since you were broken

В ту ночь мне действительно не было страшно. Я хотел лишь понять, что испытывает человек, потерявший кого-то близкого. Что испытывает человек, когда на его плечи ложится ответственность за чужую жизнь? Я был слеп, и возможно по этой причине ничего не сказал. В твоих глазах полыхало пламя, но оно было холоднее моего льда. «Мы не братья. Забудь об этом» – Стой, дай объяснить, – я протягиваю руку, хватая лишь воздух. Ты, видимо, и не думаешь останавливаться, – Дилюк, пожалуйста. – Не унижайся. Твоя гордость тебе не позволит. Я нервно потираю переносицу, дергая плечом. И правда, моя гордость не позволила пойти за тобой, вместо этого я полностью ушел в работу. Я был предан Ордо Фавониус с тех самых пор, как мы оба решили туда вступить. Винил ли я тебя за то, что ты верил слухам обо мне, а не моим словам? Вряд ли, отчасти я даже мог тебя понять: доверять кому-то вроде меня, оставившего тебя наедине с горем — слишком высокая цена, ты был не готов платить её ради нас. Не скажу, что не привязался к Мондштадту и местному свободному нраву, более того, такая позиция была мне ближе всего. Я не хотел в глазах других рыцарей казаться отшельником или героем, быть предателем было проще, и единственным человеком, что доверял мне на тот момент, была Джинн. Наш молодой, сказочно добрый Рыцарь Одуванчик, который совершенно не знает, каково это — быть эгоистом. Она всю себя посвятила защите города и мирному существованию его жителей. Я не был таким альтруистом, и тебе об этом известно лучше остальных. Но увы, со временем мои слова потеряли вес, ко мне прислушивались лишь потому, что мои планы были безумны, но эффективны. Ты даже не сказал, что начал охоту на Орден Бездны, а я, между прочим, переживал. Мои источники рассказали мне о Полуночном Герое, и я как-то почти решился похвалить тебя за такую преданность делу. А потом вспомнил, что ты меня ненавидишь. Не похоже, что я жертва, или что-то вроде того, скорее я своевольный путник, что принял сторону нейтралитета. Издалека посмотрю, чем все закончится, а в конце примкну к победителям. Таким ты меня считал — считаешь и по сей день. Конечно, кем еще может быть посланник Каэнри’ах, не мне тебя судить. – Ты сегодня мрачнее тучи, капитан, – девушка подпрыгнула на месте от испуга, – а, всего лишь кошка… – Теряешь бдительность, Эмбер. Надеюсь, ты не хочешь нарочно запороть задание, иначе я больше не поведусь на просьбы магистра о твоей тренировке. Шатенка хмыкнула, и я заметил, что она напряжена больше обычного. Воздух вокруг и правда был слишком тяжелым. – В Мондштадте тебя обожают, зачем ты всем рассказываешь обратное? Действительно, зачем я этим занимаюсь? У меня не было ни желания, ни сил объяснять этой девчонке, что я испытываю, когда меня любят все, кроме него. – Тише. Будь внимательнее. Эмбер нехотя сменяет свое любопытство на серьезность, вглядываясь вперед. Она сосредоточенна и довольно аккуратна, когда её кто-то направляет. Должен признать, для скаута у нее отличные навыки. Но нет предела совершенству — так я думал, когда мы с названным братом проводили круглые сутки вдвоем. Уже и не вспомню момент, когда впервые осознал, что мое холодное сердце тает только рядом с ним. Хоть и жутко раздражает его правильность и непосредственность. Меня бросил родной отец, и приютил совершенно незнакомый. Я любил его как своего, потому что другого не знал вовсе. Дилюк был гораздо счастливее меня, в отличие от ребенка-сироты он испытывал настоящие, детские чувства. Около него всегда было надежное, мужское плечо, способное направить. И ладонь, способная поддержать, поднять на ноги. Да, меня тоже любили, но и глупому человеку понятно, что меньше. Я чужой, как ни крути, я — фарфоровая кукла семьи Рагнвиндр. Тогда наше задание с Эмбер завершилось успехом, мы принесли ценные данные для Джинн, она долго смеялась с историй маленького кролика, точно слышала их впервые. Я понял, что что-то не так, но наш магистр как всегда не хотела никого беспокоить. А еще я был уверен, что все это связано с моим братом, и добрым количеством информации обладает самый непоколебимый