И снова в омут с головой

Шион Мадараме вспомнил слова Изаны Курокавы слишком поздно. Ты слабый. Ты жалкий. Шиона пробрала искрящая жалость к самому себе: он лежал на размякшей от морозного дождя земле, и вся его одежда — безвкусная токкофуку Рокухары Тандай — полностью вымокла. Хорошо, что не холодно. И даже не больно. Боль на самом деле была какое-то время, Шион хорошо её почувствовал, когда придурок из Свастонов-Канто ебнул Мадараме ножом-бабочкой. А потом он, еблан тупой, с испугу выдернул нож и, лепеча херню-извинения, убежал в толпу. Ну пиздец. Ну спасибо. Извинения твои очень кстати. Умирать Шион не собирался — по крайней мере сегодня. Но у Шиона часто всё идёт по пизде, не по планам. У Шиона вообще редко что-то получается. Даже сдержанный Хайтани-старший как-то назвал Мадараме лохом ебучим и Мадараме, справедливости ради, согласен с Раном. Тупая бешеная псина. Цепной пёс. Шион почему-то вспомнил, что много где проебывался по жизни — и будучи главой чёрных драконов, и будучи королём поднебесья. И что хотел дать Изане по ебалу — а тот умер два года назад, не как лох ебучий — Курокаву оплакивали, к Курокаве ходили на могилу (сам Шион ходил, хотя разбить рожу Изане всё ещё перманентно хотелось). Еще Шион вспомнил, что в детстве хотел стать врачом. И что мама готовила самый лучший рамен в Токио. И что он ни разу не целовался. И где-то его подъедал червячок вины: он не виделся с Шикой, своей сестрой, с похорон матери. Хотя обещал маме позаботиться о ней в случае дерьмового исхода — дерьмовый исход, собственно, произошел, а обещание он даже не думал сдерживать. Реально собака сутулая. И смерть такая же собачья.

***

Шион растерянно обводил взглядом знакомые трещинки-паутинки на потолке, выкрашенном в светло-голубой тон. Сам красил дешёвой краской, поэтому даже когда потолок покрылся тонкими «рубцами», ленился переделывать. А ещё пахло жареным рисом. Удивительно, что Шион это вообще почувствовал: его нос столько раз ломали, что к девятнадцати он мог учуять только резкие и тошнотворные запахи, а аромат блюд — практически никогда. Еще удивительнее то, что Шиону вообще видится, слышится эта галлюцинация с домашней едой. Мама Шиона, Мадараме-сан, часто готовила жареный рис до того, как отчим Шиона забил её до смерти. Мама. Мадараме определённо в Раю. Шион вскочил босыми ногами на холодный пол. Лицо, костяшки пальцев и спина неприятно ныли, тянули, как после хорошей драки. То, что в Раю тоже прописывают пиздюлей, Шиону, конечно, не очень понравилось, но он привык. Шион мельком глянул на свои руки — все в синяках и порезах. А еще ручки маленькие и хилые. Блять??? Блять. Мадараме определенно в Аду. Мадараме в свои девятнадцать с хуем лет не мог быть таким тощим, мелким и щуплым. И низким. Мадараме хватило ума тащиться не сразу на кухню, к матери и сестре, а выбежать в узкий коридорчик, в стены которого отчим Шиона любил впечатывать нелюбимого пасынка по пятницам, когда рабочая неделя проходила хуево, и по воскресеньям, когда выходные проходили очень хорошо, и запереться в ванной комнате. На него из зеркала смотрел не Шион Мадараме. Вернее, конечно, Шион. Кто, если не Шион? Но другой, неправильный, еще слабее настояещего Шиона. Маленький Шион. Чибик сраный. Шион с дурацкой прической, хилыми руками и побитым лицом. Ему лет тринадцать? Четырнадцать? Пиздец. Или двенадцать? Мадараме в Аду. Он определенно, блять, в Аду.