Mirages

Вечер огненный стыл в провале открытых окон, в холодных слезах мёртвых звёзд. В таверне — запах куркумы, гвоздики и шафрана, жгучий тяжелый аромат нового напитка, сладковатый пар тёплого алкоголя и золото света восковых свечей. Звон бокалов и беспечность разговоров постепенно тускнели, тягучая тишина всё чаще топила столики, но стоило только безмолвию укрыть зал полностью, как изгонялось оно монотонным медовым напевом, едва-слышным, немного пьяным, расслабленным. — Кэйа, — усталый вздох прервал бархат мелодии, — допивай и уходи. Мне пора закрываться. — Ах, Мастер Дилюк сегодня особенно бесцеремонен, — капитан кавалерии оторвался от бокала и, наблюдая за алой жидкостью, скущающе подпёр щёку рукой. По телу разливалось приятное тепло, вставать совершенно не хотелось. — А ты особенно несносен, — Дилюк потёр переносицу, закрывая глаза. — Слушай, я очень устал. Сделай одолжение, не заставляй меня выгонять тебя. — Я бы на это посмотрел, — подошвы ботинок пробудили скрип деревянного пола, стул ножками поцарапал лак досок. Кэйа, всё еще не оставляя бокала, обошёл барную стойку, ладонью провёл по её поверхности, словно оценивая чистоту, и приблизился к мужчине, сталкивая их взгляды, смешивая выпускаемый в выдохах воздух. — Раз ты устал, стоит расслабиться, как считаешь? Подушечки пальцев короткой игрой-перестуком прошлись по чужому бедру, рот Кэйи обжёг глоток алкоголя, и мужчина резким движением придавил Дилюка к стене, схватил его за подбородок и впился в раскрытые в замешательстве уста, делясь напитком. Пряность специй ужалила растерянные губы. Пьяный язык успел провести по ряду зубов, опробовать тепло нёба до того, как бармен пришёл в себя и укусил наглеца, пуская кровь и отстраняясь. — Спасибо за угощение, Мастер Дилюк, — то, как бесстыдно слизывал с губ алую сладость Кэйа, сводило с ума. — Отпусти меня, — ярость отсчитывала удары сердца, гнев рычал в каждой букве. — А то что? — хитрый взгляд фривольно скользил по чужим скулам, мелассой разливались слова. И эта приторность, этот медовый голос в застывшей тишине, эта глупая дрожь, и этот невозможный, невыносимый терпкий запах в тягучей ночной мгле плавили мысли, хищной змеёй ворошили сердце, и Дилюк сорвался. Подавшись вперёд, схватив и оттянув рывком кобальтовые волосы, он сокрушил стену шириною в один вздох между ними и столкнул чужие губы со своими. В шёлке прядей прятались хитрые эфы, сладкий прищур песчаных лисиц заставлял сердце биться будто со всех сторон одновременно, и Дилюку непременно хотелось стереть самодовольство с лица напротив, слизать сахар с ухмылки, подчинить. Не щадя лоск материала, следуя за глубоким вырезом рубашки, он забродил руками по телу Кэйи, обнажая его торс и грудь, пока тот с распутным и наглым смешком стягивал с широких плеч чёрный сюртук, растегивал белый жилет и распускал алые всполохи волос. Неисчислимое множество горячего песка, пересыпаемого горизонтами ладоней, прядями путалось меж пальцев Кэйи, пока вторая рука, забравшись под чужие одежды, оставляла царапины на бледной спине. Наслаждением и победой сытое мурчание дразнило слух, и от этого мурашки вольтами разбегались за ухом. Губы Дилюка скитались по коже шеи, сцеловывая вкус куркумы и мёда. Он изучал дюны рафинированной кожи неистово и рьяно, словно постигая тайны сфинксов. Шлейф шафрана и кардамона укутал фигуры в пряную дымку, разводя костры в мыслях, сжигая расстояния между телами. Саднящая нежность сводила с ума, её было недостаточно; ворчал и пузырился голод, — жуткий холод серебрил кости, его нельзя было больше терпеть, ведь душа так чудовищно мёрзла и просила насытить теплом. Раскрытые уста опалило дыхание, зарябило в глазах от всполохов огней-странников. И в родимых пятнах, линиях сплетённых ладоней родилась песчаная буря, свирепая и гневная, и смерть от жажды осталась позади. — Право, не ожидал подобного наказания, Мастер Дилюк. Потянувшись к ботинку, бармен достал кинжал и придавил сильнее к стене тело Кэйи, и в глазах мелькнул очередной удивлённый блеск. — Ох, неужто я так задел тебя? Могу ли я вымолить прощение и спасение от столь