член ордена рыцарей. – Несомненно, я рада, что такая редкая птица, как ты, заглянула ко мне на огонёк. Выпьешь чаю? Я заварила твой любимый, с лилиями. – И почему у меня ощущение, что тебе было известно, что я приду? – Кэйа, тебя очень легко читать. Но умеют это делать только те, кто так же полон загадок, – Лиза мило улыбнулась, заправляя прядь волос за ухо, – то есть, я, конечно же, умею. К тому же, я достаточно эрудированна, чтобы догадаться о твоем беспокойстве. Я немного скривился, потому что больше всего не любил, когда меня удавалось легко читать. На самом деле, я осознавал причину: в последнее время мне приходилось слишком много думать о моих отношениях с людьми, я делал достаточно для Мондштадта, чтобы его жители меня любили. Я был добросовестным, хоть и своенравным, рыцарем, я вел службу, пока меня не повысили до капитана кавалерии. Сейчас я с умом распоряжаюсь той властью, которой меня наделили, но с братом за многие годы ничего наладить так и не вышло. Когда люди будут говорить вам, что легче спасти мир, чем своих близких, — прошу вас, поверьте им. – Дилюк сейчас очень сильно погружен в себя, это пугает Джинн, потому что она не знает, с какой стороны подойти к нему. Из-за своей одержимости Орденом Бездны, он кажется очень потерянным, будто снова лишился чего-то важного. Кэйа, как бы там ни было, ты знаешь его лучше, чем кто-либо из нас, – я посмотрел на Лизу, правда, не знаю, насколько мой взгляд был серьезен. Она отставила чашку и кивнула. – Он не станет меня слушать. А если и станет, то максимум, что мне удастся из него выжать — это «не твое дело. Не лезь, куда не просят». Так что извините, – пожимаю плечами, натягиваю улыбку и делаю вид, что действительно наслаждаюсь чаем. Нет, чай безупречен, это во мне куча изъянов. Ведьма, какая она есть, пронзила меня электричеством с ног до головы, стоило ей лишь постучать ногтями по столу. Мой глаз бога, что самое ужасное, отлично проводит её опасные молнии. Я люблю боль, но не такого типа и не в данной ситуации. – Кэйа, ты видимо не понял. Дилюк нуждается в тебе. Конечно, о, разумеется, он никогда этого не признает, весь его вид искрит ненавистью к тебе, ведь ты вбил себе в голову, что расстояние все расставит по местам. Знаешь, мой маленький павлин, мы с Джинн не вмешивались в ваши отношения, вы же взрослые люди, но сейчас мое терпение просто улетучивается. Посему предлагаю тебе поднять свою чудесную попку и стать настоящим мужчиной. – Потерять девственность что ли? – ухмыляюсь, потому что уверен, её это взбесит. – Я тебе это организую, если ты не возьмешь ответственность, в конце концов. Неужели за столько лет ты правда не хочешь попробовать? Мне не нравилось ещё кое-что. Тот неоспоримый факт, что она права. Следует принять правду такой, какая она есть, и сказать, что я погружался в работу, цеплялся за каждую загадку, а на деле специально создавал новые, только для того, чтобы избавиться от гнетущего чувства вины. Я знал, что мое признание вроде «мне жаль», «я не хотел, чтобы так получилось» ничего не изменит, но что-то внутри подсказывало, что этот поступок оставил бы трещину на панцире Дилюка. Возможно, еще через какое-то время он бы принял мои слова и смог простить. Но я струсил и застрял в собственных «бы». Лиза, конечно, молодец, давит на самые слабые места, чтобы ты, так или иначе, смог сделать правильный выбор. Работает ли такая схема со мной? Вот это вряд ли. – Понял. Вы создали благотворительный клуб в честь меня и пытаетесь направить на путь истинный. Лиза, чай чудесный, но разговор зашел в тупик, и если тебе разрешено прохлаждаться, то я бы предпочел вернуться к работе. Ведьма качнула головой, тем не менее, удерживать меня не стала. По её какому-то отстраненному взгляду, я понял, что она расстроилась, потому что наверняка думала, что все получится. Дилюк, если бы ты меня слышал, что бы ты ответил? Как бы воспринял эту попытку нас примирить, и мой отказ на неё? Я уверен, ты считаешь себя виноватым, отстраняя меня, потому что я не совершал того, за что ты пытаешься меня оклеветать. Вопрос лишь в совести.

Не жалеешь ли ты?

