молитва

помнишь, как ты мне подарил лето в то время, когда был февраль?

Мы сидели на крыше самой высокой многоэтажки в нашем городе: несчастные, отринутые, одинокие. В тебе бурлила жажда познать весь мир, но ты задыхался в стенах нашего тесного бастиона, воздвинутого против несправедливости этой страшной жизни. Ты решительно был против того, чтобы страдали мы оба, но не мог отпустить и забыть ту связь, что скрепила наши сердца красной нитью. В твоих поцелуях смысла было больше, чем во всей нашей грёбанной жизни. Слаще вина и его же пьянительней, твои губы согревали мои даже в самые холодные ночи. Ты мой свет и моё очищение, ты святая обитель моей грешности. И я был так очарован твоим безукоризненным надо мной превосходством, что по неволе воздвиг тебя на один уровень с Богом. Единственные две чаши на весах моего восхищения, что были равны друг другу по значимости. Я молился тебе и на тебя. Отпивал от тебя, как из священного потира, вино - частички твоей души. А ты был не против и вместе с тем отдавал мне тело. Невозможно словами высказать всё, что клокочет внутри моего сердца при одном упоминании тебя. Но это что-то вне границ времени и вселенной, что-то дальше звёзд и дальше нашей тесной галактики. Мир в бутылке, отправленной бороздить океан. Наш тесный, не обжитый и ветхий, старый дом. Стоит мне лишь раз взглянуть в твои тёмные, карие и бездонные глаза, как мир вокруг сжимается до предела и распадается на атомы, оставляя нас в пустующем пространстве бороздить неизведанный космос. Ты - гордое великолепие. Я - разобранный конструктор, рассыпавшийся по полу. И я так мечтал, чтобы ты меня собрал по кусочкам воедино, в цельную картину, что будет любить тебя весь наш короткий миг... Твоя рука на моей руке и улыбка прилипает к губам. Такая горькая, но такая любимая. В тебе уже не осталось сил бороться, во мне не осталось желания сопротивляться. И мы оба сбежали сюда. Сломленный ты, сломленный я. Оба. И уже друг друга не собрать, потому что пальцы ободраны об острые стены нашей клетки. Потому что руки дрожат и не слушаются, потому что глаза перестают видеть. Мы сидели на крыше самой высокой многоэтажки в нашем городе: несчастные, отринутые, одинокие. Сидели, но в какой-то момент мы сорвались... И в момент падения наша любовь стала ещё сильней. Я знаю, что ты хотел жить, поэтому крепко тебя обнимаю, прижимая к себе. И если кому и суждено умереть, пускай это будешь не ты. Седьмой этаж. Секунды падения, доли секунды на принятие решения. Если ты выживешь, обещай мне одно: в твоём мире не будет одиночества, Шисуи.