ВЕДЬМА

— Ты, знаешь, скорее всего я была не права. Когда говорила, что нет в спорте таланта, а есть только работа. Надо признать, что иногда выше головы не прыгнешь. В буквальном смысле. Даша и так прыгнула выше себя. Но ультра-си ей не под силу. Хотя работоспособности ей не занимать. Визави улыбнулась мягкой улыбкой. — Этери, наверное, я первая мать, которая рада слышать, что у ее ребенка нет таланта. — Тань, вот серьезно. Сколько лет мы бьемся над элементарными младшими квадами — и все мимо. Их запрыгали уже все. Даже Майя, которой сама природа противоречит в этом деле. А вот у Дашки есть все. И работает-старается. А квадов и трикселя нет. — Сколько раз я ей это объясняла. И в пары предлагала и в танцы. Но надо знать Дашку — ни в какую. — Ой, — вздохнула Этери, — как же мне это знакомо. Мать фигуристки — это отдельная профессия, на нее надо отдельную трудовую заводить. — Но у тебя-то получилось. Вот Диша какая красивая с Глебом танцует. — А ты знаешь, скольких мне седых волос это стоило? Я и блондинкой, может быть, поэтому стала. Женщины по-доброму рассмеялись шутке. Конечно же это была шутка. Не насчет седых волос. А насчет того, почему Этери стала блондинкой. — Я тебя понимаю. Видишь, той же масти. А если серьезно, то у меня их не меньше становится, когда каждый раз я понимаю, что убиваю своего ребенка. Что после каждой тренировки, после каждого проката, ее может привезти скорая. Этери, это просто ужасно понимать, что ты убиваешь собственного ребенка собственными руками. И не можешь ничего с этим поделать. Потому, что ребенок твой и характер там тоже твой. Этери взяла Татьяну за руку. Понимает. Таня продолжала — Я не знаю, в какой момент это зашло так далеко. Я сама не поняла. Ведь вначале все было радужно — малышка, катается в собственное удовольствие, прыгает какие-то прыжочки. Наоборот, была такая гордость за нее — какая она у нас молодец, режим соблюдает, старается тренируется, дурью не мается, как остальные ее ровесники, у нее только спорт да спорт в голове. Да еще какой прекрасный спорт. Не просто выше, дальше, быстрее, а театр на льду. Она и по тем же театрам нас затаскала в Москве. И читает постоянно об искусстве. Вот, казалось, просто идеальный спорт — и физика развивается, и эстетика. А потом пошли соревнования. Первые смешные, несерьезные. Все эти платьица, медальки пластмассовые, кубки пластиковые. И ведь все шло правильно, все были довольны. Ребенок старается, идет вверх, у нее все получается. А потом как-то незаметно мы перешли эту точку невозврата, когда еще можно было выйти из тотального спорта и вернуться в обычную жизнь. И тогда мне, Этери, стало страшно. Я увидела все эти перегрузки. Все эти травмы у других. Все эти жалобы, что болит, у своего ребенка. И, помнишь, первый раз, когда она пожаловалась, я ее схватила и отвезла к врачу. Так она на меня потом сердилась, что болело не так уж сильно, а теперь придется пропускать неделю, чтоб восстанавливаться, а потом еще две, чтоб догонять. Когда другие пойдут вперед. Она мне всегда тебя цитировала: «Если ты сегодня не поработал, твой соперник поработал». И она видела этих соперниц перед собой, которые работали, а она сидела и ждала, когда можно будет выйти на лед. Злилась тогда и на меня и на себя. А я же тогда поступила, как любая нормальная мать! Мне что, надо было смотреть, как у моего ребенка болит? Больше она мне не жаловалась. У нее всегда все было хорошо. Наверное, я тогда была виновата. И, наверное, поэтому она мне больше не верит. И, наверное, поэтому даже и слышать не хочет о танцах или парах. — Тань, не грызи себя. Ты ни в чем не виновата. Это такая жизнь. Жизнь спортсмена. Они другие. Понимаешь? — Понимаю, Этери. Но я виновата. Именно я ее своими руками привела к тебе. Именно я ее своими руками отдала в большой спорт. Вернее, ничего не сделала для того, чтоб ее