Мой милый друг

      Здесь никогда не было стеклянных шаров или чего-то подобного. Никакой атрибутики, положенной всяким шарлатанам, выдающим себя за провидцев. Старая потертая и давно выцветшая мебель и такие же обои, местами оторванные, оголяющие неровные и такие же жалкие стены, как и все здесь.       Несмотря на популярность оракулов в новом Деймосе, здесь их не слишком-то жаловали, а иной раз устраивали настоящие гонения, словно на средневековых еретиков. Просто никому не хотелось знать свое печальное будущее. Практически никому.       Да, возможно, Лафайет никогда не пришел, если бы не человек из прошлого, появление которого снова перевернуло всю его жалкую жизнь. Он мог бы остаться в стороне, выполнив лишь то, о чем просили, мог бы… но нет. Подобный самообман давно не работал. Десять лет он и так оставался не у дел, не желая признаться даже самому себе в том, что тосковал. Не по былому, нет, но по человеку, который всколыхнул рой воспоминаний. Пускай их встреча была недолгой, но все же, все же, все же…       Родерик не слишком-то верил в предсказания, но почему бы не попробовать? В конце концов, он терял только время и немного кредитов – цена не так уж высока.       И все же отчего-то он медлил на пороге, невольно шмыгая носом. А, может, к черту?.. Стоило ли заниматься самообманом? Что мог сказать ему сомнительный тип, репутация которого тоже оставляла желать лучшего.       – Так и будете сверлить взглядом дверь?       Чужой голос заставил вздрогнуть и обернуться – рядом с ним стоял мужчина, сжимающий в зубах прикуренную сигарету. Потухший взгляд, не слишком опрятная одежда – бродяга, не иначе. Впрочем…       – Ну как хотите, никого насильно не тяну к себе.       – Так это Вы предсказатель?       Мужчина коротко хмыкнул и, порывшись в кармане брюк, выудил ржавый ключ. Весь его вид не внушал особого доверия, но выбирать не приходилось. Адрес подтвердил далеко не один человек, так что сомневаться в верности оного не приходилось.       – Можете и так называть, если угодно. Но только стоя здесь ничего не узнаешь. Консультаций на улице не даю.       Пройдя к двери, мужчина открыл ее, хотя и не сразу, ругаясь и проклиная заедающий замок. Но вот она поддалась, и мужчина вскоре пропал в полумраке дома.       – Черт.       Он бы с удовольствием развернулся и ушел, если бы мог. Но не в этот раз. Сплюнув в сторону, Родерик все же пошел за незнакомцем, который, похоже, и являлся тем самым провидцем. Потрепанным несчастным, как и жилище, в котором он прятался от реальности.       – Чай или кофе? Предложил бы что-нибудь покрепче, да нет ничего.       – Что, нет клиентов?       – Нет сил видеть все то, что должно случиться. Вот взять тебя: совсем недавно ты ускользнул от смерти и изменил собственную судьбу. И теперь это такая вакханалия образов!..       – Неужели?       – Одно сменяет другое, появляется новое множество вариантов, которые могут привести к еще бесконечно многим перекресткам. Куда лучше снова забыться, чем все это видеть!       – Не в этот раз. Если ты действительно видишь… мне нужна помощь.       Помощь оказалось не так уж и просто получить: Федерико – так звали провидца – не желал окунаться с головой в хаос будущего. А Лафайет не желал отступать – не теперь, когда уже ввязался в дело. Черт бы побрал Килиана!       Поэтому он приходил снова и снова, да и куда ему, собственно, еще идти? Без особой цели на ближайшие пару лет, он сам себе казался слепым котенком.       Для начала пришлось починить замок – Федерико ничего не сказал, только с удивлением воззрился на стоящего рядом Лафайета. Вот только на попытку заговорить вполне закономерно натолкнулся на полное отсутствие желания оного. Он не был бы собой, если не попробовал бы вновь. И снова, и снова…       Мелкие заботы помогали отвлечься. Мысли уже не шумели роем потревоженных ос. Федерико хоть и старался оставаться безучастным к назойливому и совершенно незваному гостю (хотя он выбирал для Лафайета куда более грубые эпитеты, надеясь, что тот вскоре не выдержит и уйдет, оскорбившись в лучших чувствах), но вскоре привык к присутствию чужака на своей территории.       Они практически не разговаривали. Разве что в те моменты, когда провидец возвращался в благодушном настроении – всего-то требовалось посетить пару баров, чтобы прошлое, настоящее и будущее прекратили иметь хоть какое-то значение и превратились в неясное бесформенное пятно.       – И чего ты все еще ходишь сюда, а? Не надоело?       – Мне нужен твой дар. Предсказание вариантов будущего, разве не очевидно?       – Пф… а мне-то какой интерес?       – Я прекращу тебе докучать.       – Хм, и как отказаться от столь соблазнительного предложения? – растянувшись на видавшем не первый десяток лет диване, провидец заложил одну руку за голову, позволяя себе даже наблюдать из-под полуопущенных ресниц. – И ради чего такие страдания? Слава, деньги, власть, любовь?.. А… – Федерико, этот кучерявый черт, заметил, как дернулся Родерик на последнем слове. Заметил, ухмыльнулся, словно поймал гостя на чем-то неприличном. – Значит, любовь. Дурацкая причина – приходить к оракулу ради своих сердечных мук.       – Паршивый ты провидец, если считаешь, что я пришел сюда ради этого. Я хочу помочь… нет, я хочу спасти своего друга. От боли и ненужных потерь. От всепожирающей пустоты.       Родерик снова вспомнил взгляд старого друга, когда они наконец-то добрались до заброшенного дома и смогли поговорить. Он видел за напускным спокойствием, выдрессированным годами тренировок, пустоту. Отчаянную, непроглядную пустоту. Похоже, Килиан и сам не очень-то верил в успех своего мероприятия, но все-таки продолжал на что-то надеяться. Разве мог Лафайет просто взять и проигнорировать оное? Отмахнуться, закрыть глаза на чужую трагедию жизни… впрочем, такую ли уж чужую в действительности?       – Ему пришлось многое пережить и даже сделать то, на что он никогда прежде не соглашался. Понимаешь?       Федерико, устроившись поудобнее, уже благополучно сопел, не слушая докучливого гостя примерно с того момента, как тот только заговорил. Так, подбросил пищу для размышлений, не более того.       Лафайет не сдержал смешка, качнул головой, после чего сходил за пледом и укрыл оракула. Черт с ним. Не сегодня, так завтра он снова попробует поговорить и выведать желаемое. Родерику не так повезло, как Федерико: вернувшись в комнату, которую бессовестно занимал в чужом доме, он попытался уснуть, но рой мыслей, воспоминаний не позволял. А, может, дело в высоковольтных проводах, шумевших недалеко от раскрытого окна? Или же лай собак согнал налет сонливости? Неважно. Все это пустое, бессмысленное.       Он вспоминал то, что давно поросло паутиной. То, что столько времени старался забыть, но тщетно. «Вестиз» – не самое лучшее место для ребенка, но родители не интересовались его мнением. Он должен упорно тренироваться, врать, изворачиваться, чтобы стать достойным членом команды. Все остальное – пустая трата времени. И книжки – никчемный мусор. Как и другие дети, рожденные среди членов группировки, он не видел ни любви родителей, ни ласки. Вся их забота – матрас у двери. Старый, грязный, пропахший потом и мочой.       Родерик помнил, с какой ухмылкой на лице отец указал ему на этот матрас, как на единственное место, которого он достоин. Другого еще не заслужил.       Нет, конечно, Лафайет не спал дома, опасаясь за собственную безопасность. Щуплый паренек, он привык выбираться через окно, пока родители занимались друг другом. Они знали о его побегах, но проявляли крайнюю степень безразличия. Он всего лишь расходный материал – вот кем был для них сын. При желании можно и заменить на другого.       Его передернуло от тех воспоминаний, заполнивших все мысли. Губы исказило ухмылкой – каждый раз они всеми возможными способами старались сломать его. Не только физически, нет. Таким же был и преемник главы группировки – всего лишь жертвой чужих желаний и амбиций. Как они могли не понять друг друга? Слишком уж схожи ситуации, на которые им не удавалось повлиять.       Конечно, родители не одобрили возникшей между ними дружбы – им хотелось, чтобы сын навредил преемнику, а еще лучше – убил. Тогда бы они смогли дерзнуть занять главенствующее место в «Вестиз». За отказ отец бил ремнем, едва не выбив глаз пряжкой в один из таких случаев.       Их постоянно били, пинали, душили, топили. Говорили, что проверяют на прочность. Хотя большинство подозревали, что старшие просто забавлялись подобным образом. Может, так оно и было. Впрочем, нет, не может – не стоит закрывать глаза на истину. Сколько еще он будет отрицать очевидное? Сколько еще раз пытаться сбежать от истины?       С улицы потянуло плесенью и сырой землей. Стоило бы закрыть окно и не мучиться, но Родерик не хотел шевелиться и все дальше уходил в прошлое, возрождая в своей памяти картины былого, волнующие его до сих пор. Сколько бы времени не прошло, но эти раны не желали затягиваться.       