы я убил тебя, правильно? — Не совсем. Я хочу, чтобы вы прекратили мои мучения: либо признайте, либо убейте прямо здесь. Внезапно наступила тишина. Дазай, глубоко вдохнув, постарался оставаться спокойным и говорить расторопно, мягко, снисходительно. — Ты сам не понимаешь, чего желаешь. Не совершай ошибку, Акутагава. Не проси у меня невозможного, ты не можешь заставить признать себя. Если ты изменишься, то тебе и самому будет лучше. Понимаешь? — Дазай задумчиво отвёл взгляд от зеркала, о чем-то думая. То, что он собирался сказать было крайне опасно, все стратегические планы могли рухнуть из-за излишней чувственности по отношению к Акутагаве, и Дазай понимал это, потому поспешил замолчать. Однако он понимал и то, что, если, напротив, останется равнодушным и хладнокровным, то последствия окажутся в тысячи раз хуже. Перед ним стоял выбор; переступить через себя или нет. Одно он знал точно, при втором варианте чувство вины не отпустит его. — Не понимаю, Дазай-сан. Вы просто издеваетесь надо мной! Неужели вам так сложно сказать всего четыре слова: я признаю тебя, Акутагава! Почему, почему вы приставили нож к моей шее, не только физически, но и в моём рассудке. Вы просите понимания, однако сами не пытаетесь услышать то, что я постоянно говорю, и не стоит утверждать обратного. Всё, всё что связано с вами — то, ради чего я живу, а вам сложно произнести несколько слов! Давайте, скажите, скажите эти четыре слова: «Я признаю тебя, признаю»… Или. Или прикончите меня прямо здесь, я не хочу жить так! — Воскликнул он, чувствуя всё ещё приставленный к шее нож, а после с отвращением, пользуясь временной отвлеченностью наставника, резким движением выбил лезвие и вырвался из рук Дазая, собираясь использовать расёмон. — Успокойся, Акутагава! — Дазай повысил голос в ответ, и, перехватив руку Рюноске, дал тому пощечину. — Я делаю так, как будет лучше для тебя, потому что я всё ещё твой учитель, пусть теперь и неофициально. Каждое моё действие, всё, что так или иначе травмировало тебя когда-то — вынужденная мера. Держи себя в руках. — Я не нуждался в вашей помощи, и не нуждаюсь сейчас. Я не просил вас о том, чтобы вы делали моё существование невыносимым. Если вы действительно заботитесь обо мне, то просто скажите эти слова, иначе убейте… Я готов умереть!.. — Вновь вскричал Рюноске, уже почти не контролируя ни речь, ни действия. Он бессильно пытался вырваться из рук Дазая, который, тем временем, уже взял его в захват, не оставляя шанса на повторное бегство. В ответ на действия наставника, Акутагава, не в силах сделать что-либо, уже не смог сдерживать слёзы и перестал вырываться, просто рыдая в «объятиях» наставника. — Я хочу, чтобы ты стал лучшей версией себя. Когда ты действительно будешь сильнее, то и сам поймёшь - всё, что я делаю вынужденно. — Нет! — И Акутагава в вновь задёргался в его руках, пытаясь хоть как-то задеть, однако Дазай оставался будто спокоен, пусть и необычайно напряжен. — Прости, Рюноске, но я должен сделать кое-что. Он застыл в оцепенении, не в силах предсказать будущее поведение наставника, прислушиваясь. Он мог бы спросить что-либо, однако ощущал, будто они с Дазаем бесконечно отдалились друг от друга и не смел подать голоса, дабы не пасть в его глазах ещё больше. А, может быть, из-за простого бессилия. Прежде, чем решиться сделать что-либо, Акутагава почувствовал иглу в шее, а после и то, как что-то вливается в едва задетую ножом ранее артерию. Он хотел начать кричать вновь, однако ощутил, будто темнота со всего доныне незнакомого дома приблизилась к нему и заточила в кокон. Ноги ослабели и он перестал бороться с накатившей усталостью, полностью поддаваясь её чарам.

***

Акутагава открыл глаза и стал рассматривать незнакомое место, в котором проснулся. Все вчерашние воспоминания походили на кошмар, и он бы не поверил в их реальность, если бы не проснулся в чужой постели. Он непроизвольно прокашлялся, как вдруг обнаружил давящую повязку на шее. Удивительно, неужели… Неужели Дазай обработал этот небольшой порез и уложил его спать? Тогда, где он сам? — С добрым утром, Акутагава. Рюноске обернулся на голос, и, посмотрев в глаза его обладателя, невероятно сконфузился. — Простите, вчера я не контролировал себя, не знаю, что нашло на меня. — Произнёс Акутагава, опустив глаза на тёмно-синее одеяло, которым был накрыт. — Да, я тоже виноват. Помнишь, ты просил меня о четырёх словах? — А? Простите, я уже не… — Ты дорог мне, Акутагава. — И Дазай мягко улыбнулся, убирая прядь Рюноске тому за ухо.