вовремя остановить, когда еще все было несерьезно. Нам не нужны деньги от ее турниров и контрактов. Мы не хотим зарабатывать на ребенке, как Трусовы. Нам не нужна дочь-звезда. Мы не растили ее с целью потом вывести в селебрити. Мы не стремимся к этому, как Щербаковы. Мы не хотим… — Тань Перебила женщину Этери. — Вы не хотите. А чего хочет она? Вы у нее спрашивали? И женщины замолчали обе. — Ты знаешь, Таня, а у нее никто и никогда об этом не спрашивал. Я первая ей задала этот вопрос. Тогда еще в Японии. И она тогда растерялась. А сейчас она думает. Нужен ей спорт, как платформа впорхнуть в шоу-бизнес. Или нужен ей спорт, чтоб заниматься им потому, что она это дело любит. И любит она его потому, что фигурное катание — это жизнь или потому, что кроме фигурного катания она в жизни ничего не видела. Ты знаешь, как мы их при рождении выпускаем из себя. Больно. Страшно. С кровью, перерезая пуповину. Так мы их и сейчас должны отпустить принимать решения самостоятельно. Это жестоко.  Но только так рождается из маминого ребенка полноценный взрослый. — И откуда ты все знаешь? Вот говоришь, и я понимаю, что ты права. — А я ведьма. От слова «ведать». Не все знаю. Но многое ведаю. И женщины снова тепло рассмеялись. — И все-таки я надеюсь, что она созреет в танцы. — Я с тобой согласна. Это будет не самое плохое решение. С  изначальным бонусом на старте. Обычно в танцы все приходят из одиночного ломанные-переломанные. Как физикой, так и психикой. У нас она целенькая. И там и там. И я тебе обещаю, если она примет такое решение, я сделаю для нее все. А даже если не примет — все равно сделаю. На этот конец разговора к столу в уютном ресторанчике вернулся Даня. — Вот посмотри, еще один танцор удравший из одиночного. А не получилось у него в танцах, потому, что поломали в одиночке. Так, что у Даши все должно получиться. — Эт, не усугубляй,  — отозвался Даниил, — На самом деле, танцы у меня не пошли, потому что я был ленивый. А ленивый я был потому, что мне не нравились танцы. Вот как тренер, я не ленивый. Тут мне всё нравится. И все. Кто рядом. И Даня нежно поцеловал свою любимую в щеку возле самого ушка, убрав строптивую прядку волос. — Вот. Вот видишь, Тань. Заставлять ее нельзя. Надо, чтоб она сама захотела. Есть хорошая пословица: «Или ишак сдохнет, или Хан умрет». Что-то да будет. Возможно откроются какие-то новые окна. О которых мы еще не знаем. Возможно введут третью соревновательную программу — без прыжков и акробатики, где не будет оцениваться техника, а только компоненты. Тогда Даша будет вполне конкурентна против техничных, но не компонентных девочек. Морозным вечером они шли к машине после таких теплых посиделок. Такие встречи выпадают не часто. И сейчас теплоту и радость общения приходилось совмещать с работой. Но она была только рада. Адекватных родителей она ценила, любила и поощряла к общению. Родители всегда должны быть на стороне процесса воспитания. Потому как даже большой спорт  — это все равно воспитание этих юных душ. Длинные полы шубы едва касались земли, нежно заигрывая с поземкой. — Видишь, вышло все не так уж и плохо. Участие в Пекине мы получили. Третью путевку тоже. — Дань, пока еще сплюнь и постучи. — Ну думаю, все будет по плану. — Я надеюсь. И девочки вроде довольны. Сашка не убивала себя пятиквадкой на каждой водокачке. Ты же понимаешь, что я бы ей это не запретила. А вот нажим федерации они с папой еще не способны преодолевать. В результате и золото получила в Америке, и за упрощенный контент ее никто не грыз. Наоборот, изо всех щелей только и было разговоров о ее героизме. А прими она такое решение просто так, не приобщая травму, ее бы уже сожрали. И неплохо, что Японию пропустила. Свой Гран-при еще возьмет. В этом году есть кое-что поважнее. Россия и Олимпиада. И Дашка въедет в новые соревнования уже не бледной тенью, а громким возвращением на коне. И с возом всех плюшек. Тут уж мы с этого сатанинского кодла не слезем.  