Килиан практически никогда не улыбался. Взгляд оставался потухшим даже тогда, когда его результаты ставили в пример другим юнцам, которых с самого чертового детства приучали держать оружие в руках. Может преемник и не горел делом так же, как и многие другие, но его выдрессировали доводить все до конца. Хорошая дрессировка быстро становилась верной привычкой.       Их представили друг другу тогда, когда предложили устроить соревнования по охоте на пересеченной местности. Лафайет помнил, как протянул руку своему главному сопернику, но тот лишь хмыкнул и прошел мимо. Задело? Конечно, задело. И он бы наверняка набросился с кулаками на преемника. На потеху остальным. Ирвин Килиан Ноай – он выделялся среди остальных не только тем, что был старшим сыном главы группировки, но и своим внешним видом: выше остальных, подтянутый юнец с острыми чертами лица и обритой головой. Его серо-зеленые глаза всегда оставались холодными, словно тот ничего не испытывал. Впрочем, большинство были свято уверены в оном.       Условия предельно просты: такого же мальчишку или девчонку, как и они сами, выбрасывали в условной точке, снабдив старым, но все же надежным стилетом. Жертвам давали фору, а потом отправляли «охотников». Так, развлечение для взрослых, получавших куда большее удовольствие от чужих мук. Хотя не каждая охота шла по стандартному сценарию и тогда охотники становились жертвами.       Родерик помнил, как смотрел на крышу – туда, где расположились наблюдатели. Он, как и другие, знал, что жертве не выбраться. Пристальная слежка исключала спасение несчастных, старшие наемники в любой момент были готовы отправить в небытие того, кто сумеет прорваться. А еще он знал, что от него ждут результата, хотя сам мечтал не участвовать в оном безумии. Будь на то его воля… вот только проявлять свой характер в том возрасте не смел, опасаясь последствий. Вряд ли бы он протянул минутой дольше после подобного заявления.       Десять, двенадцать, тридцать минут – время летело незаметно. Лафайет чувствовал, как кровь стучала в висках, ощущал омерзительный и скользкий ком в горле от все нарастающего напряжения, но ничего не мог поделать – это все не для него, не его…       Рядом, вон там, за баками, послышался шум, заставивший сердце предательски пропустить удар. Судорожно заметались мысли в голове, практически непреодолимым стало желание развернуться и броситься наутек, а не участвовать в оном безумии. Вот только бежать некуда, а потому стоило покрепче сжать рукоять ножа, моля судьбу о том, чтобы это оказались просто крысы.       Едва дыша, стараясь ступать как можно тише, Родерик (всего лишь мальчишка!) перекинул нож в другую руку – все тянул время, словно подобное могло что-то изменить в его положении. Нет, бессмысленно и он знал сие: охота не закончится до тех пор, пока не прольется кровь.       И все же Лафайет опоздал: преемник выпрыгнул из окна как раз рядом с баками, вспугивая несчастную жертву чужих забав. Ей оказалась девушка, которой вряд ли исполнилось больше шестнадцати. Перепуганное, перепачканное и загнанное в угол светлоликое создание, нет, она не собиралась сдаваться так просто. Казалось, что ее рукой управляла сама Смерть: вместо того, чтобы попытаться сбежать от них, она первая бросилась на Ирвина с отчаянным желанием спастись. Мелькнуло лезвие, девушка закричала, размахивая своим единственным оружием, которое ей так услужливо дали в самом начале.       В ее действиях должен был сквозить страх, но Родерик видел иное. И догадка, чертова догадка пришла непозволительно поздно:       – Она наемник!       Лафайет и сам не понял, что это его собственный голос прозвучал так громко. Девушка уже не кричала, а пыталась оттеснить, загнать в угол преемника, наступая и скалясь, словно дикий зверь. Теперь перед ними стоял совершенно иной человек – как же обманчива внешность!       От него наверняка ждали совершенного другого. Нет, Родерик точно знал, что эта охота – попытка избавиться от преемника. Грязная игра, но стоило ли ждать чего-то иного от наставников? Каждый добивался желаемого всеми возможными и невозможными способами, идя по головам без лишних сожалений. И его хотели сделать таким же, ему постоянно твердили, что он должен равняться на старших, становясь не менее подлым и двуликим, чтобы родители могли им гордиться и использовать по своему усмотрению. Чтобы он наконец-то прекратил быть бесполезным куском мяса, которое они легко бросили бы на растерзание зверью.       