На шаг позади

Ключи, с тихим звяканьем, приземляются на широкую поверхность комода. Анатолий прикрывает глаза, кончики пальцев упираются в стену, ощущая рельеф дорогих обоев. Уже никому не нужного уюта. Наконец-то, Анатолий оказался дома, после тяжелого дня. Только непонятно, чем этот день был тяжелым, и почему так сильно хочется спать… Ступни ощущают холод паркета, Анатолий медленно передвигается по длинному коридору в сторону гостиной. Перед глазами всё плывет — наверное, от той дикой усталости, которая окутывает каждую клеточку тела. Пальцы скользят по стене, уже по другому рельефу обоев, натыкаются на выключатель, и, синхронно с тихим щелчком, комната озаряется светом. Анатолий медленно опускается на диван, затем откидывает голову на спинку и выдыхает, ощущая сухость в горле. На веки сразу же обрушивается свинцовая усталость, и открыть глаза не представляется возможным, Морфей маячит рядом, предлагая свои объятия. И эта идея выглядит безумно привлекательной, ведь во сне можно отпустить все страхи и нервы… если, конечно, они не воспроизведутся кошмарами, где могут приумножиться в десятки раз. Анатолий сидит так несколько минут, делая глубокие вдохи и выдохи, ощущая, как виски сковывает болью. «Что же так хреново-то…» — проносится в голове мысль, а пальцы тянутся к галстуку, однако это лишь фантом. Ничего не мешает спокойно дышать. Анатолий медленно открывает глаза, сразу же щурится от слишком яркого света, моргает несколько раз, чтобы привыкнуть. Ощущает, что голова тяжелая — верный признак того, что через какое-то время начнёт болеть. В квартире пусто, и эта тишина угнетает. Подрагивающие пальцы тянутся в карман брюк и выуживают телефон. На экране — пустота. Ни одного пропущенного вызова. На лице нервно дергается мускул, и Анатолий убирает устройство на стол. — Хуже нет, чем ждать, — его свистящий шепот, который быстро тонет в звенящей тишине. Анатолий снова закрывает глаза, медленно вытягивает вперед уставшие ноги, приземляя сначала одну, поверх нее другую, на низкий журнальный столик. Локти рук, движения которых здорово стесняет строгая ткань темно-синего пиджака, устраиваются на спинке дивана. Анатолий вновь выдыхает, прикрывает глаза, откидывая голову назад, затылком ощущая мягкую ткань сложенного пледа, от которой почему-то исходит тепло. Единственный звук, который с каждой секундой слышится все ярче и ярче, заставляя терять связь с реальностью, издают старинные часы, которые стоят на комоде. Тик-так. Тик-так. Тик-так. Анатолий, почувствовав, как затекает шея, слегка наклоняется вперед и открывает глаза, приложив к этому усилия. Но сейчас не имеет права заснуть. Головой он всё ещё находится в ординаторской, казалось, что даже здесь, в его квартире, сейчас появятся жена Олега Брагина, муж той самой Нины, который владелец кино-бара, низкого роста суетливая блондинка, двое врачей — мужчина и женщина. Все переживают за своих близких, за своих друзей, за коллег, за любимых, и накал становится осязаемым. Сухость в горле становится невыносимой, и из груди вырывается хриплый кашель, подрагивающие пальцы вновь тянутся к узлу галстука, но ощущают лишь кожу шеи. Анатолий выдыхает, подкашливает последний раз и медленно спускает ноги со стола на пол. Взгляд скользит по гостиной — попытка осознать свое место в реальном мире или же поиск чего-то… конкретного. Чем-то конкретным оказывается вскрытая бутылка коньяка, которая стоит на низкой тумбочке, возле телевизора, черный экран которого словно задает немой вопрос «Зачем я тут?» Никому ненужный уют. Ладони соскальзывают на холодную кожу дивана, и через секунду Анатолий отталкивается от предмета мебели и поднимается. На ногах он стоит нетвердо, но путающиеся мысли отчаянно не позволяют выйти на светлую тропинку и осознать — что-то не так. Квартира, как будто, окутана дымкой, в каждом углу пляшут тени, но всё это списывается на усталость после дня, проведенного за экраном компьютера, и вечера, проведенного за бесчисленными звонками. Анатолий медленно подходит к противоположной дивану стене, затем опускается, и подушечки пальцев нащупывают холодное стекло горлышка бутылки. Кончик языка облизывает сухие губы — сейчас станет легче. Тем временем, нервы напрягаются лишь сильнее, сил ждать звонка уже не остается, а все мысли о плохом надежно заперты в одном из ящиков воображаемого рабочего стола. Иначе можно быстро свихнуться. Через несколько секунд, которые тянутся, словно часы на скучном совещании или же дни, когда болеешь гриппом, Анатолий оказывается возле широкого стола — здесь уже несколько дней находится пристанище для пузатого бокала с короткой, толстой ножкой. Пока