Бланманже

Сорэдж умел быть аккуратным и ласковым. Шатен отворачивает лицо, пряча его в мягкую подушку, улыбается и медленно выдыхает — окружающий мир прячется за плотной ткани, но это не значит, что его самого нельзя рассмотреть. Как Эйн заметил, дэ’Морай сам по себе был аккуратным и ласковым, вслушивался и окружал постоянной заботой, но иногда, как сегодня, его становилось даже много — окружал вниманием, вытеснял собой всю возможную панику от закрытых повязкой глаз, заставлял прогибаться в спине и тянуться ближе. Запястья никто не сжимает, их осторожно касаются одними подушечками пальцев, нежно прижимаются к ним губами, а после в раскрытую ладонь тихо, беззлобно ворчат, теплое дыхание касается кожи, что Эйн сам не может сдержаться, гладит чуть шершавую кожу щеки. Если потянуться ближе и вдохнуть, все еще заметен немного резковатый запах мурги и горьковатый — орехов. Побрился совсем недавно — уже не прячет улыбку Ермон, когда к его ладони прижимаются губами, целуя. Помимо этих знакомых запахов, ощущался еще и слабый запах алкоголя. Терпкий, сладковатый и все еще держащийся послевкусием на языке. Опьянение было совсем легким. Вино было едва крепче сока, а они и бутылки на двоих не выпили, но в груди разливается тепло и мысли в голове неторопливые, ленивые. У него есть полная свобода действий, Эйн может спокойно стянуть повязку с глаз, просто взять и уйти, потянуться вперед, прикоснуться в ответ и сделать это прикосновение более тесным, резким — знает, что ему уступят, и только касается рукой дальше, почти запуская ее в черные волосы, точно так же осторожно тянет, скорее ведет к себе. Хочет целовать нежно сладковатые губы, больше вдыхать запах знакомого масла для бритья и запах пота, хочет всего и сразу, но в итоге просто замирает и ждет. Он сам себя связал. В каком-то смысле. Ждет пока его рассматривают, едва-едва касаются руками везде, где могут дотянуться, целуют шею, ключицы, осторожно прихватывая губами и зубами, оставляя только влажные следы и чуть заметные покраснение — Ермон дрожит, сгибает ноги в коленях, мнет пальцами простыни, дышит шумно, когда горячий язык лижет ареол соска, что уже кажется сильным контрастом к предыдущим действиям дэ’Морай. — Сора… — тянет, жмурится, резко выдыхает, когда в качестве реакции на свое имя брюнет прикусывает сосок и чуть оттягивает. Отпускает, дует — и сейчас выдох не кажется теплым и тем более горячим, он кажется внезапно ледяным, и Эйна потряхивает. — Все хорошо? — тихо спрашивает Сорэдж, потираясь носом о солнечное сплетение, оглаживает бок, мягко надавливает на поясницу и сжимает ягодицу. Ищейка кивает, облизывая губы и сглатывая вязкую слюну, сводит ноги. Любит же дэ’Морай глупые вопросы — как-то отстраненно-нежно думает он, чувствуя дыхание и прикосновения сначала к животу, огибая пах, к внутренней стороне бедра и под коленкой. Снова смотри. Куда именно сказать тяжело — ресницы касаются плотной ткани, но Эйн давно заметил похожую на его привычку. Только смотрят они, замирают вот так по разным причинам — ему эти паузы нужны, чтобы подумать, собраться с мыслями, а вот его партнер словно в чем-то убеждается. Ермон и не против, позволяет себя рассматривать, касаться даже в… другое время. Это странным образом льстит. Эйн и сам любит прикосновения, они оба жадные, просто немного по своему. Сора еще раз сжимает ягодицу, ведет рукой к пояснице и поддевает пальцами кромку штанов, стягивая их и откидывая в сторону на пол. Целует уже обнаженную кожу внутренней стороны бедра, прежде чем отстраниться менее чем на минуту — вслушивается в шуршание одежды, глубоко дышит, когда к воздуху примешивается немного сладковатый запах и прогибается в пояснице, когда его притягивают ближе. Хитрит совсем немного. Знает, что сейчас теплые руки стиснут бедра сильнее задуманного, не до синяков, просто в порыве еще больше