Поздно

      Лера даже не спрашивает, откуда он знает, что ей нравится белое сухое.       Вариантов немного: в последний раз вино она покупала на восьмое марта в «Ароматном мире», в предпоследний — заказывала в кафешке на Невском в день рождения Иры. Предполагать, что Разумовский вычислил её предпочтения ещё раньше и зачем-то запомнил, — самонадеянно. Это не та информация, которая могла быть для него полезна.       Этикетка незнакомая, название Лера не читает: ей будет проще принять бокал, не предполагая, сколько он может стоить.       «А вариант отказаться ты не рассматриваешь?» — язвит внутренний голос, и Лера привычно отвечает ему: «Я всегда могу остановиться».       Разумовский разливает вино по бокалам. Огоньки декоративных свечей бросают игривые отблески на стекло и на кожу ладоней. Разумовский касается прохладными пальцами Лериных, передавая бокал.       Это могло бы напоминать романтический ужин, но Лера не обманывается: для Разумовского это было бы слишком… нормально.       Никто из них не задерживает прикосновение, и Лера успокаивает себя: он собирался пить не вино и не с ней. Что-то пошло не по плану — настолько, что ему понадобилась Лера. Даже без костюма Чумного Доктора.       Она свыкается с этой мыслью, и полученное пару часов назад сообщение — «Составишь мне компанию на вечер?» — наконец перестаёт прожигать карман джинсов (перед выходом Лера довольно быстро убедила себя вернуть новое платье в шкаф).       Лера спокойно кладёт смартфон на стол, рядом с блюдом ещё горячей рыбы на пару. Лосось? Пахнет аппетитно, но вряд ли рыбу приготовил Олег: порция небольшая и оформлена по-ресторанному выпендрёжно. Как и тарелка сыра посередине стола. На порцию упитанных королевских креветок Лере даже смотреть неуютно.       Разумовский изящно подцепляет бокал вина за ножку, слегка вращает его пальцами и подносит к носу, вдыхает запах, прикрывая глаза. Лере повторять за ним неловко: любой естественный жест Разумовский способен превратить в пошлую театральщину. Но вино настолько ароматное, что можно не принюхиваться: стоит лишь приблизить бокал к лицу, чтобы рецепторы погладил приятный ванильный привкус.       — Стопроцентный шардоне, — довольно сообщает Разумовский, наблюдая за Лерой из-под длинных ресниц. — Бургундия.       Лера поджимает губы. Чтобы испугаться возможной стоимости бутылки вина, больше не обязательно изучать его этикетку.       — Давно купил, — небрежно откидывается на диванные подушки Разумовский, отводит взгляд к тёмному, мокрому снаружи, окну. Смазанным движением он поправляет прядь слегка отросших волос: его длинные пальцы цепляются за ухо, а Лера цепляется за эти пальцы взглядом. — Наконец-то нашёл повод открыть.       Вот как. Лера хмыкает. Наивная. Наверное, Разумовский даже не в курсе, что ей нравится белое сухое.       — И что же за повод? — Лере хочется звучать язвительнее, но аромат вина сглаживает её эмоции.       «Очередная ссора с Олегом?» — думает она почти равнодушно.       Разумовский возвращает к ней взгляд и криво улыбается.       — Ты и есть повод, — он приподнимает бокал. — За наше успешное сотрудничество, ма шери.       Он сталкивает их бокалы: звон приятный, как и золотой танец огоньков в колыхнувшемся маленькой волной алкоголе. Разумовский прижимается обветренными — они всегда обветренные, на какие бы гигиенички Лера ни натыкалась в его ванной и коридоре, — губами к бокалу, и Лера всё-таки зеркалит его движение. Насыщенный цитрусово-персиковый вкус щекотно раскатывается по языку. Лера поражённо прижимает его к нёбу, медленно глотает, и ароматное тепло так приятно обнимает её горло и голову, что заставляет пальцы ног поджаться.       Лера готова блаженно застонать, но молчит, потому что Разумовский не выглядит и вполовину таким же впечатлённым. Его кадык двигается, когда губы отпускают край бокала, но лицо ровное — и во взгляде, направленном в тёмную широкую плазму на стене, эмоций нет.       В окно монотонно стучит дождь. Тени на лице Разумовского тяжёлые, они углубляют его обычно незаметные морщины, и даже тёплый огонь свечей не смягчает их.       