Seven is a Holy Number

1. Не то чтобы Лайт любит боль; на самом деле все совсем наоборот. Он никогда не наслаждается ярким, обжигающим кожу укусом лезвия. Ему также не нравится кровь; его всегда тошнит после, когда он смотрит, как Эл моет руки. Лайт ненавидит смотреть на остающиеся шрамы. Он ненавидит то, как чешется под одеждой на следующий день и через день. Все это действо всегда заставляет его чувствовать себя хрупким, уязвимым и липким от крови и пота. Его мокрые пальцы вцепились в белые бортики; колени болят от позы, в которой он находится, хотя ткань джинсов все еще защищает его суставы от немилосердного дна ванны. И все же мышцы его ног дрожат, тепловатая, окрашенная красным вода плещется у середины бедра, где джинсовая ткань прилипает к коже. В первый раз Лайт действительно плакал, несмотря на то, что это была его идея. Он стащил нож для писем и тайно носил с собой этот кусочек металла, часами прожигавший дыру в кармане брюк. Как только они остались вдвоем той ночью, в середине октября, он передал нож Эл с прямой просьбой. В первый раз Лайт не был уверен, что побудило его к действиям, поскольку он не помнил о своих преступлениях и не было ничего, что могло бы подпитывать его саморазрушительную ярость. Сейчас, слушая, как Эл моет нож, погружая его в воду, Лайт задается вопросом: возможно, какая-то доля вины или злости сохранилась в нем, даже когда он лишился воспоминаний о Тетради Смерти? Кончик лезвия, вдавливающийся в лопатку, танцующий по изгибу позвоночника, вырывает Лайта из раздумий. — Все нормально? — спрашивает Эл, размазывая плоской стороной ножа кровь по спине Лайта, как художник размазывает краску по холсту. Лайт никогда не отвечает, потому что нет, это не нормально. Он не совсем уверен, что творит, позволяя своему смертельному врагу резать его. Лайт — Бог; боги не должны истекать кровью. Уж точно не от рук еретика. Тем не менее, Лайт не может заставить себя отказаться. Последствия слишком сладки, и если Лайт честен с собой — а он редко бывает честен, когда дело касается его чувств к Эл — он не способен без этого обойтись. После всего Эл вытрет ему спину руками, теплыми от воды, Эл завернет его в полотенце, Эл подождет, пока Лайт переоденется в сухие штаны, а потом сядет со ним на пол в ванной и обработает порезы. После всего они оба будут настолько измотаны, что у них не будет сил на споры. Лайт просто напишет отцу, что планирует остаться в штаб-квартире и работать всю ночь, и они рухнут в постель, не прикасаясь друг к другу, но синхронно дыша. И Лайт будет спать так, как спал до обнаружения Тетради Смерти — спокойно. 2. Они никогда не раздеваются. Это не секс. Это нечто большее, по крайней мере, так говорит себе Лайт. Невозможно представить, что кто-то из них получает от этого удовольствие. Хотя, если Лайт чему-то и научился за годы бытия Кирой, так это тому, что что-то, кажущееся невообразимым, не всегда является неправдой. Тем не менее, Лайт вполне уверен, что речь идет не о сексе. Одежда помогает ему вспомнить, что происходит, вспомнить, кто они такие. Эл не прикасается к нему больше, чем необходимо. Лайт выстраивает кирпичик за кирпичиком мифологию вокруг того, что они делают. В некоторые дни он позволяет Эл резать себя, чтобы это разжигало его собственную ярость. В другие дни он, лежа в постели, наполовину скрытый одеялом, позволяет Эл колоть свои руки швейными иглами и мечтает о том, чтобы весь мир остановился на одну великолепную минуту. И не нужно ничего планировать наперед, не за что цепляться в туманном прошлом. 3. Лайт воображает, как позволяет Эл приставить нож к виску. Позволяет ему просто давить и давить, пока кричащее, смертоносное, живое существо внутри черепа, которое Лайт зовет своим эго, не умолкнет. Он представляет, что это будет похоже на погружение в сон в уютной тишине рядом с Эл. Не то чтобы Лайт хочет умереть. У него слишком много дел, слишком много концов, которые он не может оставить не связанными; Боги бессмертны, а Лайт — не кто иной, как святой. Но иногда, в часы, когда ночь уступает место утру, Лайт думает о том, что ему очень хотелось бы попробовать стать кем-то другим. Эта мысль быстро исчезает. 