Опомнившись, Лафайет сделал то, что требовала треклятая совесть, а не алчущие крови наблюдатели – он бросился в атаку. Отчаянно, глупо, но все же… удар в бок, потом локтем по копчику девушке, все еще не желая пускать алую. Впрочем, едва ли подобный ход мог надолго остановить подготовленного наемника, но отвлечь внимание – вполне. И это то, что требовалось. Вот уже преемник вышел из глухой обороны – шаг за шагом, они теснили ее в тот самый угол, в котором девушка их поджидала. Кровь отбивала барабанную дробь в ушах, заглушая все вокруг и даже голос разума, который требовал использовать дарованный шанс. Спина открыта, никто не осудит – не в их бешеном племени кровавых псов. Ударь, убей, надругайся над бездыханным телом и станешь кумиром для многих хотя бы на один вечер – сонм голосов не желал смолкать.       Интересно, как бы изменилась его жизнь, поступи он иначе? Родерик не сдержал очередного смешка, невольно сорвавшегося с губ. К черту. Он ни разу не пожалел о принятом в тот вечер решении. И о том, что уступил победу Ирвину, не желая пятнать свои руки. Преемника же уязвило, что ему помогли. Он бросился на Лафайета, сбил с ног, пачкая его в грязи вперемешку с чужой кровью. Бессильная ярость плескалась в серо-зеленых глазах, ища выхода. В тот вечер он мог бы оборвать еще одну жизнь, но вместо этого воткнул свой нож в землю рядом с головой непрошеного помощника. Впрочем, Килиан не смог отказать себе хотя бы в маленькой пакости, и с чувством врезал лбом по носу Родерику. Невольно застонав и зажимая нос одной рукой, он уставился на своего обидчика, дергавшего щекой, выдававшую крайнюю степень напряжения. Видит Бог, Лафайет приложил все усилия для того, чтобы сдержаться, боясь, что подобное вряд ли пойдет им на пользу, хотя все еще сжимал в пальцах свой нож. Еще немного и он бы наверняка сотворил величайшую глупость!       Никто ничего не говорил, прерывистое тяжелое дыхание – единственное, что нарушало неестественную тишину. Там, на крышах, решалась судьба двоих, словно замерших в преддверии беды.       В тот раз она миновала. Ирвин остался в долгу у Лафайета, хотя тот ничего и не требовал в ответ за свою помощь. Потом он поплатился за свою выходку: сломанный нос и порванное ухо – малая плата, ежели решил ослушаться. Отец не знал пощады, и не тратил времени на пустые наказания, ставя в угол провинившегося, нет. Все смывалось кровью и только так.       А сон все никак не шел. Тогда Родерик не выдержал, поднялся и пошел прочь – мимо спящего оракула, мимо домов, которые представляли собой печальные скелеты далекого прошлого, изувеченные годами жизни и самым страшным зверем, имя которому человек. Когда-то здесь было куда больше людей, и вереница событий сменялась со скоростью, за которой многие не поспевали. Тут кипела жизнь во всем своем многообразии. Столько лет минуло, и, прячась под рясой падре, Лафайет упустил роковой момент, когда все пришло в упадок. Немногие выносили жизнь на окраине, где риск встретить отпетого мерзавца или зверя куда выше, чем в любом другом месте. По крайней мере, ему так казалось. Стереотипы, черт бы их побрал. Остановившись возле окна, он попытался рассмотреть свое отражение, искаженное трещинами. Все те же глаза, черты стали с возрастом немного острее, на щеках – небрежная щетина. Уже давно не мальчишка, мечтавший о свободе. Всклокоченные темные волосы, потухший взгляд карих глаз… не таким он себя представлял в юности. Бродяга, но никак не наемник. Хмыкнув, Родерик взъерошил сильнее чуть завивающиеся волосы, сплюнул в сторону, да пошел дальше, не разбирая дороги. Ноги сами куда-то несли.       После той охоты у них появилось множество причин для ненависти друг к другу, но все же они по воле судьбы оказались отброшены в сторону. Ирвин первым подошел на тренировке, первым заговорил, преодолевая собственную гордыню. Конечно, не о случившемся в тот вечер, нет, решил по доброте душевной подсказать, как лучше бинтовать руки и указал на слабые места в защите. Потом они начали совместные тренировки, позволяя себе отвлеченные разговоры – выходило как-то само собой, возможно, молчание давило куда сильнее. А однажды Родерик застал преемника сбегающим через окно. Так же, как множество раз делал он сам, ища место тише и спокойнее, чем родительский дом.       Не то, чтобы кому-то из них действительно требовалась компания (гордость не позволяла признаться даже самому себе в подобном), как-то выходило совершенно случайно, что они отправлялись плутать вместе. Мимо питейных, мимо шумных компаний, бьющих бутылки потехи ради. И вроде бы хотелось о чем-то поговорить, но, как назло, ни одной темы так и не нашлось. Может, стоило тут же разойтись, как пришло оное осознание? Но все же, все же, все же…       В этот раз Лафайет остановился напротив входа в луна-парк. Хоть что-то в этом проклятом мире оставалось неизменным, и смешок прозвучал громче, чем стоило бы. Но никто не обратил внимания на человека, ставшего тенью прошлого. Он стоял, смотрел, скрестив руки на груди. Вот и тогда они без лишних слов и не сговариваясь направились сюда. Миновав тир, раскинувшийся недалеко от входа, двое из «Вестиз» отправились прямиком к старому, скрипящему колесу. Удивительно, что оно до сих пор крутилось.       