Уязвимые точки

Саша быстро понимает, что совершила ошибку. Нет, не тогда ещё, когда, вцепившись до боли в пальцах в оперение Воробья, ляпает, что поискать убежища можно в Вартвуде. Не тогда, когда Грайм почему-то — да почему?! — с её предложением соглашается. Не тогда, когда ноги встречают упругую, издевательски яркую — будто бы слишком яркую после всего, что случилось, — зелёную траву; не тогда, когда Грайм выступает перед жителями прежде, чем Саша успевает взять ситуацию под контроль. Не тогда, когда им улыбаются в ответ — так, как улыбаться явно не должны. Но где-то вскоре. Очень вскоре после этого.

***

Солома назойливо колет щёки, и это больно, но этого мало; и под тихое урканье улиток Саша не спит полночи, прокручивая в голове всё-всё-всё. Она не знает, почему могла так поступить. И от этого особенно, до озноба, страшно. Внутри колотится до сих пор злость на Энн — за то, что вещи, значимые в масштабах целого мира, за то, что возможность почти бескровной глобальной смены власти — свела к вопросам жалкого доверия в какой-то крохотной локальной дружбе; и на себя — за то, что эта эмоциональная мелочность — откликается больнее и глубже, чем следует. За то, что этот снаряд угодил ей куда-то в уязвимую точку; за то, что взорвался, — и всё стало совсем, совсем неправильно. За то, что поддержала ту перепалку, и начала угрожать Энн, и отправила в темницу. За то, что предложила лететь сюда, спасаясь; но спасти — ни себя, ни других — тут уж точно не выйдет. И осознание ошибки, фатальной и свежей, выступает на спине холодной испариной. За ночь Саша с полсотни раз зажимает ногтями тонкую кожу предплечья — до колючей боли, до возмущённо-белым очерченных вмятин; сперва — надеется и вправду проснуться; после — просто пытается прийти в себя и начать контролировать хоть что-то. Но этого, конечно, не происходит.

***

Она совершает вторую ошибку — она медлит. Стоило не думать о лжи, о совести и прочем. Стоило свалить отсюда сразу — сразу, и как можно скорее, и не напороться на сканер чёртовой железяки. Так, чтобы Андреас, которому нужны они с Граймом, а не жители какой-то замшелой деревеньки, — не успел, и никогда не подумал даже одно с другим увязать. Но Саша медлит. Но обломки поверженного робота гаснут, трепыхаясь, у её ног, вздымая облако землистой пыли, и становится ясно, что всё совсем, совсем плохо. Что первую ошибку ещё можно было хотя бы попытаться исправить — исчезнув побыстрее, будто их двоих тут и не было. Но уже не сейчас. Больше нет. И Грайма она ненавидит почти — за то, насколько же он прав; за то, насколько приспособлен ко всему, что происходит, — в отличие от неё, земной тепличной девочки из двадцать первого века, что превратилась в аморфную массу, едва речь зашла о чувствах. От неё, что не умеет лгать в глаза даже кучке деревенщин; что придумала себе смешной, почти-никому-не-нужный-в-масштабах-мира долг, опираясь на наивную беззаботную дружбу, и не понимает, куда ввязалась, и не умеет соизмерять потери. Она бы рада солгать себе, что как боевая единица никому не нужна, — но так солгать, увы, не получится никак: она тренировалась беспрестанно, и опыта уже набралась немало, и люди в среднем сильнее и крепче амфибий, и она — как бы ни хотелось отрицать — может сделать для сопротивления действительно, действительно много. И вполне вероятно, что именно она, оставшись здесь, — не помешает Андреасу разрушить добрый десяток таких же Вартвудов. Вот только жители этих Вартвудов не приносили ей жучиный пирог; и не пели песни; и не считали своим лидером ту, кого она и так уже предала. И глядя в широкую спину Грайма, Саша мысленно просит лишь об одном: не возвращайся. Пожалуйста, оставь меня; пожалуйста, правда оставь меня здесь; пожалуйста, правда оставь меня здесь сдохнуть за все мои ошибки; за то, что я делаю то, что должна, а не то, что нужно, — хотя и знаю, как это неправильно. Она понимает, что он вернётся. Понимает так отчётливо, что ненавидит себя — отдельным пунктом — именно за это. Ненавидит, когда своей дурацкой глупостью, дурацким чувством долга, живущим в рамках наивной дружбы, которой давно уже и нет вовсе, — подписывает приговор обоим: себе — и единственному существу, которое действительно любит. Ненавидит, когда идёт выступать перед жителями Вартвуда; ненавидит, когда говорит им правду — явно больше правды, чем стоило бы; ненавидит, когда сжимает рукояти клинков покрепче — и выступает против роботов, и делает то, что должна, но не то, что нужно. Ненавидит, когда знает: он вернётся, как бы то ни было — вернётся, и не даст ей сдохнуть вот так, по меньшей мере — в одиночку. Ненавидит, и мысленно умоляет до последнего: пожалуйста, обмани меня, — пожалуйста, оставь меня здесь, — пожалуйста, правда оставь. Но этого, конечно, не происходит.