темная жидкость переливается из одной стеклянной тары в другую, Анатолий внимательно следит за своими действиями, пытаясь вернуться в реальность. В ту самую реальность, где его тревожит мучительное ожидание звонка спасателей, который становится для него чем-то вроде инсулина для диабетика. Или очередной дозой героина для наркомана. Самое странное, что Анатолий Борисович Алеников никогда не притрагивался к наркотическим веществам, вовремя остановившись на потреблении алкоголя, и, тем более, не мог себя отнести к диабетикам. Однако свое нынешнее состояние может охарактеризовать именно таким сравнением. К сожалению, он понимает — диабетику или наркоману станет легче после дозы их лекарства, а станет ли легче ему… Казалось, что сейчас он готов отдать все, только бы мелодия рингтона разорвала густую тишину, которая скапливается в квартире, становится плотнее, желая поглотить всё живое вокруг. Даже готов был молиться. По квартире гуляет сквозняк — видимо, в одной из комнат было открыто окно, но даже это не позволяет Анатолию прийти в себя. Взгляд серых глаз скользит по помещению, пока коньяк смачивает ротовую полость, затем огнем скользит по горлу. Анатолий Борисович натыкается на свое отражение в зеркале и изучает себя пристальным взглядом, а рука со снифтером на несколько секунд замирает. На языке крутится вопрос, на которой секундой позже подсознание выдает четкий ответ. «Вот так, благодаря зеркалу комната будет казаться больше, просторнее» — всплывает в голове приятный голос дизайнера, которая занималась этой квартирой несколько лет назад. Дыхание учащается, Анатолий судорожно хватает губами воздух, ладонь свободной руки оказывается на гладкой поверхности стола. Глаза закрываются сами собой — организму нужна небольшая, но передышка. С каждой секундой нервы оголяются всё больше и больше. Проходит несколько минут, Анатолий медленно делает очередной глоток коньяка, затем снова оглядывает помещение вокруг себя, внезапно начинает щуриться. Снова смотрит на себя в зеркало, на этот раз воспринимая это спокойнее. Загнанный взгляд серых глаз, спутанные волосы, местами пробранные серебром седины, впалые щеки. Анатолий делает еще один глоток коньяка, пытаясь понять — почему обычный рабочий день вытянул из него столько сил? Уже пустой бокал с тихим стуком опускается на столешницу, а взгляд серых глаз пересекается с карими — безжизненными, запечатленными на фотографии, которая перетянута черной лентой в правом нижнем углу. Взгляд сына осознанный, практически живой, и вызывает неприятные мурашки в области лопаток. Анатолий выпрямляется, затем вздрагивает в ознобе. Ничего не смог сделать… они не смогли — ни он, ни Ирина… а ведь, он был уверен, Толе нужно было внимание… ничего больше… но уже ничего не исправить, решение всегда кажется очевидным именно в тот момент, когда нет пути назад. Но ведь с Ириной еще может всё получиться. Должно получиться. Долго смотреть на фотографию он не в состоянии, дыхание вновь перехватывает, и чтобы хоть как-то унять что-то темное, взывающее к нему из недр души, снова наливает коньяк, затем в одну руку берет бутылку, во вторую — снифтер. Анатолий медленно бредет снова к дивану, опускается на него. Аккуратно ставит бутылку на столик, затем делает глубокий вдох. Несколько секунд смотрит перед собой, а ноздри наполняются характерным запахом коньяка. Веки тяжелеют — ужасно хочется спать, и Анатолий списывает совершенно нехарактерное состояние для трезвого дня на волнение и усталость. В который раз тревожная догадка, что дело не в этом, но нет сил думать в эту сторону. Снова глоток напитка, снова взгляд на экран телефона. Пустота, нет никаких известий. Анатолий откидывается на спинку дивана, вновь ощущая затылком плед, делает очередной глоток и бросает взгляд на фотографию жены. Сердце, точнее его ещё не окаменевшая часть, болезненно сжимается. Анатолий так и не смог оправиться после всего, что произошло с Еленой. Вода точит камень также, как его нервную систему и моральное здоровье уничтожали новые, неутешительные вести от врачей. Она сделала это без звука, без единого вскрика. Анатолий сжимает зубы, медленно закрывает глаза, стараясь успокоиться. Он кожей чувствует костлявые лапы безысходности, которая утягивает его в свою берлогу. Не смог помочь Елене, когда та нуждалась в этом. Не смог её уберечь. Ощущая себя виноватым, с удвоенной силой опекал Толика, хотел самого лучшего для него, был готов сделать все, что угодно… И в итоге точку в судьбе сына, точку в попытках его отца искупить вину перед его матерью, поставило лопнувшее, так не вовремя, колесо. Анатолий зажмуривается, кусая себя за