Одна кабинка на двоих, Ирвин достал помятую пачку сигарет.       – Стянул у отца, – то ли гордясь своей выходкой, то ли оправдываясь, проговорил преемник и протянул открытую пачку своему невольному компаньону. Родерик не отказался – не мог и не хотел. Чиркнула зажигалка, огонек переместился от одной сигареты к другой, глубокая затяжка, от которой чуть защипало в глазах. Тем временем кабинку дернуло, и она наконец-то поползла вверх. Затяжка, за ней еще одна.       – Зачем ты мне помог?       – Почему бы и нет? – вопросом на вопрос, но по правде говоря, Родерик не знал, что сказать. В действительности все произошедшее не имело никакого значения.       – Тебе же наверняка давали указания, что нужно сделать, если представится шанс.       – И что?       Ирвин замолчал, стараясь понять сказанное его невольным спутником. Где подвох? Но глядя на Лафайета, отчего-то казалось, что тот не лукавит. Еще затяжка, преемник пересел к Родерику, чересчур пристально рассматривая чужое лицо.       – За каждую ошибку бьют?       – За само существование на этой бренной Земле.       Снова повисло молчание, нарушаемое скрипом старых суставов колеса. Ужасающий звук, от которого хотелось, как минимум, срочно сбежать. Но высота все выше и выше, бежать некуда, да и в действительности не зачем.       – Поэтому удираешь из дома?       – И поэтому тоже. И потому, что хочется свободы.       – Свободы? – усмешка, Килиан раздавил недокуренную сигарету о раму, в которой дребезжало стекло. – А ты шутник. Родерик, да? – Лафайет кивнул, едва скрывая изумление, когда преемник протянул ему руку. – У нас, похоже, много общего.       Время доказало, что в словах Ирвина много истины. Практически каждую ночь они сбегали, уходили от жестокой реальности, претворяясь кем-то еще, а не собой. Так пролетел год – слишком быстро, события сменялись калейдоскопом в памяти. Первая бутылка пива, еще сигареты – они сидели недалеко от заброшенных шахт, коленки то и дело соприкасались. Случайно ли, специально ли – совершенно неважно. За год они сблизились куда больше, чем с кем-либо еще. Так сложилось, хотя вряд ли кто-то из них предполагал подобное.       – Он опять бил ремнем?       – Без него наказание не проходит. Это что-то вроде традиции – звякать пряжкой в предвкушении, вытягивать его из шлеек… а потом резко и без предупреждения бить.       Килиан рассматривал друга (странное определение их общения) пристально и долго, потом коснулся его щеки – свежая рана, она даже не до конца затянулась.       – Может, стоит дать ему отпор?       Родерик рассмеялся – легко и беззаботно, словно преемник сказал какую-то очаровательную глупость. А, впрочем… так ли далеко сие от истины?       – Может и стоит, но не могу. Проще держаться подальше. А сам?       Ухмылка, преемник качнул головой.       – Вот видишь? Это не так уж и легко, как кажется. Да и что дальше? Дашь отпор раз и получишь серьезного врага. К черту, Килиан. Риск слишком велик, а результат непредсказуем. Да ты и сам все знаешь.       Он ведь правда знал. Родерик невольно заулыбался, воскрешая в своей памяти картину из далекого прошлого. Тогда у них не было никого другого, кому они могли бы открыто во всем признаться. Для Лафайета ничего не изменилось, а Ирвин, похоже, нашел себе новых друзей. Ах, черт бы побрал, отчего же сердце снова кольнуло? Кажется, он ревновал и ничего не мог с собой поделать. И спустя столько лет, после всех попыток забыть и забыться…       Вздох. Лафайет опустился прямо на землю, сполз по столбу вниз, отчаянно желая все изменить. Вернуться туда, в тот треклятый день, когда решил сбежать, и уговорить Килиана последовать за ним. Они не должны были расставаться… но он был слишком юн и глуп, чтобы осознать оное в полной мере.       