Дождливые майские дни напоминают Лере дождливые дни сентября — её первые дни рядом с этим человеком.       Но в те дни этот человек не приглашал её выпить наедине и не показывал ей своё усталое лицо — а если бы случайно показал, она не придала бы этому значения.       В те дни Лера гораздо чаще думала о тех лицах, которые разбивала своими кулаками в кровь.       В те дни она могла перечислить каждую поломанную её стараниями кость, каждое разорванное сухожилие, каждый повреждённый орган. Какое-то время у неё была привычка отслеживать информацию о состоянии жертв Чумного Доктора — хвататься за малейшее их упоминание в пабликах Vmeste с питерскими новостями и сплетнями. Наверное, Разумовского это забавляло. Он мог за пару минут добыть всю информацию о пострадавших — оказались ли они в больнице (или в морге?), в какой, в каком состоянии, — но Лера никогда не просила его об этом. А потом перестала запоминать лица. Перестала думать о них перед сном.       Она начала думать перед сном о других вещах. О таких вещах, как цепляющиеся за ухо — или за её пальцы — пальцы Разумовского. О таких вещах, как его грустное лицо.       Лере не было страшно, не было стыдно: она всегда могла остановиться.       Она могла остановиться каждый раз, когда впечатывала голову очередного преступника в лужу, в снег, в асфальт, в бетон, в стекло, — но не останавливалась.       Разумовский часто моргает, отмирая, и делает ещё один глоток. И ещё один — брови Леры недоверчиво приподнимаются. И ещё один — разве так следует пить дорогое элитное вино?       Послевкусие пряно греет рот, и Лере становится обидно — так сильно, будто бы это она угощала Разумовского. Лера приникает к кромке бокала, мстительно концентрирует внимание на обволакивающем губы и рот аромате, прежде чем делает глоток. Косит взглядом на Разумовского. Он ставит опустевший бокал на стол и тянется ладонью к бутылке.       — Если планировал набухаться, мог бы выбрать напиток попроще, — не выдерживает Лера.       — Не мог, — отзывается Разумовский, наполняя бокал. — Я же напиваюсь с тобой.       Кровь приливает к Лериным щекам. Она хмурится: двух глотков мало, чтобы так легко краснеть!       — И что это должно значить?       Разумовский подхватывает бокал и смотрит на неё нечитаемым взглядом.       — Тебе нравится? — выдаёт он вместо ответа.       Лера хмурится сильнее, но причин соврать не находит. Она неловко крутит пальцами ножку бокала.       — Да. Очень вкусно.       Черты лица Разумовского как будто смягчаются. Он кивает.       — Ну и отлично. Еду тоже попробуй. Лосось должен быть неплохим.       И она пробует, конечно: нельзя напиваться на пустой желудок. Особенно в компании Разумовского.       Лосось действительно неплохой, но её мама приготовила бы лучше — впрочем, Лера всегда предпочитала домашнюю кухню ресторанной. Лера пробует два рандомных ломтика сыра — вкусно. К креветкам она прикоснуться так и не решается.       Сочетание вина с едой согревает грудь и желудок, утяжеляет веки, и Лера разморённо откидывается в мягкие подушки, позволяет себе ненадолго утонуть в них и в гастрономическом удовольствии.       Порыв ветра вбивает усилившийся ливень в стеклопакет, нарушая сладкую дрёму, и Лера с досадой морщится, представляя, как ей придётся скакать по холодным лужам к метро. К чёрту, она вызовет такси. Когда Разумовский, наконец, закончит с прелюдией и выдаст, зачем на самом деле позвал её.       Она открывает глаза и сталкивается с его плавающим взглядом. Пустой бокал стоит на столе: Разумовский что, прикончил уже третий? К своей тарелке он так и не притронулся.       — Я сегодня Олегу наговорил всякого, — тихо признаётся он и как-то косит плечом и головой в её сторону. — Боюсь, это могла быть последняя капля.       Ого, какая Лера догадливая! И мало ей, такой догадливой, роли Чумного Доктора — Разумовский решил повысить её до личной плакательной жилетки?       Лера делает глубокий медленный вдох, стараясь успокоить подкатившее раздражение, — и резко замирает, вытянув позвоночник в струну. Разумовский совершает ломаные движения: подвинувшись ближе, съезжает плечом по её кофте вниз, падает головой ей на колени.       