4. С одной стороны, порезы и то, как Эл заставляет его вставать на колени, должно заставлять Лайта чувствовать себя маленьким, человечным и хрупким, но он не может не представлять себя Иисусом, распятым на кресте. Кресте, замысленном им самим, созданном его собственными руками и разумом… Мысль покидает его, когда Эл снова опускает лезвие. Лайт вздрагивает и делает длинный, тяжелый выдох, слыша, как вода бьется о бортик ванны. Возможно, причина их действий — желание отвлечься от собственных мыслей. Возможно, Лайту нравится, как боль успокаивает все внутри него. Он свободен от постоянного движения вперед, от своих ядовитых побужений, когда Эл касается его вот так. Положив руку Лайту на талию, Эл подталкивает юношу вперед, снова располагаясь позади; его колени явно напряжены. Рука на мгновение согревает кожу, прежде чем Эл надавливает большим пальцем на порез, и Лайт дергается, едва не опрокидывая их обоих. — Лайт-кун, — бормочет Эл, бедром удерживая его на месте. Лайт позволяет своему разуму блуждать, создавая картины того, как Эл прибивает его руки к кресту. Он пытается представить, каково это — наверное, гораздо хуже, чем сейчас. Но потом Эл сильно вжимает лезвие, и Лайт не способен вообразить ничего, что способно причинить большую боль. Иногда, когда Эл склоняет его над краем ванны или раковины или заставляет вцепляться, до побелевших костяшек, в спинку кровати, Лайту хочется смеяться над абсурдностью всего этого; иногда он так и делает, словно безумный. Иногда ему хочется плакать, и он, почти бесшумно, позволяет себе. В обоих случаях он может винить в эмоциональных всплесках реакцию на боль. Во многих отношениях Эл знает его лучше, чем кто-либо другой, и это парадоксально, поскольку Эл — единственный человек, который может навредить Лайту информацией о мелодии его смеха или икоте между всхлипами. Сегодня, измазанный в крови, текущей по спине и пачкающей брюки, Лайт позволяет слезам наворачиваться на глаза. Он поднимает руку, чтобы смахнуть их. И не пытается скрыть, что плачет, уверенный, что слезы притягательны для Эл. Как бы Лайт его ни ненавидел — а он ненавидит — он также хочет оставаться интересным. Лайт не против отдать частичку себя ради этих тихих моментов. — Хочешь считать? — спрашивает Эл, нарушая тишину, плашмя ведя лезвие от основания шеи Лайта, где к коже прилипли мягкие пучки волос, блестящие от пота, до середины спины. — Сколько? — Лайт выдыхает, чувствуя, как Эл проводит влажным большим пальцем по одному из порезов. — Семь? — Ты сегодня такой мстительный? — Мстительный? Нет. Лайт скрещивает руки, утыкается в них лицом и ждет действий Эл. Тот не двигается. — Что? — спрашивает Лайт, все еще склонив голову, скрывая от детектива лицо. Эл снова опускает нож в розовую воду, пока думает, вертит его в руках, в результате чего раздается тихий свистящий звук. — Тебе не нравится, когда я тебя вижу, да, Лайт-кун? — Я не хочу сейчас разговаривать. — А я хочу. — Я заметил, — Лайт решительно вытирает лицо предплечьем, прежде чем повернуться и посмотреть на Эл. Вымокшие джинсы того висят на узких бедрах еще ниже, чем обычно, а край белой рубашки окрасился пыльно-розовым там, где ткань встретилась с водой. Эл возится с ножом, как с кусочком конфеты, или как ребенок с любимой игрушкой. — Ладно, теперь ты меня увидел. Счастлив? Эл поднимает кончик ножа к подбородку, затем касается им своих губ, и Лайт морщится от этого вида — негигиенично. — Почему тебе не нравится, когда я вижу твое лицо? — Я не хочу разговаривать, Эл, и если ты собираешься болтать, то я просто уйду, — выплевывает Лайт, не имея этого в виду. Он не уйдет, потому что сделав это не сможет заснуть. По крайней мере, когда они с Эл живут в одной комнате, Рюк, похоже, скрывается и это благословение: трудно спать, когда на тебя смотрят неживые желтые глаза. Без этого взгляда Лайт почти может притвориться, что никогда не был связан с Тетрадью Смерти, что является чертовски хорошим снотворным. Эл прикусывает лезвие, и Лайт кривится. — Нет, не уйдешь. Лайт просто вздыхает, потому что на самом деле нет смысла лгать Эл об этом. — Не уйду, — признает он, — Мне просто нравится, когда мы молчим. — Почему? — Потому что ты невыносим. Редкий случай, когда последнее слово в разговоре с Эл остается за Лайтом. 