Пыльная быль

Это лето – последнее студенческое, на будущий год ее уже ждали выпускные экзамены и диплом, с темой которого Аня все никак не могла определиться, – было чудесным. Каждое ее утро неизменно начиналось с пробежки по вымощенной камнем набережной и наушников-ракушек в ушах, из которых звучало что-то тяжелое, металлическое, задающее бегу темп. Каждый день, вернувшись домой уставшей, в мокрой пропотевшей майке, она находила на кухне завтрак – промасленные, пропитанные молоком и пахнущие корицей гренки, яичницу-глазунью и свежевыжатый сок. Каждый вечер, встречая родителей, она улыбалась им, в подробностях расспрашивая о делах на работе и рассказывая, что сделала за день сама: набросала план нового рассказа, повалялась на пляже с подругами, съездила в магазин, приготовила ужин. Ане казалось, что у нее идеальная жизнь, в которой нет места ничему страшному. Она даже ужастики никогда не смотрела, вместо них предпочитая комедии и драмы, в которых видела отголоски того, что происходит вокруг. Того, что может случиться с ней сегодня или завтра. Люди каждый день подшучивают друг над другом или просто смеются – по поводу и без. Люди влюбляются, ссорятся, расстаются. Монстры, однако, на людей не нападают – никогда. Такое бывает только в фильмах, не имеющих с реальностью ничего общего. С реальностью Ани, во всяком случае. Родители были всегда добры к ней, учеба давалась легко, а ночник в виде божьей коровки исправно освещал комнату, как повелось с детства. Аня совсем не боялась темноты, включенный ночник стал для нее чем-то вроде дурной привычки. Ежевечерний ритуал был таким: ложишься спать – обязательно почисти зубы, надень ночную рубашку, нажми на кнопку-пятнышко… Таких пятнышек у божьей коровки было немало, человек, не привыкший к светильнику, мог и не найти пятно-выключатель сразу, у нее же всегда получалось с первого раза. За долгие годы она довела действия до автоматизма. Ощущение счастья исчезло в день, когда Аня перестала улыбаться. Тогда она, уже собираясь прибраться к приезду родителей, которые за неделю до этого отправились в круиз по Волге, включила телевизор и услышала, как там говорят о крушении теплохода. Катастрофа на реке была главной новостью дня – твердили о ней по всем каналам, так что спрятаться от ужасающих сведений, сделать вид, что ничего не слышала, Аня не смогла бы, даже если б хотела. А она определенно не хотела. Наоборот – собиралась скакать по каналам до тех пор, пока не выяснит название теплохода и не поймет, что переживала зря. «Погибшие люди, затонувший корабль – все это ужасно, но… Это просто не может касаться моей семьи, это был какой-то другой теплоход!» – стучало в голове, пока Аня щелкала кнопками пульта, как назло, постоянно попадая на окончание новостей, когда все важное дикторы уже отговорили, оставив для нее лишь соболезнования, которые только злили. «Крен, составляющий около пяти градусов», «нарушение центровки», «неработающий правый двигатель» – эти фразы казались сейчас полнейшей бессмыслицей, так что когда Аня впервые увидела на бегущей строке название корабля, которому не повезло, она чуть его не пропустила. В первое мгновение она испытала парадоксальную радость – ответ получен, к тому же родители, кажется, плыли на River Queen: мама еще смеялась, что их угораздило выбрать «ненашенское» название, хотя они ни слова по-английски не знают… Потом она вспомнила, что перед самой поездкой родителям позвонили из турфирмы, сказав, что с местами возникли проблемы, но в качестве компенсации могут предложить куда лучшую каюту на другом теплоходе за те же деньги. И да, этот второй теплоход назывался так же, как пострадавший. «Марина Цветаева». Перепутать Аня не могла никак, прекрасно помнила, как обрадовалась мама возможности отправиться в путешествие на теплоходе – тезке ее любимой поэтессы. Ошибки нет. Но что же ей теперь делать? …Следующие дни пронеслись стремительно, как кони Дикой охоты по осеннему небу. Сначала были часы