внутреннюю часть губы, вспоминая тот день, вспоминая взволнованный голос Ирины, и от этого каждую клеточку организма охватывает яростью. — Почему же ты ничего не сделала, — тихо говорит он, закрывая глаза и пытаясь успокоиться, правая рука сжимает холодную обивку дивана, — почему, ты же была там… Хриплый выдох, сопровождающийся неприятным покалыванием в горле, словно тумблер переключает эмоции — теперь, вместо злости, Анатолия накрывает волной страха. Он останется один, совсем один, несмотря на свои карьерные достижения, несмотря на свои деньги, на свои, как ему казалось, правильные действия в сторону своих близких. Комната проплывает перед глазами, в висках начинает пульсировать, шее становится жарко. — Ты не можешь уйти, Ирина Алексеевна… не сейчас… — шипит он, затем снова пьет, жадными глотками уничтожая коньяк, а взгляд бегает по гостиной, останавливаясь то на фотографии Толика, то на фотографии Лены, которые находятся на небольшом расстоянии. У него ведь никого не осталось. Семья, ячейка общества, надежный тыл, и прочие синонимы того, что жизненно важно каждому человеку… всё это рухнуло. Еще каких-то десять лет назад всё было хорошо — его ждало успешное продвижение по карьерной лестнице, её — возможность заниматься любимым делом, их сына — перспектива получить любое образование. Первая царапина на безупречной оболочке появилось, когда Елена почувствовала себя плохо. Но ведь… казалось, что ничего страшного. Царапина превратилась в трещину, трещина в раскол, раскол в пропасть, которая, словно огромным магнитом, затянула в себя почти всю семью… исказив жизнь до неузнаваемости. Анатолий выдохнул, снова закашлялся, а звонок телефона неприятно ударил по нервам, вынуждая головную боль усиливать позиции. Сердце вновь стучит быстрее, рука тянется к телефону, перед глазами всё как в замедленной съемке. — Да, — хрипло и с долей испуга говорит он, когда с третьего раза смог взять телефон — пальцы уже не слушались. Органы в животе скручиваются в тугой узел, сердце уходит в пятки. — Анатолий Борисович, — незнакомый, уставший голос, который раздавался тихо, словно через вату, — всех нашли, всех доставили в больницу, осмотрели… будут к утру в Москве. Сухие губы растягиваются в улыбке, ощущение камня, упавшего с души, слегка кружит опьяненную голову. — Спасибо… спасибо, — хрипло говорит Анатолий. Выдыхает, а с губ слетает нервный смешок. Теперь всё будет хорошо. Разговор завершается. Телефон и вновь опустевший снифтер оказываются на столешнице. Анатолий медленно опускается головой на подлокотник дивана и закрывает глаза. «Завтра я заберу тебя… завтра я заберу тебя и никогда больше не уйду…» Ведь у него никого больше не осталось. И когда Ирина была рядом, когда с ней было всё в порядке, Анатолий и подумать не мог, что судьба, отобрав у него сына, посягнет на последнего человека, которому не всё равно: жив ли он. Все те обидные слова, все обвинения, все пьяные выходки, всё это лилось на Ирину бездумно, это было сродни сукровице — нужно дать выход, чтобы рана зажила быстрее. Вот только Анатолий сильно усугубил положение — все его действия не только не способствовали образованию «корочки», а наоборот — ковыряли увечье только сильнее, задевая здоровые места, кровоточило сильнее. Ему было очень нужно избавиться от противной догадки, которая поселилась в уголке сознания, каждый день, подобно мыши в кладовке жилого дома, прогрызала путь до его совести. Анатолий не смог различить это чувство, или же смог, но… убедил себя в том, что это не то… убедил себя в том, что никогда ничего подобного не чувствовал. Это было ощущение собственной, и ничьей больше, вины. А теперь это чувство давит на его грудь, словно могильная плита. И сейчас Анатолий отчетливо это понимает, и лишь одно согревает его искалеченную душу — Ирина жива, и завтра они увидятся. Завтра наступает слишком быстро, сопровождаясь короткой мелодией — приобрести часы с боем было, может быть, интересной идеей с точки зрения дизайна, но абсолютно не практичной для ценителей спокойствия. С каждой нотой Анатолий чувствует, как его сковывает холодом, как внутри разрушается уверенность в том, что всё будет хорошо. Волны иллюзий выбрасывают его на берег реальности. Он пытается сесть на диване, ощущая тепло пледа где-то в области своей груди, а ужасающая догадка уже наступает на пятки сознания. Часы закончили отбивать, однако звон все ещё остается в помещении — и так будет продолжаться еще несколько секунд. В эти несколько секунд Анатолий, стремительно и от того не так болезненно, осознает несколько вещей. Усталость, которую он чувствовал все то время, с момента прихода в