***

Они сидят в доме Плантаров — растерянные, опустошённые. Надо, наверное, говорить о чём-то. Надо, наверное, как-то обсудить то, что случилось. Саша смотрит на кораллово-закатное, плавно гаснущее небо в квадрате окна; и на руку свою, которую Грайм осторожно держит тяжёлыми пальцами, — тоже глазеет отстранённо, будто не с ней это всё происходит. — Я была неправа, капитан. Неплохое начало. Даже прощения просить сейчас — кажется лишним и чересчур наглым. — Была, разумеется. Оставил бы меня здесь. Тепличную. Не умеющую жить по вашим законам. Или — лучше — просто улетела бы я с девчонками, в тот мир, править сверстниками, раз уж ни на что более не способна; хотя Андреас всё равно не позволил бы, но… — Я… Саша осекается; отчего-то тянет расплакаться. И отдельным — отдельным-отдельным, вообще безотносительно ко всему прежде — пунктом она ненавидит себя за то, как хочет сейчас обнять Грайма, склонившись через обшарпанный стол. — Но знаешь, вероятно, и я был не прав. Думаю, мы недооценивали этих лягушек. Это звучит почти… неожиданно; она даже поднимает взгляд, так и не успевший замутниться слезами. — Андреас много сильней, чем был раньше, так что никем готовым дать ему отпор… пренебрегать не стоит. Мы обеспечим им оружие, научим, куда и как бить роботов, — и они станут вполне полезны. Он даже сейчас говорит это «мы». Удивительно. Ужасно, Саша Вэйбрайт. Этого ты хотела, скажи?.. Она чуть крепче сжимает его руку. — И… что дальше? Тогда, когда, — она поспешно глотает скользящее по языку «если», — мы победим Андреаса, то… — Я не знаю, — медленно произносит Грайм. Хотела бы она уметь говорить эти слова вот так просто. Саша давит неуместную злую усмешку. Локоть свободной руки упирает в столешницу; запястье прижимает ко лбу и прикрывает глаза. Все прежние мысли, о дружбе, о лжи и об Энн, — уже растаяли отчего-то; видимо, не уживаются в одной черепушке со жгучим, оглушительным чувством вины, что сейчас там пляшет. Какими бы солдатами ни оказались жители Вартвуда — Саше не только нужно было уйти. Она должна была. Наверное. — Полагаю, нам стоит сосредоточиться на том, что происходит сейчас. У дальнейшего… слишком много вариантов. Ха; звучит неплохо. Вот только то, что эти лягушки вполне прилично, как выяснилось, дерутся, — не более чем удача; внезапная поблажка судьбы — или каких-то невидимых кукловодов, — данная и тебе, и мне. На самом деле, всё куда гаже. — Я сообщу Беатрикс, что мы ненадолго ещё останемся здесь. И о том, что мы решили несколько сменить подход, и… Саша вскидывает голову, взмахнув отросшей чёлкой, — так быстро и резко, что от одного этого движения Грайм прекращает говорить. Ты совершил омерзительный поступок, капитан. Ты поступил и не так, как должен, — и не так, как нужно; и… ох, мне обязательно надо озвучивать, почему ты это сделал?.. — Если честно… я надеялась, что ты не вернёшься, капитан, — негромко произносит она. Он не удивляется. И не злится. Он всё понимает правильно. Проклятье. — Однако ты знала, что я вернусь, — и невопросительно это ровно настолько, насколько нужно. — Знала. И отчего-то становится легче. Саша ловит едва заметный изгиб усмешки его широкого рта — и произносит почти беззаботно, делая вид, что ничего — почти — и не произошло: — И ты специально ведь ждал самого последнего момента, чтобы эффектно появиться, да?.. Он лукаво щурит глаз: — Не понимаю, о чём ты, лейтенант. — Да ла-адно, Граймзи? Не занеси этот робот надо мной свою чёртову пушку — всё ведь было бы не так… красиво, ну скажи?.. И он реагирует не так, как она ожидала; он заводит ей за голову свободную руку, и мягко снимает резинку с растрёпанного подобия хвоста, — а после запускает пальцы в волосы, и она чувствует прикосновение чешуйчатой кожи к шее; и… на его лице мелькает такое выражение, что ей никогда не хватит слов, чтобы это описать. Она считала, признаться, что ничего между ними такого уже не будет. Что если вовремя не поцеловать разумное существо другого вида — можно так и остаться с ним друзьями; восторженно-пьяными от своего тандема, понимающими друг друга с полуслова и готовыми друг за друга сдохнуть, но — друзьями. И так, наверное, и хорошо; и так, наверное, и проще; проще контролировать всё, что происходит, — хотя бы… то, что происходит между вами. Но сейчас у неё — впервые, кажется, как бы ни было это дико, — возникает мысль: может быть, для того, чтобы сохранить хоть остатки контроля над ситуацией, — иногда нужно просто принять её как есть?.. И Саша льнёт к его руке, и легко касается губами ладони; а после — поднимается с места, и за секунду, в каких-то несколько шагов огибает стол. В доме Плантаров, где мебель крупными габаритами никак похвастаться не может, — это совсем несложно.