абсурдной кончины? Хотя знаешь, было бы весело умереть от твоей руки. Эластичная ткань одежды жадно льнула к бледному мраморному телу, пламя волос кусало шею и плечи, левая рука в ярости сжимала чужое горло, а правая небрежно играла блестевшим в янтарном свете кинжалом. И этот образ бога беспощадной пустыни с жгучими очами, приютившими ярость и хаос, дрожал и шелковисто поблёскивал на влажной сетчатке. Растресканное жаждой сердце Кэйи, несмотря на все насмешки, хотело быть безмерно покорным, послушным, преданным, пасть ниц и опутывать сетью бесплотных ласк линии фигуры, почти касаясь кожи, питая себя ее притяжением, зримой близостью, прежде чем позволить караванам губ провести по ней жар. Но, глядя в глаза самому гневу, он, словно ступая мимо ступеньки, лишь терял ритм дыхания и прятал обожженные касаниями ладони. Лезвие заскользило по сложному сочетанию нагорий, речных долин и озёрных впадин смуглого тела, и алое золото вен разлилось, словно удушающий сирокко, несущий красную пылью пустынь, и окрасило в кровавый цвет кожу. Ловя знойный воздух ртом, втягивая тепло в себя, Кэйа чувствовал, как горячий язык вслед за холодным металлом змеёй обвивал руки и грудь, как обветривали поцелуи-укусы ключицы, как в наваждении и жажде пытался всласть напиться чужой горячей кровью, пьянящим нектаром его свирепый огненный бог. Охваченная судорожным жаром кожа, казалось, стала более чувствительной, внутри демоны ластились, ворочались, изнывая от сахарной неги; им было до безумия, до покалывания в солнечном сплетении, до головокружения мало. Кэйа, будто молитвенно, складывал руки, по которым текла жертвенная кровь, и, поднося их ко рту, впивался зубами в костяшки пальцев, прижимал кисть к губам, словно запирая в гробнице грудной клетки протяжные стоны. Дилюк заворожённо смотрел, как кинжал совершал чудо из ничего, как из-под безупречного полотна, исступленного мольбой о прикосновениях, являлась миру живительная влага. Пульсировавшие выступавшие вены, как корни джантака пронзившие плоть, требовали, властно и неукротимо, немилосердную и хищную пасть, что выцарапала бы их на сухой воздух и умылась бы в алых фонтанах. Непроизвольно, поддаваясь инстинктам, Дилюк сжимал кожу, разводя на шее, запястьях и ребрах синяки. Оливковое масло из пыльной желтизны бутылки разлилось по ладоням, горечь смешалась с пряностью, и бледные пальцы приспустили ткань узких штанов, мазнули прохладой по внутренней стороне бедра, ловя струйки пота, сжали до кровоподтёков ягодицы, оставляя царапины, и принялись растягивать сжатое колечко ануса. Ноги Кэйи подкосились, он упал на чужую грудь, мокрыми ресницами щекотя напряжённую шею. Дикие ласки, встреча затуманенных глаз — опасное лезвие к горлу. Взгляд алый, животворящий, янтарь и пламя, соляная кислота, — святая инквизиция утопавшего в пороке похоти сознания. И было в сбивчивости дыхания, бессвязности внушавших трепет касаний что-то слабо мерцавшее во мге, содрогавшееся в смятении, таившееся во взволнованном сердце, нывшее и слезившееся, будто душа, раскрошившаяся в обиде, извивалась в зависти телу, гибнувшего в усладе. «Это всё мираж», — слова горели изнури на веках. И будто в искуплении и одновременно в подчинении греху, обрезавшись о контур чужих скул, Кэйя опустился на колени, расстегнул ремень и перевязь с золотой пряжкой. Горячее дыхание задержалось на возбуждённом члене и уступило дорогу языку, прошедшемуся вниз по стволу. Касаясь пульсировавших вен, пальцы ласкали орган, поглаживали головку, от влажных и медленных движений губ густыми каплями стекала слюна. От алкоголя кружилась голова, блаженная боль порезов и синяков опьяняла, чужие сдавленные стоны тревожили стены. — Кэйа… В развратности распахнутой рубашки, оголившихся барханах ключиц томилось какое-то физическое обаяние, острое и туманное очарование, грубая материальная сексуальность, и даже если бы Дилюк пытался, не смог бы этому противиться. Сладость чистой власти пленила, отдавала приказы, обжигала, заполняла до краёв, ярость и страсть обращались единственной верой. Обхватив ладонью чужие запястья, он резко развернул