Во благо

Кэйа, в конце концов, с малых лет был гребаным лжецом. Поэтому он проглотил все отвратительные и грязные, но искренние слова, которые желал сказать, и обнял Дилюка, заставляя его отпустить остывающее тело отца. - Дилюк, послушай, - сказал он, ненавидя себя больше, чем что-либо еще, - мы справимся с этим. Даже если кажется, что мир рухнул. Мы вместе. Мы справимся. И позволил ему, наконец отошедшему от первичного шока, разрыдаться у него на руках, мягко гладя по плечам и повторяя, что они еще живы. Я послушная пешка, отец, подумал он с горечью. Ведь кем еще он мог быть, продолжая скрывать от Дилюка правду? Но он мог принять это. Мог, если это значило, что Дилюку хотя бы сейчас будет не так больно. Мог, если это значило... Что он может провести с ним рядом, в лучах его солнца, еще хотя бы немного времени. Кэйа, в конце концов, был эгоистом, и любил Дилюка гораздо сильней, чем мог себе позволить.

***

Дилюк, казалось, не мог перестать дрожать, прижимаясь к нему так, словно иначе небо рухнет. Кэйа осторожно погладил его по волосам, лихорадочно пытаясь сообразить, что делать. Черт с ней, с повозкой, Дилюка нужно было срочно отсюда увозить, пока его травма не стала еще хуже. С непонятным ужасом пополам со злой радостью Кэйа подумал: теперь мы одинаковые, Дилюк. Лишенные родных и сломленные. Не видящие пути, но вынужденные принимать решения и делать выборы. Но это было гадкой мыслью - ведь он любил Дилюка, и не мог желать ему пережить настолько ужасные вещи. - Кай, - невнятно пробормотал ему в плечо Дилюк, сжимая его так, словно желал сломать. Детское прозвище - глупое, но отдающееся неуместным теплом, - Кай, это я, - сказал внезапно безразлично, точно сейчас в нем было больше ужаса, нежели горя, - я убил его. Он, - Дилюк подавился слезами и закашлялся, - он страдал. Он страдал, он молил меня, и я, Кай, я убийца... Он всхлипнул и затих, утыкаясь лбом в мокрую ключицу, точно в нем окончательно кончились силы. - Ты лишил его боли, Люк, - утешающе пробормотал Кэйа, заземляюще гладя его по руке, - он больше не страдал. Он был бы благодарен тебе. И, обернувшись на кажущихся растерянными рыцарей, остановившихся там, где он бросил коня, крикнул: - Заберите отсюда все! И осторожно поднялся на ноги, удерживая Дилюка, который ожидаемо дернулся. - Все в порядке, Люк, - пробормотал он уже ему, - я никуда не ухожу. Я с тобой. Нам нужно на винокурню - ты весь трясешься. - Ничего не в порядке, - прошептал ему в ответ Дилюк, выглядя ослабевшим. Он не возражал, когда Кэйа осторожно посадил его на коня, пусть и продолжал говорить про отца и перчатку, давясь слогами и задыхаясь. Он звучал сломлено - так, как не звучал никогда. Дилюк был сильным человеком - Кэйа знал об этом слишком хорошо. Он имел недюжую выдержку, всегда брал себя в руки даже в самых сложных ситуациях, не позволял себе плакать. Но - но, черт, даже он не мог справиться с потерей отца после того, как однажды уже потерял мать. Кэйа понимал. Отец никогда не был добр, но он все равно плакал, когда мастер Крепус подобрал его.

***

Он не мог позволить себе гнать изо всех сил, но все равно приложил все силы, чтобы оказаться у винокурни как можно быстрее. Аделина смотрела на них, измазанных в крови, с шоком, но не задала ни единого вопроса, распоряжаясь отвести лошадь в конюшню и забирая верхнюю одежду. Аделина, в конце концов, в итоге была лучшей, но сегодня было не то время, когда Кэйа стал бы на этом фокусироваться. Лестница показалась мигом, и он осторожно уложил Дилюка, смотрящего обессиленно и изнеможенно, явно охрипшего и дезориентированного, на кровать. - Ты не один, Люк, - напомнил вновь, зная, насколько это важно, - я не оставлю тебя. Мы справимся, даже если сейчас все выглядит так, словно жизнь закончилась. В качестве реакции на слова, Дилюк взглянул на него, и взгляд этот был болезненным и неправильным. - Но есть ли смысл в такой жизни? - горестно спросил он, и Кэйе показалось, что внутри него что-то сокрушительно хрустнуло. Он заставил себя улыбнуться, пусть даже эта улыбка и была грустной. - Конечно, есть, - заверил он его, - ведь мы все еще есть друг у друга, Люк.

***

Он прошел в ванную, взглянул на себя в зеркало - неправильное, невыносимое отражение, что, черт побери, не так - а потом осознал, едва помня, как упал на колени и завыл - тихо, сквозь зубы, боясь разбудить Люка. Пришла боль, и он не был в силах описать то, насколько она была сильна - казалось, что в его мире существовала лишь она. Сокрушительная, проминающаяся - ему не нужно было сдаваться ей, потому что выбора изначально не стояло. Словно Дилюк одним точным ударом опрокинул его на землю и поставил ногу на грудь, слушая, как хрустят ломающиеся ребра, и как воет и задыхается Кэйа. И его взгляд - острый, полный ненависти, готовый убить на месте. И единое слово: предатель. О, архонты, эту боль невозможно было описать, он был уверен, что мертв, но она все не прекращалась и не прекращалась, и он все еще был здесь, и он не заслуживал существовать, он, бездна, он радовался смерти Крепуса, он пользовался слабостью Дилюка, он просто не заслуживал находиться здесь... Кэйа широко распахнул глаза. Но я должен, осознал он. Ради Дилюка. Чтобы помочь ему справиться. Чтобы он выжил. Чтобы вновь вспомнил, как любить жизнь... А потом... Какая разница, что будет с Кэйей потом? Главное, что Дилюк будет жить. И, когда боль наконец отпустила его из тисков, когда Кэйа вновь осознал себя на коленях на полу ванной, он сжимал в руках сияющий ослепительным холодным голубым глаз бога.