***

Она просыпается рано; и отчего-то совсем не тратит времени на утреннюю растерянность, сразу вспоминая, где она, и что вчера произошло. Но какое-то время лежит недвижно, прижимаясь к Грайму, чувствуя, как его кожа нагрелась от её человечьего тепла; слушая биение его сердца — спокойное, по-жабьи нечастое, с одинокими, не сдвоенными ударами. А после — выскальзывает из кровати, и, наскоро одевшись, тихо выходит во двор, залитый лучами юного солнца. И трава — всё та же зелено-яркая, что и вчера; и весь пейзаж — кажется пошлым фрагментом какой-то деревенской пасторали, которую едва ли недавно могли рассекать смертоносные роботы. Саша щурится и ставит ладонь козырьком, чтобы свет не мешал обзору. И сама не знает, зачем, но — найдя подходящую ветку, обломав, обстругивает её, и раздобыв в сарае — большая улитка приветственно уркает сквозь сон, когда Саша пробирается внутрь, — пару верёвок, мастерит простую рогатку. Запускает мелкий камень в ствол ближайшего дерева; хлипкая тетива едва не рвётся в руке, но всё же — импровизированный снаряд ударяется о кору и падает, вздымая облако землистой пыли. Саша — вздрогнув, будто очнувшись, от глухого стука, — задумчиво смотрит вслед, усмехаясь сухо и горько. Хотелось бы знать, и как они обеспечат оружием — причём, желательно, много получше такого, — всех жителей этой деревеньки; как научат их стрелять — и попадать — не в какие-то деревья, а в уязвимые точки здоровенной робо-махины?.. Но сейчас остаётся только, кажется, — просто принять ситуацию как есть. И признать — что она является ещё далеко не худшей.