Пропитавшись запахом книг, я смахиваю с накидки наэлектризованную пыль. Сотни старинных свитков, тысячи и больше древних рукописей, кричащих о помощи, но, как и я, в пустоту. Когда вообще я позволял себе плакать в последний раз? Да вот же, сейчас. Поджимаю губы, пытаюсь криво улыбнуться, чтобы ни у кого не возникло желания докопаться до моих эмоций. Господи, я не верю в тебя, но позволь принять свои чувства. Позволь мне хоть раз быть тем, кем я всегда хотел. Надежной опорой и новым рассветом. Только для него. Чертова ведьма реально ведьма: добралась до темнейших уголков души, вывернула наизнанку, заставила извергаться как вулкан, прося о невозможном. Не нужно мне благословение, с какой стороны ни посмотри — я проклят с рождения, но никогда не считал себя плохим. В этой истории я не стану злодеем. Никогда. Перчаткой вытираю слезы с лица, шмыгаю носом, в легкие резко попадает морозный воздух. Я, чтоб мне было неладно, снова поддался искушению и отморозил себе конечности. Клянусь, когда-нибудь это станет моей жизненной позицией, и я начну морозить не только себя. Слышал, что меня шепотом, за стенами домов, зовут принцем Бездны — не смею отрицать, ведь легко клеймить того, кто не помнит себя. Может, я действительно тот, чье предназначение в очищении, скрытом уничтожении и возрождении. Безрассудство какое-то, мои мысли путаются между собой, запутывая меня. На грани отчаяния мне хотелось кричать, но именно в тот момент вырвался лишь измученный хрип, тогда на мои плечи легла чужая рука. Он был будто не из этого мира, неподвластный богам, не требующий от них видения. Человек, нет, божество, которому чужда элементальная энергия. Когда голос вернулся в мою гортань, я произнес что-то не на своем языке. Он перевел это как «надежда». Подобные слова всегда заставляют меня дрожать, но это было не моим, не я чья-то надежда, и я не искал её, скорее, она искала меня. Имя у него странное, далекое и холодное, но в то же время как утренняя заря. Я любил его, потому что в его глазах отражалось то же, что и в моих. И, должен признаться, именно эти чувства губили все хорошее внутри меня. Они пытались разбудить то, что было во мне запечатано, но по каким-то причинам впало в анабиоз, видя темные сновидения и сражаясь за собственную жизнь. Дайнслейф. Все, что сейчас о нем помню — его редкая улыбка, от которой у меня подкашивались ноги. Да, легко подумать, что я был влюблен как девчонка в первого красавчика школы, но не интерпретируйте это подобным образом. Я восхищался им, стремился к нему, хотел быть ближе, чтобы понять, насколько открыто он видит наш мир. До сих пор уверен, что ему известно гораздо больше, чем каждому из нас. Ни архонты, ни последователи не знают столько, сколько знает Дайн. Его дурацкая привычка становиться передо мной на одно колено поначалу бесила, спустя время, начала забавлять. А под конец наших встреч я, наконец, задумался: зачем он это делает? Так слухи о моем «королевском» происхождении перестанут быть слухами, ведь ни один чужеземец прежде не становился передо мной на колени, Дайн был готов сделать это даже в Мондштадте. Он ненавидит богов, не воспринимает их величие и мощь, но верит в мальчишку, который все напрочь забыл. В меня. Воспоминания грузят мой и без того пылающий мозг, и я невольно качаю головой, попутно разминая шею. До чего ироничная ситуация: ноги сами принесли меня к «Доле Ангелов», но я не чувствовал ярого желания захлебнуться ледяным напитком, чтобы на утро снова делать вид, что я страдаю беспамятством. Причина явно в нем. Каким-то чудесным, необъяснимым образом, нам удавалось ощущать присутствие друг друга на расстоянии. Мы оба хотели бы это опровергнуть, сослать на простые, обыденные совпадения, но понимали, что подобное давно уже не работает. Ни с нами, ни с кем-то еще. Из таверны доносятся радостные возгласы, звон стекла и короткая ругань. Только он спокоен, как и всегда, абсолютная свобода не губит разве что Дилюка, его стать ни разу не пострадала, а равновесие двух полушарий мозга превращало его в монстра гармонии. Он соблюдает правила, нарушая