Кэйю, и смуглая спина упёрлась в край барной стойки. В удушающем мареве кровь и пот на вкус, словно джалляб, и распустив на раздвинутых бесстыдно ногах алые бутоны укусов, не отказав себе с удовольствии умыть клыки в алом напитке, Дилюк вошёл в податливое тело. Возбуждение сжигало дотла. Белые зубы овладели тёмным венчиком соска, и Кэйя вскрикнул, прикрывая затуманенные глаза-скарабеи. Слюна, смешавшись с кровью, текла по груди, разгорались щёки, плавилась кожа, подобно воску свечи, пока влажные настойчивые касания и укусы мучали тело, попутно погребая под песком все мысли. Он больше не слышал стонов барной стойки и всхлипов деревянных полов, лишь чувствовал, как через глубокие порезы и царапины, через задыхавшиеся поцелуи вливалась жажда чужого жара подобно яду скорпиона. Кэйя всё прижимал припухшие блестящие губы к чужому уху, выдыхая зной самума. Рассудок, Дилюка трепетавший в пытливом огне, не мог разбить на слова жаркий гул его шёпота, но казалось, будто эти немые фразы придавали действиям особый пряный аромат и сливались с непрерывными быстрыми ударами крови, что отдавались в голове. Бледные узловатые пальцы надавили на губы и, не давая секунды на вздох, проникли в тёплый рот. По ним разлились стоны, заметались в дрожавшем воздухе. Густая слюна патокой стекала по подбородку, металлический привкус пьянил. Чужой взгляд царапал виски и выворачивал наизнанку, пока юркий язык изучал перста, оставляли отметины на фалангах зубы. — Кэйа… Отстраняя руку, Дилюк медленно сократил расстояние, бесплотным поцелуем мучая испитые вереницами касаний уста. Пожары глаз сжигали последние мысли, укрощали, и Кэйа чувствовал себя жрецом, порабощённым волей божества, склонившем голову пред грозной святостью. Одержимый мгновением, он изгибал спину, принимая Дилюка, сливаясь разрушающим хаосом, и вместо молитв выдыхал чужое имя. Схватив со стойки наполовину полный бокал, Дилюк влил в полураскрытый рот хмельной напиток, и жидкий дурман пленил губы, гранатовой негой обрамляла контур подбородка, услаждала нежность изгибов шеи. Вкушая алкоголь с чужих губ, бармен отправил полусогнутые пальцы вниз до поднятой диафрагмы, провёл ими по животу. Слюной и кровью он будто выводил сокровенные иероглифы на скрижалях, запечатывал упоение и веру, обрекал на рабство. По пояснице блуждали следы от края столешницы, чувственные и дикие толчки в вероломном танце в дымном запахе с щепоткой огня и крови, окропившей мгновение, вбивали онемевшее в сладострастье тело в деревянную безмолвную мебель. И с рычанием багряно-пьяным, разрезавшим брызги сладких вскриков, слились два наслаждения. — Кэйа? Кэйа! Мутная пелена освободила глаза из плена, и с удивлением взгляд остановился на Дилюке, встревоженно наклонившемся к капитану кавалерии через барную стойку. Прохладное и отстранённое волнение, застывшее в янтаре, чистое, без примесей. — Всё в порядке? Ты будто отключился на пару минут, — мужчина выпрямился, вопросительно приподнимая бровь. — Отключился? — в ушах отдавалось биение сердца и кипение крови, сознание мутилось. Тяжёлый вздох отмерил расстояние между ними, и Дилюк выхватил у Кэйи бокал с недопитым алкоголем. Ароматы гвоздики и корицы, потревоженные резким движением, обнажились и защекотали ноздри. Как песок, сквозь пальцы сыпались иллюзии. — Кэйа, пей меньше, или я сам установлю тебе лимит, — мужчина, смахнув налёт специй, капли спиртного и остатки марева со стойки, ушёл в подсобку, на ходу снимая галстук-бабочку. «Вот оно что…» Кэйя сидел, не зная, куда девать руки и груды чувств, ребяческих, глупых, обнажённых мыслями о жаре чужого тела. Среди горячих песков он растерял все свои маски, и теперь отчаянно искал любимую приторную ухмылку, но натыкался лишь на фразы и образы, от которых сушило горло и сжимало сердце. — Ты всё ещё здесь? — в груди взорвалось и погибло во льдах солнце. Кэйа встал, накинул на плечи пушистую мягкость плаща, жалко и глупо попытался выдавить прощальную улыбку, замялся за секунду у двери, обжёгшись холода ручки, и вышел на воздух, к снегам и ветрам, покидая пустыни и оазисы. «Это был лишь мираж».