квартиру, совершенно никак не связана с рабочим днем и с последующими часами, проведенными в Склифосовском. Более того, в этой больнице Анатолий не был уже очень-очень давно, а в министерстве сегодня не появлялся. Усталость — следствие выпитой бутылки водки на кладбище. Трезвость, несмотря на количество потребленного алкоголя, пробирается слишком быстро, позволяя сделать леденящие душу выводы. Анатолий хватает губами воздух, пытаясь унять дрожь в пальцах, затем тянется до бутылки с коньяком и вновь наполняет стакан. Снова жадные глотки, призванные заглушить ту боль, которая скользит заточенным ножом по его сердцу. Анатолий осознает следующую деталь мозаики реальной жизни — сегодня он не был в Склифосовском, потому что с того дня, когда он разговаривал в ординаторской по телефону, а за ним напряженно наблюдали люди, которые переживали за своих родных и близких, прошло уже больше месяца. Перед глазами снова всё плывет, комната начинает сужаться, головная боль вызывает тошноту, которая подбирается к горлу. Анатолия пробивает холодным потом, взгляд падает на телефон, а в голове воспроизводятся воспоминания. «Погибшие есть… Некая Ирина Алексеевна, её лавиной… в общем, там травмы, несовместимые с жизнью… она медленно умирала от внутреннего кровотечения… никто ничего не смог бы сделать… простите» — именно это он услышал несколько недель назад, сидя на этом самом диване, а «будут к утру в Москве» — лишь защита подсознания. Из груди Анатолия вырывается хриплый вскрик, пальцы стискивают пустой бокал, а сердце стучит, как сумасшедшее. Свободная ладонь снова сжимает обивку дивана, костяшки белеют, зубы сжимаются, но уже ничего нельзя сделать. Анатолий нервно мотает головой, пытаясь отогнать видения, пытаясь проснуться — он не мог потерять последнего важного ему человека. Он не мог… но… Восьмой год он чувствует на себе укоризненный взгляд ярко-голубых глаз, и только сорок первый день на него смотрят насыщенно-зеленые. Анатолий нервно сглатывает, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Медленно поднимает взгляд и смотрит на фотографию Ирины. С черной лентой в правом нижнем углу. Её изображение находится ровно между фотографией Елены и фотографией Толика. Ощущение безысходности, ощущение страха, понимание того, что он сам толкнул её в сторону этого отпуска… и ничего, обладая связями и деньгами, не смог сделать. — Это все ты! — рявкает Анатолий, в серых глазах на секунду вспыхивает огонь, и мгновением спустя гостиная наполняется новым звуком, а осколки снифтера отскакивают от дверцы шкафа и приземляются на пол. Ненавидит её за то, что оставила его, ненавидит себя за то, что оставил её. Они были близки меньше месяца, но круг обостренных чувств и обманутых ожиданий крепко замкнулся. Головная боль достигает апогея. Анатолий морщится, прикрывает глаза и снова медленно падает на диван, в попытках забыться, в попытках избавиться от ноющего чувства в сердце — он не смог спасти её. Её не смог спасти не всесильный Олег Брагин, ни пылко влюбленный Геннадий Ильич, никто из них… подумали, что раз нашли живой под завалом, значит может продержаться… и яркое чувство ненависти по отношению к каждому, кто имел отношение к этой поездке, рвало его душу в клочья, но сопротивляться ему было невозможно. Плед, который в действительности оказался спящим Котом, вздрагивает от очередного резкого звука, затем сворачивается клубком рядом с Анатолием, утыкаясь мордочкой в воротник его рубашки. Вот уже сорок первые сутки он живёт в другой квартире… и каждый день его кошачий мозг не понимает, почему нет запаха хозяйки. По телу проносится судорога, вновь хриплый выдох, который сменяется другим звуком. Серые глаза намокают — для кого-то слабость, для кого-то наоборот, проявление силы. Анатолий, положивший часть своей жизни на то, чтобы спасти близких, каждый раз оказывался на шаг позади. Из-за этого, пытаясь иметь в виду прежние ошибки, действовал только во вред. «Хотел, как лучше» И сейчас, кроме маленького, пушистого комка, со вздорным характером, у него никого не осталось. По телу в очередной раз проносится волна, на этот раз жара, и Анатолий Борисович больше не в силах сопротивляться мысли о том, что живая Ирина Алексеевна существует только в его иллюзиях. А ведь она была единственным человеком, который мог помочь найти ему нужную тропинку и выйти из темного леса. Вырваться из пленяющих его рук безысходности, боли, агонии раненого зверя. Анатолий вжимается в стенку дивана, стараясь забыться как можно скорее, по-прежнему ощущая на себе три тяжелых взгляда. Кот мурчит, чувствуя, что с новым хозяином что-то не так, но он никак не может ему помочь.