их. Он помогает Мондштадту, оставаясь в тени. Он любит Джинн, но всегда будет отстраненно относиться к ее деятельности. Прошлое не тяготит его, я уверен, ведь его широкие плечи дергаются лишь при виде Ордена Бездны. Дилюк моргает, не сразу понимая, что я сегодня заявился в его заведение слишком тихо. На моем лице, наверное, читается отчаяние и никакого расслабления, я не в порядке, и это заметно. Фальшивая улыбка уже не кажется хоть немного приближенной к правде: раньше никто не мог прочесть меня, если знал не более пяти минут. Даже в Ордо Фавониус не все в курсе, что я искусный лжец. Сейчас я как открытая книга и не знаю, что меня бесит больше. Его взгляд, или моя безнадежность. – Обещаю не рассказывать глупые истории про сокровища. Нальешь? – непринужденно облокачиваюсь на барную стойку, по привычке сокращая расстояние между нами. Я слышу его дыхание, и как искрится глаз бога на поясе. Он кивает, не проронив ни слова. Впрочем, это его обычная реакция на мою болтовню, и я очень рад, что вижу её. Это знак, что у него хорошее настроение, а значит, мне не придется снова себя загружать ненужными домыслами. Да и кто в здравом уме захочет быть вышвырнутым из таверны? – Людей сегодня уж слишком много. Какой повод? – Не больше обычного. Какой-то искатель приключений решил справить день рождения. И ты согласился? Дилюк, я поражен, не думал, что так скоро застану твои попытки социализироваться. Ну да, чего уж там, ты же не изгой, в самом деле. – Тебе как обычно? – он смотрит на меня в упор и, да простят меня боги, в его глазах читается улыбка. Он рад? – Мм, пожалуй, нет. Я не готов к твоим роскошным винам сегодня. Стаканчика виски будет достаточно, если добавишь туда экстракт туманного цветка. Хочу отморозить себе последние проблески совести, – с придыханием сглатываю нервный ком, проталкивая его глубже в глотку. Чуть-чуть, надо подождать еще чуть-чуть, и мной завладеет зверь, готовый разложить все, что движется, на этой гребаной барной стойке. Дилюк осторожничает, наблюдая за моими пальцами. Я отстукиваю ровный ритм, не колеблюсь и не нервничаю, что заметно напрягает моего собеседника. Плавно веду по гладкому дереву, наклоняю пиалу с леденцами в свою сторону и вытаскиваю конфету красного цвета. Он размыкает губы, горит желанием что-то сказать, но тут же натягивает свою привычную безучастную мину, отворачиваясь и погружаясь в процесс приготовления напитка. Я готов отдать все сокровища, что у меня есть, ради подтверждения своих мыслей: Дилюк знает, чего хочет, но ни за что не скажет. А со стороны и подавно заметно, как все полыхает вокруг нас двоих. Непостижимая ненависть мешается с влечением, и сейчас мне точно плевать, что скажут другие. – Конфета с пиро эссенцией, не обожгись, – он ставит передо мной напиток, от которого веет холодом. Маленькие снежинки то и дело кружатся вокруг льда, что не спешит растворяться в алкоголе. – Волнуешься? – Я… кхм. Просто предупредил. Дилюк возвращается к работе, чаще выдыхая. Необузданный гнев во мне растет с каждой минутой. Я уверен, он меня чувствует, он знает, что в моей голове, в душе и в штанах тоже. Но ждет от меня совсем другого. Ему нужны извинения. По крайней мере, я так думал. – Могу я поговорить с тобой? – отпиваю морозный виски, холод приятно щекочет язык, и я не сдерживаю улыбки. – Куча работы. – Чарльз тебя подменит. Правда, Чарльз? Мужчина, стоящий около доски объявлений, дернулся, но в считанные секунды раскланялся во все стороны, серьезно утверждая, что таверна в безопасности, а гости будут довольны. Дилюк с грохотом отставил бутылку дорогого вина и посмотрел на меня. Под таким напором я должен был превратиться в груду пепла, но сдержался. О чем обычно говорят два представителя мужского пола, когда выходят постоять у таверны? О политике, женщинах, бизнесе и немного о том, как же роскошно жить без уз брака. Ни одна из тем не прельщала меня как заядлого болтуна, поэтому я решил не перетягивать одеяло на себя. Я позволил Дилюку открыто насмехаться над собой. – Ты не завалился, ты зашел. Довольно тихо, так, будто никого не