В тот вечер может алкоголь ударил в голову, может, просто атмосфера располагала, но в какой-то момент Родерик слишком засмотрелся на друга, а потом подался к нему ближе. Поцелуй – легкий, невинный, неловкий. Еще мгновение прежде, чем отстраниться. Порыв, который стоило бы как-то объяснить, оправдаться, но слова, как назло, застряли в глотке. И время словно замерло, как и дыхание в груди Лафайета. Он ожидал, что преемник набросится с кулаками, разразиться нецензурной бранью и проклятиями, но вместо этого коснулся пальцами собственных губ, словно до сих пор не веря в произошедшее. Секунды тянулись слишком долго. Но вот Ирвин улыбнулся, бросая взгляд в сторону друга. Ничего не сказал, но повторил то, что сделал Родерик – касание губ к губам, чужая рука придержала за шею.       Это был их первый, но далеко не последний поцелуй. Неумелые, неловкие, но желанные, как оказалось, для обоих. Конечно, это ничего не значило, они просто пробовали что-то новое для себя. Как и прежде доверяя лишь друг другу в той в мере, в которой могли. Так уж вышло, что у них не было никого ближе, никого, кому можно довериться – в «Вестиз» не принято с кем-то дружить. Каждый сам за себя, а от ближнего стоило ожидать нож в спину.       Все чаще они искали уединения – бушевали гормоны, как и у любых подростков. Непристойные журналы – то немногое, что им удалось раздобыть. Они обсуждали то, что им нравилось в них, но оба сходились на том, что женские тела не настолько их влекут, по крайней мере, на голографических страницах.       Родерик и в этот раз сделал первый шаг: поцелуи уже решительнее опустились на шею, потом на грудь, отмечая множество шрамов на коже преемника. Вся их жизнь – испытание, борьба и боль, от которой никуда не деться. Все старались привыкнуть к ней, прекратить замечать, чтобы не сойти с ума. Килиану это удавалось лучше всего – исполосованная спина подтверждала оное. Они сидели в старом и заброшенном доме в темноте, скрываясь ото всего мира. Лафайет не видел, но чувствовал вздувшиеся раны под подушечками пальцев. Стянуть майку с друга, попросить повернуться и ужаснуться тому, что сумел разглядеть. Ничем неоправданная жестокость, с которой приходилось сталкиваться каждый день. И никакой надежды, что дальше будет лучше.       Может он никогда и не говорил этого вслух, но узнав преемника лучше, Родерик безнадежно и глупо влюбился. Не до конца понимая собственные чувства, боясь их продемонстрировать, юноша продолжал играть роль друга. А что ему еще оставалось делать? Впрочем, даже теперь, встретившись спустя столько лет, он ничего не сказал – струсил, как и в прошлый раз. Всего лишь встреча, одно крепкое объятие и все внутри снова всколыхнулось с былой силой. И даже жизнь в роли падре не укротила оные чувства, не искоренила желание. Вспоминал ли Килиана все это время? Конечно. Каждый проклятый день, когда оставался один на один со своими демонами. Прокручивал в голове последнюю встречу и чувствовал невыносимую горечь, что не попытался уговорить его сбежать вместе. Хотя… лукавство думать, что им бы удалось. Без помощи друга его бы просто пристрелили, как бешеную собаку. Или пытали до тех пор, пока он не испустил бы дух – в живых точно не оставили.       Уткнувшись в собственные колени, он так и сидел под столбом. Редкие прохожие не обращали на него внимания – мало ли пьяниц на улицах? Да и кому какое дело до чужих бед? Каждый сам за себя – практичное правило для всех и каждого, кто живет в старом городе.       Где он был столько лет? Прятался, старался стать кем-то иным, притворялся бесконечное количество раз, что прошлое в прошлом. И ведь практически удалось начать все с нуля: новое имя, новая работа, совершенно незнакомые люди вокруг, которым нет никакого дела до человека со шрамом на шее. Словно и не было никогда Родерика Лафайета, рожденного и выросшего среди душегубов. Жаль, что новую память нельзя было приобрести, чтобы избавиться от своего прошлого полностью. Кошмары, паранойя долгое время не давали спокойно спать. Нет, в его жизни тоже все было не так уж и радужно, как хотелось показать другим. Но он не мог, не хотел открываться кому-либо, посвящая в тайны своего прошлого.       За время, проведенное вдали от «Вестиз», Родерик не искал любви или тепла. Иногда рядом с ним оказывались такие же заблудшие души, как и он сам, Лафайет наставлял их на путь истинный (иногда чуть дольше, чем следовало бы), а потом отпускал на все четыре стороны, благословляя на поиски самих себя. И все же… не один из них так и не смог заставить забыть Килиана. Да и хотел ли оного в действительности?..       