увеличить контакт кожи с кожей, и это немного щекотно из-за случайно пролившегося масла. Ведет плечом, закусывает щеку изнутри, чтобы спрятать довольную, пьяную, совсем не от выпитого алкоголя, улыбку. Провокация совсем мелкая, но удачная — реакция на нее больше похожа на просьбу. Дэ’Морай совсем не хочет отходить от задуманного, пусть шатен и дразнится. Слишком противоречивый, упрямый характер, чтобы совсем бездействовать, но все равно не выходить за определенные оговоренные рамки. Сегодня, по крайней мере. Только и сводит плечи, ерзает на простынях, шумно и глубоко дышит, когда широкие, мозолистые ладони снова начинают поглаживать все тело. Тихо постанывает, в которые разы жмурится под повязкой, когда брюнет пересчитывает подушечками пальцев ребра, поглаживает поясницу и сжимает бока, зацеловывает грудь, шеи, ключицы — так медленно, в своем темпе, что становится так жарко и дышать тяжело. Комкается простынь, сминается. Связывание уже не кажется плохой идеей — не тянуться руками к такому же горячему телу с каждым чужим движением все тяжелее, и случайные прикосновения к эрегированному члену совсем не делают задачу проще. — Снять повязку? — От шепота на ухо сердце бьется о клетку ребер, и смысл слов доходит к Ермону с задержкой, а на ответ требуется еще больше времени. — Не… надо. — Шатен поворачивает голову в сторону и ненадолго прижимается щекой к щеке, а после стонет, когда Сорэдж приподнимается, в который раз проводя от самих бедер вверх, предлагая оторвать руки от несчастной льняной ткани и, все еще до безумия осторожно, переплетая пальцы, и прижимая их к постели у него над головой. Дэ’Морай шепчет что-то не слишком разборчиво, сам возбужден не меньше, наверняка мысли путаются, шепчет что-то вроде «хороший мальчик» прямо в губы, и Эйн едва не всхлипывает — его целуют мягко, ласково, сладко, что резонирует с тем, как Сорэдж вжимает его в кровать, прижимается пах к паху, трется членом о его член. — Мало? — спрашивает, прерывая поцелуй и прижимаясь лбом ко лбу. Конечно ему мало — Эйн усмехается, находит губами влажные губы, быстро крадет дыхание. — А самому? — Задыхается, сжимает бедрами бока дэ’Морай, когда тот отпускает одну его руку, тянется вниз и обхватывает оба члена ладонью. Повторяется, просит в ответ: — Не надо… С ним соглашаются шумным выдохом, действительно, не ему одному мало — брюнет убирает руку, напоследок большим пальцем растерев предэякулят, тянется куда-то в сторону и сладковатый запах становится немного резче — тогда пролилось всего пару капель, только для того, чтобы немного изменить ощущения от прикосновений, а сейчас прохлада масла стекает по бедру, мошонке и ягодицам. Пальцы касаются входа, надавливая на колечко мышц, растягивая уже не настолько неторопливо, что Эйн со стоном запрокидывает голову, и открывшуюся шею тут же целуют, кусают, оставляя быстро краснеющие следы. Такие и за рубашкой с высоким воротом не спрячешь. Руки наконец-то не прижимают к кровати, Ермон придвигается еще ближе, опирается на одну руку, а другой обнимает за шею, облегчая возможность Соры потянуть его на себя, меняя положение. «Красивый мой» — ищейка слепо тянется за поцелуем, собирая пальцами остатки масла, касается напряженного живота до того, как накрыть член дэ’Морай рукой, размазывая по всей длине разогретую жидкость за пару мгновений до того, как из него вынимают пальцы. Приподнимается, поддерживаемый Сорэджем, двигает бедрами и шумного дышит — член скользит между ягодиц, а крупная головка утыкается в сфинктер. Эйн зарывается пальцами в короткие черные пряди, тянет их, опускается под давлением рук на бедрах вниз, сжимает веки до разноцветных кругов, слепо целуется, глухо постанывая и совершенно пропускает момент, когда развязывают и стягивают с него повязку. Глаза слезятся, вокруг все ярко и плывет, он даже оперся одной из рук о изголовье