знаешь в этой таверне. Ты не улыбался как последний идиот, ты не выпил любимого вина, чтобы после разнести все движимое и недвижимое. И последнее — ты молчал о том, о чем ты обычно говоришь. Тебя не заткнешь, я совершенно обескуражен твоим поведением, Кэйа. Если за этим скрывается нечто абсолютно неважное мне, ты зря тратишь время. – Для человека, что не любит пустые разговоры, ты чрезвычайно болтлив. Дилюк осекся, резко отворачивая голову. С детства так делает, если обижен, задет или пристыжен. – Впрочем, мне это на руку. Птички щебечут славно, да невпопад. Наши с тобой дороги разошлись, о чем я неоднократно жалел. Сейчас я думаю, что пришло время немного разобраться. Поэтому скажи, что хочешь от меня услышать, и я сделаю тебе приятно. Он неотрывно смотрит куда-то в темноту, мысленно огибая Мондштадские постройки. Молчит, словно минуту назад за него говорил дублер. Держу пари, он считает, что я спятил и несу околесицу, потому что, по очевидным причинам, он бы не стал заставлять меня говорить то, что потешит его самолюбие. Дилюк любит решать проблемы, а не обсуждать их. – Кэйа, незачем… Я усмехаюсь, прислоняясь спиной к прохладной стене. Ожидаемый ответ, я другого желать и не смел. У всего есть цена, но мой братец явно не хочет платить. Запрокидываю голову к небу, наслаждаясь сверкающим танцем тысячи звезд. Мысли только об одном — убедиться, что твое сердце все еще способно так же сверкать рядом со мной. – Ты прав, незачем. Но мне бы все равно хотелось, – наклоняю голову в твою сторону и улыбаюсь, впервые за долгое время искренне, свободно и, кажется, совершенно потеряв голову. В какой-то момент наши взгляды пересекаются, и я готов снова поклясться: ты думаешь о том же, о чем и я сейчас. Ты все еще осторожен, осматриваешь меня с головы до ног, точно видишь впервые, затем полностью разворачиваешься в мою сторону. Я должен признать, движения твоего тела, даже под этим сомнительным нарядом бармена, очень изящные. Замечаю, как дрожат твои руки, что по привычке тянутся за клинком, но ты резко одергиваешь их, заставляя Полуночного героя и дальше спать внутри себя. Интересно, задумывался ли ты когда-либо, что твое амплуа помогает жителям Мондштадта верить в безоблачное будущее? Иногда я сомневаюсь, что они чаще молятся Барбатосу, чем тебе. – Я не ненавидел тебя. Никогда не испытывал столь сильного, негативного чувства. Скорее, я был напуган, не знал, что происходит внутри, и как лучше это объяснить. Я считал, что ты все равно не поймешь, или, чего хуже, обратишь все в шутку. Я не знал твоей правды, той правды, что знает о тебе загадочный парень в ночных одеждах. Мог ли я рассчитывать, что ты останешься моим братом, после всего, что я сказал, сделал? После всех моих сомнений я лишь глубже уходил в них, не имея желания вернуться. Ты делаешь шаг навстречу, и не сказать, что я не рад этому, но и ошеломлен не меньше. Так много слов, так много боли в них и так много притяжения, которое лишает тебя сна. Мне следовало бы догадаться, что ты слишком горд, чтобы заговорить первым. Но если ты считаешь, что я не догадывался, то наш с тобой разговор сейчас — не больше, чем обычная болтовня. – Значит, хочешь сказать, что все эти годы ты прятался от меня только потому, что желал найти потерянного себя? Я понимаю, Дилюк. Ни черта я не понимаю. Мы были детьми, я бы тогда точно ничего не сказал, но старше. Мы становились старше, а ты с каждым новым оборотом был все дальше от меня. И тут уже не твоя гордость всему виной, а твое неумение признавать ошибки. – Допустим, я бы тебе сказал. Хотя нет, давай вообще не будем что-то допускать, я промолчал, на то были причины. Кому как не тебе знать, что такое «поступать себе во благо»? – ты сглатываешь, нервно облизывая губы. Жаль, что свои. – Да, но при этом я не рушил твою жизнь. Дилюк, умоляю, твой запутанный вид говорит о том, что ты будто впервые слышишь подобное от меня. Сколько себя помню, вместо принятия ответственности, я взваливал все на тебя и уходил в долгие путешествия. Когда возвращался, ты злился больше прежнего, но где-то глубоко, там, куда