ожидания – кто-то же должен был выжить после трагедии, кого-то же спасли, потом – лихорадочные поиски имен родителей в списках… еще позднее – подготовка к похоронам и сами похороны, помпезные, печально-торжественные, с кучей родственников, которых Аня и в глаза никогда не видела. Задержались родственнички и на третий день, и на девятый, произнесли при этом тонну ненужных речей, заняли в квартире чуть ли не все спальные (и даже те, которые спальными можно было назвать с большой натяжкой) места – по утрам Аня обнаруживала их, как выползших в темноте тараканов, то свернувшимися на крохотном кухонном диванчике, то разместившимися внутри ванны на ножках, на дно которой для мягкости подкладывался коврик с ярко-синими рыбками и умилительно-розовыми кораллами. Впрочем, она не возражала против нашествия родственников и не думала предлагать им отправляться в гостиницу, раз уж им так приспичило соблюсти традиции и почтить память родителей, как положено. Слишком уж было страшно оставаться в одиночестве. Она даже и представить не могла, как это будет. От одной мысли о том, какая в доме тогда будет стоять тишина, как в квартире станет пусто, Аню трясло. Однако рано или поздно ее страхи воплотились в жизнь. Последняя тетка, двоюродная сестра мамы, живущая в Костроме, уехала наутро после празднования девятого дня, пообещав вернуться к сороковому. Аня в первый раз осталась в квартире одна. Тем вечером она очень боялась. В следующий – тоже. И через день. Страшнее всего было добираться до своей комнаты ночью – родительская спальня была проходной, так что попасть к себе, минуя ее, было невозможно. Казалось: она откроет дверь, а они там лежат, сине-зеленые, мокрые, распухшие. Аня представляла себе, как мама и папа поднимутся с кровати, хлюпая ногами, и двинутся к ней, оставляя влажные, воняющие тиной следы, как к ней потянутся склизкие пальцы, как до нее отчетливо донесется болотный запах, как она услышит захлебывающийся, булькающий голос, бывший когда-то нежным голоском ее матери… Когда прошло уже много ночей, даже сороковой день, вновь ознаменовавшийся налетом родственников, наступил и остался позади, а ничего подобного не случилось – постель родителей оставалась пустой и аккуратно застеленной, страх Ани перед темнотой немного ослаб. Ко всему в этой жизни можно привыкнуть. Постепенно одиночество стало для Ани чем-то обыденным. Как и бардак в доме. При родителях в квартире царил идеальный порядок, поддерживать который самой оказалось почти невозможно. Она к тому же находилась в жутком душевном упадке и, прежде чем что-то сделать, долго себя на это настраивала, и в конце концов чаще всего решала забить. Брать тряпку? Мыть пол? Для чего? В скором времени когда-то уютная квартира превратилась в рассадник пыли – как будто мировые пылевые запасы перекочевали сюда. Полки, телевизор, шкафы – на всем лежал толстый серый слой. Под диваном тоже хватало пылевых комочков. Однажды Аня расчихалась, когда полезла туда за упавшей заколкой, с грустью вспомнила, как в прошлом мама распекала ее за то, что она редко убирается, и клятвенно пообещала себе, что в ближайшие пару дней все уберет. Тем более что шел уже конец августа, через несколько дней начиналась учеба, следовало до этого привести дом в порядок. Решив приняться за уборку завтра, она легла спать… И проснулась в полной темноте. Машинально потянулась к выключателю, но не смогла нащупать ни его, ни сам светильник. Рука словно провалилась в пустоту между стеной и кроватью. Аня пошарила еще, но коровку так и не нашла. Зато кое-что выяснила. Когда она провела ладонью по стене, оказалось, что меховой ковер, висящий там с незапамятных времен, исчез. Поверхность была липкой, холодной и неприятной на ощупь. Как будто она коснулась спины мерзкой жабы, которую по случайности вытянула из колодца вместе с ведром. Аня испугалась и спустила ноги с края кровати. Только там тоже уже не было привычного паркета – пол был устелен чем-то пушистым и до безобразия