кровати — освещение в комнате было спрятано за плотной тканью. Пытается проморгаться, вглядется, но плохо получается, когда дэ’Морай приподнимает его немного и толкается. Еще хочется. — Потерянный такой, — шепчет, прекращая поцелуй, прижимается губами к к шее, оставляя новый засос, на что парень стонет громче, цепляясь за плечи. — Да неужели? — на выдохе отвечает Ермон и быстро облизывает губы. Член в заднице хоть и мешает нормально думать, но промолчать просто не мог. А Сорэдж только смеется. Перестает сжимать бедра, тянется погладить лицо и шею. — Потерянный, красивый, сладкий, — продолжает, целуя влажную кожу, убирает руки Эйна назад и осторожно касается повязкой запястий. Произносит тихо и ласково, немного сбито, когда ищейка, дернувшись, напряженно замирает: — Все хорошо. Вдохнуть тяжело — Ермон нервно закусывает щеку изнутри и скашивает взгляд, прислушиваясь к ощущениям, к тому, как ткань касается кожи: мягко, совершенно не стягивая. — Посмотри на меня, — просит дэ’Морай, и шатен, прикрыв на пару секунд глаза, словно успокаиваясь, смотрит. Наклоняется ближе, прижимается лбом ко лбу, глубоко вдыхает-выдыхает перед тем как поцеловать, в чем ему сразу же уступают. Становится значительно легче реагировать на некрепко связанные за спиной руки, от прикосновений постепенно становится все жарче и жарче, а Эйн начинает постанывать прямо в поцелуй, когда Сорэдж снова начинает плавно двигаться. Смотрит еще так, что внутри все переворачивается, лишает всякого равновесия, а ведь стоять и без того тяжело: ноги подрагивают из-за неудобного положения, хоть брюнет вернул вернул ладони на бедра, поддерживая. Жарко, даже вдыхаемый воздух кажется горячим. Ермон дернул руками — и укусил дэ’Морай за губу, хотелось прикоснуться к члену, но ткань сдавила запястья, удерживая. Наклонился вперед, чтобы хоть как-то увеличить контакт кожи с кожей. Вскрикнул, когда одна рукой ему начали надрачивать, а другой с силой надавили на бедро, посылая вниз и прижимая — Сора глухо застонал, обильно кончая внутрь. Эйн на секунду застыл, сжимаясь, и уткнуся лицом в изгиб шеи. Он был уже в том состоянии, когда хватило несколько быстрых движений, прежде чем последовать за брюнетом. — Прости, не сдержался немного, — хрипло засмеялись ему на ухо спустя некоторое время, стоило дыханию более или менее выровняться. Ермон дернул плечом. — Я тебя утром прокляну, — пообещал он, медленно выдыхая. Связанных запястий коснулись, развязывая ткань и мягко растирая. — И в обед проклянешь, и вечером, — покладисто согласился с ним дэ’Морай, все еще посмеиваясь и целуя во влажный от пота висок — в противовес собственным словам ищейка сейчас был расслаблен и был больше похож на бланманж, восточную сладость. — Тебе помочь? Шатен отрицательно покачал головой, напоследок прикусывая шею парня и выпрямляясь, и немного засмотрелся — на бледноватой для здешних мест коже все еще хорошо было видно румянец, а глаза словно поблескивали от довольства. Сорэдж едва не мурлыкал себе под нос. Было до невозможного лениво, чтобы ворчать хотя бы для видимости, совершенно не хотелось что-либо делать, поэтому Ермон только приподнялся, помогая утянуть себя и уложить на кровати. — Умыться хочу, — выдохнул, только сейчас чувствуя прохладу воздуха и ежась. Его почти сразу притянули ближе, где-то находя давно сбитое в непонятно что одеяло и, укутав, обнимая. — …немного позже. — Полежи со мной немного, — Дэ’Морай снова тихо засмеялся, когда Эйн, промычав что-то в качестве согласия, уткнулся ему в подмышку и прижал ноги к его ногам, согнув их в коленях. Из-за небольшой, но разницы в росте было немного неудобно вот так вот лежать, но, похоже, шатен становился все более разомлевшим, чтобы хоть как-то менять положение. Ермон не слишком хотел спать, но совершенно не хотел шевелиться. Тепло так. Можно и полежать так подольше.