День, два, неделя – время летело слишком быстро. Федерико, этот кудрявый черт, все так же не жаловал гостя, но практически привык к его присутствию. Завтрак по утрам, кофе к приходу после обеда. Возвращаясь с ночных смен, Федерико даже снисходил до разговоров – алкоголь отлично развязывал язык. Бармен в сомнительной питейной – вот кем был оракул в обычной жизни, не желая связывать работу со своим даром. В шутку ли, вполне серьезно, но иногда он гадал посетителям, особенно прелестным синьоринам, которые так часто вились у стойки и с которыми он так охотно пил. Кучерявый ловелас, тешивший свое самолюбие очередной победой над чужим сердцем. Краткий миг удовольствия, помогающий отвлечься ото всего. Забавно, но хоть в чем-то они оказались похожи.       – Прекрати уже сверлить меня взглядом. Что ты хочешь, ум? Погадать на любовь?       – Я уже говорил, что мне нужно узнать. Ради друга…       – Да-да, ради друга, сказочник. Ладно, налей мне рома и дай свою руку. Погадаю, раз уж так желаешь.       Родерик без лишних слов исполнил чужую просьбу и вот стакан перекочевал в руку провидца. Их пальцы соприкоснулись на короткий миг, вызвавший разряд тока, от которого оба дернулись, но потом Федерико уверенно схватил назойливого соседа за запястье, вынуждая устроиться рядом. Еще мгновение и он переплел их пальцы, другой рукой сжимая край стола. Карие глаза сначала подернулись поволокой, потом почернели. Лафайету стоило бы испугаться (а как падре еще начать молиться и креститься), но вместо этого он крепче стиснул пальцы оракула. Пусть увидит все: что было, что будет. К чему сможет дотянуться, если это даст хотя бы призрачную надежду на спасение.       Пять, десять минут, может и больше – время словно прекратило свой бег, замерев в ожидании слов оракула. И все же… отчего же так сердце забилось? Чем дольше он молчал, тем тревожнее становилось Лафайету, словно никакой надежды вовсе не было. Неужели у него нет хотя бы малой вероятности на облегчение мук? Избавить его от терзаний или хотя бы снизить накал страстей, чтобы Килиан не сломался. Чтобы не видеть более такой пустой, потерянный взгляд. Только ради оного можно постараться, приложить все возможные усилия. И невозможные – тоже.       Федерико резко выдохнул и, освободив руку, схватил стакан. Несколько жадных глотков, которые обжигали глотку, лукавый взгляд посветлевших глаз с легким прищуром.       – Расскажи мне больше о нем. О вас.       – И что ты хочешь услышать? Как нас стравливали? Учили подлости, пускать кишки любому, кто встанет на пути? Как били, если не подчинялись?       – Да-да, сволочи, но меня интересует не это. Почему ты ему решился помочь?       – Потому что он спас меня. Дал возможность сбежать из того ада, в котором мы жили с самого рождения. Я его бросил тогда и в результате он пострадал. Ты не видел его глаз… в них столько боли и отчаянья… – Лафайет ненадолго замолчал, переводя дух и сжимая кулаки. Да, он виноват в том, что случилось, не уберег, не оградил от того зла и каков результат? – Я боюсь, что он не выдержит и сломается. И тогда все станет бессмысленным. Тебе когда-нибудь кто-нибудь был дорог? Настолько, что готов все бросить и жизнь за него отдать?       Родерик хмыкнул на неопределенный жест Федерико – конечно, тот не обременял себя подобными связями, зная наперед, что даст ему каждая встреча. Или же не желал ничего знать – кто его поймет?..       – Он сильный, я знаю, но все же живой человек. И даже его можно сломать. Ты был прав – я люблю его. Как друга, верного товарища, брата по несчастьям. Может, мне не стоило его оставлять, но это я уже не могу исправить.       За два года постоянного общения, совместных побегов они сблизились куда сильнее, чем могли предположить. Они нашли для себя убежище, о котором никто не знал. Принесли спальники, стащенные по пути, книги, свечи, всякую мелочь – сиюминутный порыв, которому они иногда поддавались. Родерику нравилось засыпать, чувствуя рядом живое тепло. Килиан уже не сопротивлялся, хотя вначале подобные нежности вводили его в ступор. Но вода камень точит и все меняется. Преемник даже улыбался и, черт возьми, это было поистине прекрасно. Тепло, искренне, но самое ценное то, что подобное видел лишь Лафайет. Еще один секрет на двоих.       Их многое связывало, но все же Родерику хотелось уйти. Не от Ирвина, конечно, из группировки, от необходимости проливать кровь. Не его дело. Как ни крути, не каждый рожден стать наемником. Он не Ирвин, которого, как казалось, все вполне устраивало. Ему не хотелось кому-то что-то доказывать, сражаться за чужое одобрение. Жаль, что преемник никак не желал его услышать. А он ведь пытался поговорить. Даже сегодня, но друг не пожелал слушать, отмахнувшись от его слов, как от какой-то глупости, пустяка. Ладонь скользнула по боку, потом по груди, губы прижались к плечу. Пускай сейчас не получилось, но Лафайет знал, что все же заставит его выслушать. А сегодня не хотелось ссориться, в конце концов, у него день рождения.       