5. Семь взмахов лезвия спустя Лайт снова опускается в теплую воду, а Эл выбирается из ванны. Лайт с беспокойством смотрит, как тот стоит; окровавленная, залитая водой рубашка Эл свисает с его худых плеч. Он выглядит словно утопленник. Эл исчезает в спальне, не сказав ни слова и не оглянувшись, чтобы переодеться и найти для Лайта пижаму. Хотя его уже около недели как освободили от наручников, Лайт еще не успел полностью покинуть их некогда общее жилище. Он проводит руками по воде, наблюдая, как в такт биению сердца по ней расходятся красные шлейфы. Эл всегда говорит Лайту, чтобы тот не лежал в ванной слишком долго… что-то насчет потери крови, но ощущения пьянящие. Лайт никогда не пил и не принимал наркотики, но представляет, что ощущения примерно такие же: воздушная расслабленность и размывающиеся мысли. Эл возвращается в комнату тщательно высушенный и переодевшийся, пижамный комплект Лайта перекинут через плечо. — Лайт-кун? — зовет он, подходя к ванной и заглядывая в нее. — Еще минуту, — бормочет Лайт, закрывая глаза и погружаясь в воду, пока над ней не остаются только нос и глаза. — Но Лайт-кун… — Посчитай для меня. Я начну: 60, 59, 58… — Потеря крови — это очень серьезно… — но Лайт заглушает раздражающий звук голоса Эл, окончательно опускаясь в воду. Он задерживает дыхание и представляет, что никогда не сможет подняться обратно. Представляет, что больше никогда не сделает ни одного вдоха. Мысль, что никогда не придется беспокоиться о дыхании или о чем-то еще, успокаивает. Он мог бы остаться здесь, в теплых объятиях воды, чувствуя, как маленькие искры статического электричества вспыхивают в его конечностях, позволяя разуму уплывать все дальше и дальше. Но ему нельзя. Мир наблюдает за ним. Груз нового мира Киры, утопии, подобной Царству Божьему, лежит на каждом его действии. Он не может отвлечься, не может закрыть глаза и уж точно не может утопиться. Богам не дарованы одинокие минуты покоя в ванной. 6. Возможно, Лайт не любит боль, но ему нравится то, что следует за ней. Эл усаживает его на край ванны и изо всех сил старается залатать пластырями, марлей и медицинской лентой. Конечно, у Эл это прекрасно получается; редкость, чтобы у него что-то не получалось. Мягкие звуки рвущейся бумаги наполняют комнату, когда он ловкими пальцами открывает бинты. — Теперь Лайт-кун готов к разговору? — спрашивает Эл, стоя за спиной Лайта, намазывая антибиотическую мазь на первый из многих порезов. Лайт вздыхает от прикосновения: колющая боль никуда не исчезает, но его наполняет успокаивающая и тусклая. — Это зависит от того, о чем ты хочешь поговорить, Рюдзаки. — Тебе понравится эта тема. Лайт поворачивается и смотрит на него. Ждет продолжения слов Эл; и тот произносит: — Я хочу поговорить о тебе. Лайт закатывает глаза и старается не позволить очевидной просьбе Эл о словесной перепалке разрушить то, что должно быть спокойным моментом между ними. — Иногда я жалею, что ты наделен даром речи. — Если бы я был нем, ты бы не находил меня таким интересным. Эл прав. Лайт подозревает, что ему бы и вполовину не понравилось, если бы нож держал не детектив. — Ладно, что ты хочешь знать? — он скрещивает руки на груди и тут же сожалеет об этом, чувствуя, как от движения расходится рана. Эл прижимает теплую ладонь к месту боли, немного надавливает, и чудесным образом жжение стихает. — Ты не любишь боль. — Это не вопрос, Рюдзаки. — Ты необычный человек, Лайт-кун. — Не знаю, о чем ты говоришь, — бормочет Лайт, стремясь прекратить