За все надо платить. А я проконтролирую, чтоб все счета были оплачены. И Сашины и Дашины. Не просто так они им шли навстречу и участвовали в этом цирке. Но самое главное, все целые и здоровые. Опять же, ттт. Вот весь пасьянс сложился, как надо. С пользой для каждого. — А ты? Ты в этом своем, как ты выражаешься, пасьянсе стала главной ведьмой — разломала всех фигуристок и поломанных заставляла катать соревнования. — Ну, слушай, не всегда же мне быть в белом пальто. — Поэтому ты и купила для начала сезона черное? — пошутил Даня. — Нет, — смеясь ответила Этери, — я в Штатах просто замерзла в своем плаще. Вот и пришлось купить. А там кроме черного было только зеленое. Представляешь меня, зеленую от недосыпа и джетлагов, в зеленом пальто? — Ага, грин-пис бы одобрил. И они дружно рассмеялись, взявшись за руки. Ветер кружил первые снежинки, а он кружил ее. И большего счастья не нужно было. — А если серьезно, пусть лучше злятся на меня, чем на них за то, что не соответсвуют желаниям публики и катают облегченку; за то, что снимаются с соревнований. Все бы злились на девочек. Вся мировая общественность. А так у них для этого есть я. — Неужели тебе не страшно, не больно, не гадко от того дерьма, что выливается на тебя несправедливо. Они же ничего не знают, что на самом деле происходит. И какие ты подвиги совершаешь ради своих девочек, ради страны. — А откуда они узнают? Все участники заинтересованы молчать. Да и мне как-то все-равно. У меня есть те, кто меня любит и кого я люблю. И мне этого достаточно. — Я. ТЕБЯ. ОЧЕНЬ. ЛЮБЛЮ. Сжал он внутри большой шубы свою Маленькую. И поцеловал в нос. А потом укусил. — Так люблю, что съем! Всю! — Костями подавишься, — отбрила Данину реплику Этери. Они так и стояли обнимаясь у машины. Садиться и уезжать совершенно не хотелось. Так красиво просыпалась зима. — Да уж, Этери Георгиевна, — прервал мечтательно молчание Даня, — наших будем отдавать сразу в танцы. — Ну ты даешь! То тебя на одного было не уговорить, то подавай сразу двоих. — Ну а почему бы и нет. Такой генофонд, как у нас с тобой, надо множить. А каскады всегда дороже стоят. — Дань, боюсь каскадом, за один раз не получится. Тут исключительный талант надо иметь. — Ну тогда зайдем через ойлер. И они смеясь поцеловались. — Но все равно, в одиночное никого не пустим. Сколько бы их ни было. Я себе представил, что я буду смотреть, как мой ребенок постоянно падает и бьется… — Дань, зная наши характеры, не сильно-то они нас и будут спрашивать, куда их пускать, а куда нет. А в танцах тоже есть травмы. Поддержки. Не все так гладко. — Да, я помню, когда в Турине на Олимпиаде прямо во время проката пары Дюбрей-Лозон, Мари-Франс разжала руки и спланировала на лед. Это было действительно страшно. — Да. Зато сейчас это лучший тренерский штаб в танцах. Какой ритм-танец у Пападакисов в этом сезоне. Просто сказка! — Судя по всему, придется и тебе. Нам. Браться за танцы. Женщина утвердительно покачала головой. — Ты тоже это понял. — Конечно. Надо же их всех, этих благородных твоих одиночников и одиночниц, куда-то девать потом. Шоу на всех не напасешься. А так — кого в пары, кого в танцы. Схохмил Даня. — Глейхенгауз, ты циничная сволочь! Этери шутя запустила ему локтем по ребрам. — Не, ну а чего тебе. Ты ж танцевала, все должна помнить. Продолжал ерничать Даня. — Тут уже надо будет учиться заново. У лучших. — Но когда это нас пугало? Сказали они хором. *** Этап Гран-При в Ванкувере. Номер гостиницы-капсулы, куда поселили всех участников этапа, открыла миниатюрная стильная брюнетка. Гостья вошла. И когда двери номера закрылись, протянула руку хозяйке: — Этери. — Мари-Франс. Прозвучало в ответ. Концентрация тренерского таланта, красоты и шика на сантиметр пространства, зашкаливала.