Она

По пути домой я не удержалась и купила ее. Округлую, золотистую, тонкокожую, в облаке сладкого-сладкого аромата, такую знойную, такую истекающую соком из каждой щелочки, что на меня на улице пару раз оглянулись, пока я шла от «Дырявого котла» до нашей квартиры. И думала, что обязательно надо поискать духи с таким запахом. Я поднималась по ступеням, и ее аромат поднимался вместе со мной, перекрывая запахи лифта и мусоропровода — все эти отвратительные запахи маггловских жилищ, на которые мне сегодня почему-то было ровным счетом наплевать. Аромат остановился рядом со мной на площадке и подождал, пока я открою дверь ключом. Вне квартиры даже Алохоморой пользоваться нельзя, хоть на площадке, кроме нас, живет только маггл-программист, а тому, насколько я поняла, все равно, даже если я постучусь к нему в дверь в полном облачении гвинейского шамана. Но закон есть закон. Такой же идиотизм, как брачный кодекс, к примеру. Тео был у себя, варил что-то несложное — не то зелье Сна-без-снов, не то Бодроперечное, я их по запаху не слишком хорошо отличаю. Тем более что вокруг меня, как Протего, витал ее аромат. Я прошла на кухню, одним движением палочки разгрузила пакеты, уложила ее на блюдо и левитировала в гостиную. А потом села в кресло и полюбовалась, как она там лежит — как сгусток солнца, плотный, тяжелый, или как концентрированное лето — разводи и пей по глоточку, вспоминая теплые ночи, ранние рассветы, рождающиеся прямо из вечерних зорь, и испарину, как росу, на узких плечах. Диффиндо я проделала просто ювелирно — она распалась на две идеальные половины. А я чуть слюной не подавилась — так захотелось почувствовать ее языком, губами, горлом. Тут зашел Тео, отвлеченный запахом от работы, и посмотрел на меня укоризненно. — Ведь знаешь, что я дыни терпеть не могу, — спросил он как-то без вопросительного знака. — Знаю, — ответила я, вытягивая шею, как кошка, нагадившая в хозяйский тапок. И, поскольку надо было что-то добавить, добавила: — Знаешь, я, пожалуй, уйду от тебя. — Хорошо, но больше так не делай, — улыбнулся Тео, а потом переспросил: — Что ты сказала? Я подумала, что очень хочу дыни, и повторила. Он не поверил, и мы долго разговаривали. Не обошлось без Силенцио, Агуаменти и еще кое-каких мелочей. Стыдно, конечно, мы же все-таки интеллигентные люди. Когда доругались до конца, Тео ушел спасать свое зелье, а я — собирать вещи. Из вещей у меня оказался чемоданчик и дыня. Чемоданчик я уменьшила, а дыню закрыла, как шкатулку. Разрезанная, она пахла еще сильнее и чуть не выпала у меня из руки, когда я шагнула из камина в хорошо знакомую комнату. Астория изумленно приподняла брови при виде меня, но ничего не сказала. Я протянула к ней дыню, как искупительную жертву. В конце концов, мы ни о чем не договаривались, а мои фантазии к делу, как говорится, не пришьешь. Чемоданчик в другой руке отчетливо сообщал, что я ставлю ее перед выбором, а продолговатая дыня была пилюлей, подслащавшей ситуацию. Я знала, что Астория экс-Малфой слишком хорошо воспитана, чтобы по-простому выпереть нас троих из своего дома, и достаточно хорошо воспитана, чтобы заморозить ритуальными улыбками и невозмутимой вежливостью и меня, и мой благоухающий манифест свободы. Она тянула паузу сколько могла, эта любительница эффектов. Потом подошла и избавила меня от дыни. Я опустила затекшую, перепачканную соком руку, стараясь не касаться одежды, наблюдая, как она кладет дыню на большую тарелку и нарезает ровными, совершенно одинаковыми скользкими ломтиками, которые расползаются по тарелке сочными улыбками. Астория взяла одну улыбку и укусила — раз, другой. — Люблю дыни, — сказала она. — Чемоданчик можешь поставить в той комнате. Я решила, что это подождет. Они с дыней пахли одинаково, и были одинаковыми на вкус, и насытиться ими было невозможно. Когда я называю ее «дынькой», она обижается, но еще ни разу не попыталась заткнуть мне рот.