диалог. Эл прекращает свои действия и садится рядом с Лайтом на край ванны, вынужденный сидеть правильно в боязни упасть. — Тебе это не нравится, — повторяет Эл, глядя прямо перед собой на кафельную стену. Лайт неопределенно кивает, не понимая, куда идет разговор. — Почему ты мне позволяешь? Это именно тот вопрос, которого Лайт боится, потому что сам не знает на него ответа. — Почему это имеет для тебя значение? Я позволяю, и тебе тоже нравится. Не думаю, что это требует обсуждения. Лайт больше чувствует, чем видит, как Эл пожимает плечами; они сидят слишком близко: — Потому что ты мой друг. Мой единственный друг. — Можешь не притворяться, Рюдзаки, лестью ты меня ни в чем не заставишь признаться. Эл поворачивает голову и смотрит, кажется, задетый тем, что Лайт только что сказал. Его обычно бесстрастное лицо искажается: — Я имею в виду то, что говорю. Я забочусь о тебе. Ты второй человек в моей жизни, о котором я забочусь. Первый — тот, кто меня вырастил. Мгновенная реакция Лайта — жалость и удивление, но он легко её подавляет. Очевидно, что Эл просто играет с ним, выбрав момент слабости Лайта, испытывающего боль и головокружение от потери крови. Лайт внутренне гримасничает: какой низкий удар, какой нечестный ход в их ментальных шахматах. — Ты не это имел в виду, а я устал. Слушай, просто закончи с моей спиной, а потом мы сможем поспать. Эл качает головой. — Именно это, Лайт. Он на мгновение замирает и смотрит в потолок, как будто что-то ищет. Немного ерзает, подносит большой палец к губам в привычной манере, прежде чем неуверенно положить ладонь на колено Лайта. Лайт опускает взгляд на точку соприкосновения, смотрит, как Эл растопыривает тонкие пальцы: — Иногда мне кажется, что я мог бы полюбить тебя. Эл не смотрит ему в глаза. Лайт ждет, что тот откажется от своего заявления, превратив его каким-то образом в оскорбление. Когда ничего подобного не происходит, Лайт вынужден подавить смех от такой нелепой идеи: — Послушай, я не хочу показаться грубым, но действительно не думаю, что ты на это способен. — Может, ты и не хочешь быть грубым, но ты таков. Лайт закатывает глаза и отодвигает ногу от Эл: — Да ладно, хватит упражняться в играх разума. Заканчивай, чтобы я мог поспать. Или ты хочешь, чтобы я истек кровью на полу в ванной? Эл молча поднимается, возвращаясь на прежнее место, и быстро заканчивает с необходимым. Пока он действует, Лайт держит глаза закрытыми, оперевшись локтями на колени и упираясь подбородком в ладони. Лайт никогда не читал Библию до конца, но он знает достаточно, чтобы не доверять тем, кто омывает тебя и исповедует свою любовь. 7. Они лежат рядом друг с другом на кровати, которая раньше была их общей, между ними целая вселенная пространства, и их одновременные вдохи смешиваются в один даже через эту пропасть. — Я серьезно, — выдыхает Эл в тишине. Лайт не отвечает, притворяясь спящим. Воспоминание о ночи, подобной этой, разыгрывается в беспорядочной смеси цветов и размытых движений под его закрытыми веками. Однажды, холодной ночью, они сидели на балконе и смотрели, как первый в этом году снег осыпается пылью на верхушки небоскребов. Лайт воображал, что это вулканический пепел и все идет к тихому концу; он и Эл смотрят, как пламя человечества угасает, укрытое влажной тканью; и это печальный финал. В ту ночь Эл разрезал ладонь Лайта, и они оба смотрели, как пар поднимается от раны и исчезает в холодной темноте. Один из них отметил, какой черной кажется кровь в лунном свете; Лайт не помнит, кто это сказал. В ту ночь Лайт вылизал порез начисто, поскольку забыл полотенце, а кровь, скопившаяся в ладони, начала замерзать. В ту ночь кровь засыхала на его губах, рыжеватая городская дымка обрамляла силуэт, а в глазах отражалось сияние дремлющего города и звезд — тогда был единственный раз, когда Лайт подозревал, что Эл хочет его поцеловать. Конечно, они этого не сделали. Единственное, что они делают — причиняют друг другу боль. Не более того и, безусловно, не менее.