В животе Леры что-то обрывается и — тоже — падает.       Разумовский не подаёт вид, что случилось что-то особенное. Он удобнее устраивается тяжёлым затылком на её бёдрах и заглядывает в её лицо снизу вверх. Лера с трудом размыкает губы:       — С чего ты взял? Олег до сих пор был рядом с тобой. Разве это не объясняет… — она запинается, подбирая слово, — всё?       Разумовский тянет левый уголок губ вверх и трагически шепчет:       — Кто знает, может уже завтра утром это «всё» закончится.       Лера стискивает челюсти так, что напряжение отдаётся в скулах.       Ей не жаль его. Ей жаль Олега. Лера не дура: она давно догадалась, кто продырявил его тело пулями. Странные оговорки в диалогах и побитые щенячьи взгляды Разумовского, изредка бросаемые в спину Олега, выдавали его с головой. Наверное, это была первая уязвимая эмоция, которую Разумовский не успел от Леры спрятать.       Сколько лет Олег оставался с ним рядом, заклеймённый шрамами, — и для чего? Чтобы Разумовский продолжал сомневаться в том, что Олег будет рядом — до гроба? Чтобы Разумовский наливал Лере дорогущее вино из стопроцентного шардоне и нежился на её коленях?       Лера осторожно запускает ладонь в мягкие волосы Разумовского. Перебирает их, массирует кожу — и он довольно жмурится, тянется за прикосновениями. Лера касается его уха костяшками, но тут же отдёргивает их.       Лере жаль Олега и почти жаль себя. Почти — потому что она, в отличие от него, ещё может остановиться.       — Почему ты говоришь об этом со мной, а не с ним? — устало спрашивает Лера, и Разумовский перестаёт льнуть к её ладоням.       — Я… говорил. Я много раз с ним говорил, — Разумовский бессмысленно смотрит в потолок. — Я… просил прощения.       Лера молча поправляет примятый воротник бирюзовой рубашки Разумовского свободной рукой. Избегает прикосновения к открытой коже шеи. Ткань приятная, и Лера кладёт ладонь Разумовскому на плечо.       — А он… Он же лжёт, — голос Разумовского становится беспомощным, и тепло от еды и алкоголя в животе Леры мешается с жаром злости.       Она хочет ответить на это заявление так много — но совсем не находит слов.       — Лера, — Разумовский переводит на её лицо больной взгляд: такой, каким смотрел в спину Олега. — Разве бы ты… Если… Если бы я убил тебя — разве бы ты меня простила?       Жар взлетает по венам вверх, ударяет в виски, стискивает череп раскалённым обручем. Голова Леры идёт кругом. Смех раздирает горло так резко и громко, что оставляет в нём отпечаток боли.       — Что значит «если»? — смеётся Лера. — Что значит твоё хреново «если»?! Ты уже, уже, чёрт возьми, делаешь это — прямо сейчас!       Разумовский смотрит на неё так, будто искренне не может понять, о чём она. Чистые синие глаза широко распахнуты, налитые краской губы приоткрыты.       Лере хочется испортить его лицо ударом пощёчины. Заехать коленями по его затылку. Столкнуть его тело на пол. Вдарить подошвой в его лицо — впечатать в ламинат так, чтобы кости черепа затрещали. Сделать с Разумовским то, что Чумной Доктор и должен делать с преступниками. Сделать то, чего Разумовский заслуживает.       Она не делает ничего — только сильнее впивается пальцами в его волосы и в ткань его рубашки.       — А, — двигаются губы Разумовского. Ресницы медленно опускаются, их тень подрагивает на его щеках. — Точно. Ты права.       Лера сбито дышит, больно вцепившись зубами в нижнюю губу. За окном шумно. Она всё ещё не хочет под дождь: в носу и без того мокро.       Разумовский, не открывая глаз, нащупывает её ладонь на своём плече, один за другим разжимает задеревеневшие пальцы, отдирая их от рубашки. Легко переплетает пальцы со своими, поднимает ладони к лицу.       Губы Разумовского сухие, шершавые и горячие. Поцелуи быстрые и отчаянные — каждый, как точечный ожог, — и Лера замирает, обессиленно выпустив вторую ладонь из его волос.       Когда кожу мажет влажный выдох, она понимает, что её руки — и его губы — дрожат.       — Прости.       Как наивно было думать, что она ещё может остановиться.