мне путь был закрыт. Внешне ты, скорее, скульптурное изваяние, по которому нельзя прочесть смену эмоций, только те, что успели застыть на твоем лице. – Тогда мы квиты, Альберих, – выдыхаешь, словно вовсе не хотел этого говорить. И знаешь, что бы там ни было, теперь я действительно могу тебя понять. Я опускаю голову, чуть смеясь, шаркаю ботинком по стене и выпрямляюсь. До чертиков страшно признавать, что во всем этом виноват я. Ведь именно я думал, что моя правда окажется полезной, что лучше я сам все скажу тебе, чем ты узнаешь это вскользь от совершенно ненужных людей. – Квиты. И все же, я приношу свои извинения за то, что ушел тогда. – Я принимаю их, – сквозь веселье, льющееся из таверны, твой голос кажется далеким. Невольно думаю, что ты специально стал говорить тише, – ты тоже меня прости. Киваю, чтобы ты убедился: твои слова меня достигли. Я не знаю, насколько искренне все то, чем мы сейчас занимаемся, но будь я хоть каплю верующим, поблагодарил бы богов за такую возможность. Сейчас, думаю, я должен благодарить нас обоих. Ты мнешься на месте, закатывая рукава рубашки. Тянешься, разминая шею, будто я только что заставил тебя выполнять все акробатические движения, что мне известны. Понятное дело, что это нервное, я чувствую исходящий от тебя импульс даже на расстоянии в несколько шагов. И вот, твоя бледная рука касается ручки двери, а внутри меня что-то с грохотом падает вниз. – Дилюк, постой, – я перехватываю твою ладонь, опускаюсь ниже, крепко сжимаю запястье. На вызванную волну мурашек ты хмуришься, но, мне кажется, это реакция на боль. Кто бы что ни говорил, твоя кожа очень тонкая и нежная. Ни один шрам не может оправдать то, что ты боишься боли. Не сводишь с меня взгляда, вопрошая, к чему подобные выходки. Тревожишься, я уверен, что тревожишься за происходящее. Возможно, одна твоя половина желает узнать мои дальнейшие действия, другая велит тебе оттолкнуть меня. И, черт его дери, я хочу узнать, какую ты послушаешь сегодня. – Кэйа, не надо. Это не… – Неправильно? Стыдишься того, что я в тебя влюблен? Хотел бы нормального брата? Такого, что просто будет рядом, крепким плечом, надежным союзником, без… Тянешься ко мне, за секунды преодолевая и без того крохотное расстояние, и целуешь. Короткое, не жаждущее отдачи, легкое прикосновение теплых губ, и меня можно собирать по крупицам. Я бы рассыпался, клянусь, в два счета рассыпался бы, но сейчас мной движет иное. Ты отстраняешься, смакуя послевкусие крепкого алкоголя и холода. – Заткнись, бога ради. Почему ты хоть раз не можешь меня дослушать? Не собирался я упрекать тебя в том, что ты не такой брат, которого я хотел. Я вообще не знал, что у меня он будет. Ты как снег на голову свалился, и кто вбил тебе в голову, что это неправильно? Что любые чувства — это неправильно? – говоришь резко, сбито, точно задыхаясь, но я улавливаю мельчайшие детали твоего голоса. Он непривычно дрожит, и все равно кажется таким уверенным. Действительно, я был слеп, как и сказал в начале. Меня заботили лишь мои чувства, которые я пронес с момента нашей первой встречи до сегодняшнего дня. Все то, что было не озвучено, стало тяжким грузом и тянуло меня все ниже, когда я думал, что падать уже некуда. – Господин Дилюк, простите меня… у нас чрезвычайная ситуация. Не имею ни малейшего понятия, как долго Чарльз наблюдал за происходящим через окно, да и в принципе знать не желаю, но мне пришлось освободить прохладную ладонь от своей хватки. Дилюк глубоко вздохнул и кивнул. Как же быстро он входит в рабочее состояние. – Сейчас буду. Чарльз благодарно улыбнулся и мигом скрылся в таверне, захлопывая окно. Мы бы простояли в полуночной тишине еще столько же, я уверен, обоим это бы пришлось по вкусу. – Так… вернешься со мной? Ты ведь не допил. – С удовольствием. Держу пари, мною двигала уже не та страсть, которой я всецело доверял, когда думал о Дилюке. Думал я о нем, кстати, почти каждый день. Но сейчас все было куда проще, для моего темного прошлого это было сродни чистому свету, что вел меня в неизвестном направлении, но я чувствовал, что оно верное.