От поцелуев и практически невинных прикосновений к большему, по нарастающей – ладонь скользнула вниз. Родерик знал лишь теорию, но и Килиан не отличался опытностью в подобном. Все бывает в первый раз.       Лафайет закурил – впервые в присутствии оракула. Тот жестом потребовал сигарету и себе. Затяжка, еще одна, шумный выдох – он растер свободной рукой лицо, стараясь справиться с нахлынувшими эмоциями. Вот ведь, снова всколыхнулись воспоминания, которые сейчас были совершенно не к месту. Еще затяжка, чтобы отсрочить неизбежный разговор. Федерико не сводил взгляда с Лафайета и тот, не выдержав, отвернулся.       – Значит, чтобы помочь ему, мне придется вернуться к тому, от чего когда-то сбежал, да? Забавные превратности судьбы.       – Для вас двоих это единственный вариант, который сработает и поможет все исправить. Вы с ним связаны. Ваши жизни зависят друг от друга. Ты же помнишь, что тебе сказал твой друг? Тот день должен был стать для тебя последним. Одному ему суждено изменить это. Ты прав, забавные превратности судьбы: отсутствие одного из элементов приводит к трагедии. Хотя, признаться честно, такого разнообразия смертей не ожидал. Надо бы выпить еще.       Федерико беззлобно хохотнул, поднялся со своего места, но лишь для того, чтобы снова плеснуть себе крепкого. Впрочем, по доброте душевной, не иначе, налил и гостю.       – Конечно, решать тебе, верить моим словам или нет, но ты же хотел узнать будущее. Узнал. И что дальше? Что будешь теперь делать, а? Эх, парень, сам себя обрек на эти страдания.       Родерик ничего не ответил, но охотно взял стакан да приложился к нему. Поморщился, утер тыльной стороной ладони губы, зажмурившись на несколько долгих мгновений. Кажется, кровь застучала в висках. Вот черт…       – И куда пойдешь теперь, ежели узнал желаемое?       – Куда сказал. Значит, придется вернуться к тому, что претит мне. Но ради него… можно пойти и на такие жертвы.       – Вот говорил же, что все дело в чувствах! – еще один смешок, стакан ударился об стол, когда провидец чересчур эмоционально махнул рукой. – Они губительны и вредны. Эй, постой! – Лафайет остановился, хотя уже и направился к двери.       – Что?       – Зайди завтра в бар «Пятая подкова» – там ты встретишь нужного человека. Я тебе укажу на него. Сумеешь убедить взять к себе, и одной проблемой станет меньше. Ну и увидишь, ради кого все это в действительности.       Лафайет поблагодарил оракула и наконец-то покинул чужой дом. Все, что сказал Федерико, каждое слово все еще отдавалось эхом в голове, стучало в висках. Он видел все, ничего не удалось утаить, даже если хотелось. И то, что принадлежало ему, бережно хранимое, оказалось грубо выдернуто наружу. В пору лезть под душ и тереть кожу до тех пор, пока она не станет слезать, чтобы избавиться от чувства, будто над ним надругались.       Едва теплая вода в ванне, черт знает какая сигарета по счету – Родерик забывал затягиваться, лежа в полумраке, в котором иногда вспыхивал красный огонек. Нет, он не содрал с себя кожу, как хотелось в самом начале. Просто лежал, стараясь осмыслить все сказанное провидцем. Разве не он утверждал, что на все готов ради друга? Чтобы помочь и искупить собственную вину, столько времени упорно игнорируемую. Может поэтому ему так отчаянно хотелось хоть что-то сделать? Любовь… красивое слово, которое едва ли можно услышать среди наемников – их не учили чувствовать что-то, кроме ненависти ко всем и каждому. Калечить, убивать, уничтожать – вот то, чем жили подобные им. Вот только Родерик не вписывался в эту картину мира. Когда-то ему казалось, что и Килиан тоже, но… да разве оное важно?       Пепел упал в воду, бычок раздавился о край и щелчком отправился в полет. К чему все эти терзания? Завтра он отправится в бар. Если не получится сразу, он придет еще и еще раз, пока не добьется своего. Отступать уже поздно, да и глупо теперь, когда знал хотя бы часть своего будущего. И с этим знанием ему предстояло отныне жить. Как и Килиану с памятью о случившемся в другой реальности.       Вода давно остыла, но он все продолжал лежать до тех пор, пока зубы не начали стучать, пока в голове наконец-то не прояснилось. Теперь он действительно готов ступить на этот нелегкий путь. По крайней мере, теперь у него были хотя бы некоторые козыри в рукаве, которые он непременно использует. И тогда, возможно, он спасет самого дорого человека в своей проклятой жизни.