противным, похожим на паучьи тенета. Непонятная субстанция доходила почти до колен. Попробовав сделать шаг вперед, Аня впала в панику: непонятная штука была еще и тягучей – ноги утопали в ней, как в трясине. Аня была почти в истерике, но все равно упорно старалась двигаться к выключателю. Ей все еще казалось, что стоит добраться до него – и все вернется на круги своя. Когда до стены осталось совсем немного, что-то изменилось. Анины глаза уже немного привыкли к темноте, и она увидела, как из мерзкого напольного покрытия вылезают маленькие фигурки и резво бегут к ней. Впрочем, даже если бы она этого не видела, через пару секунд все равно почувствовала бы, как серые комочки – хотя они могли быть какими угодно: хоть красными, хоть серо-буро-малиновыми, все равно серым сейчас казалось все на свете – взбираются вверх по ногам… Один, другой, третий. Когда неожиданно тяжелых комочков стало больше десятка, и Аня перестала успевать сбрасывать их вниз, беспрестанно при этом визжа, после очередного замаха она потеряла равновесие и рухнула вниз. Лицом прямо в серую мерзость. Когда она очнулась, света в комнате было немного больше, но это сияние было тусклым, безжизненным. Как будто какой-то гигант перевесил Солнце в темный чулан за ненадобностью, а оно там обветшало и подернулось паутиной. Аня попыталась лечь на спину, но не смогла – удалось лишь перевернуться на бок, но и этой незначительной победе рада не была… Теперь она почувствовала, как в спину равномерно и неглубоко втыкают что-то острое вроде ножа. Или жала. Теперь она увидела один из этих серых комочков вблизи. Серые зубы, словно сотканные из могильного праха. Красные глаза. Злобный оскал. Аня понимала, что клочок пыли не может усмехаться, но все равно видела эту ухмылку… Лицо серого кошмара словно на миг сменило черты. Пыль очень легко меняет форму. Пару секунд она видела, что у серой зубастой дряни – лицо ее мамы. Дальше включилось безумное слайд-шоу: за минуту тварь успела побывать самой ненавистной учительницей – Аниным персональным Снейпом, двоюродным братом, давно умершей бабушкой и их старым котом, который пару лет назад пропал куда-то. В конце она приняла облик отца, и Аня чуть не подавилась нервным смешком, вспомнив, где видела когда-то такую же пасть… Папа мечтал стать писателем-детективщиком. Однажды она зашла в гостиную, когда отец смотрел фильм «Долорес Клейборн», – как он объяснил тогда, ему хотелось понять психологию убийцы – и несколько минут составляла ему компанию. Этого хватило для того, чтобы она увидела в фильме похожих существ, которых до дрожи пугалась одна из героинь, называвшая их пыльными кроликами. Аня издала нервный смешок. Трудно было представить себе существо, похожее на кролика меньше, чем серые уродища… От смеха «кролик» вздрогнул так, словно услышал скрип пенопласта по стеклу, и вгрызся зубами в в ее руку. Вновь теряя сознание, она еще успела подумать, что люди ошибаются, считая пыль мягкой и безвредной. Проснуться ее заставил приступ кашля. Утробного, неудержимого, выворачивающего горло. Аня схватилась за шею, чувствуя, как она судорожно вздрагивает, и понимая с ужасом, что вместе с кашлем изо рта вырываются сгустки живой пыли. Живой – потому что она ощущала, как пыль дергается, поднимаясь вверх по гортани. Как разрастается, распирая легкие и почти не оставляя в них места воздуху. Как комочки пыли отращивают когти прямо в груди и пользуются ими потом как альпинистским снаряжением, способствующим подъему наверх. Везде была только пыль. Снаружи, вокруг, внутри. Аня чувствовала, что все в ней растворяется, осыпаясь серыми крупинками, но, как ни странно, не боялась. Наверное, была уже не способна. Пыль не умеет пугаться. Растрескавшиеся сухие губы в последний раз конвульсивно растянулись. Пылинки, в которые они превратились мгновением спустя, взлетели под потолок и скрылись в вентиляционном отверстии. При взгляде на этот полет казалось, что они все еще упрямо держат форму улыбки.