Песец умеренный

Когда у нее в квартире освободилось место — это она называла так: освободилось место, очень прилично, правдиво и не больно — к ней пришел Песец. Тогда она еще не знала, что это Песец, а Песец, наоборот, все знал — и что место освободилось, и что это его место теперь, законное, и орал под дверью благим матом — в декабре-то, под самый Новый год! — и она его пустила. Он зашел, как король в заброшенную резиденцию, типа осчастливил, хвост трубой, роскошные «штанишки» колышутся, гора меха — как сугроб посреди кухни. Сел, уложив тщательно хвост вокруг себя, поднял на нее не по-кошачьи темные глаза. Жрать просил, не иначе. Она открыла пустой холодильник, порылась безнадежно в закаменевших с октября пельменях, посмотрела на пустующий отсек для яиц, на засохшую банку с остатками сгущенки, на дохлый укроп, укоряюще свесившийся с полки. Вздохнула, поставила на газ кастрюльку с водой... Пушистый из предложенной тарелки цеплял пельмешки когтями, выкидывал на пол, долго гонял, остужая. Вытаскивал начинку, нюхал подозрительно, фыркал и съедал, медленно и с презрением. Кухня стала похожа на загаженную сковородку. Она подхватила кота под теплое пузо и понесла к двери. Весил тот килограммов пять, не меньше. Полный песец. С той минуты он и стал Песцом. Когда она попыталась выкинуть зверюгу на площадку — домой, мол, домой иди, не бродяга же: где это видано, бродячий кот в пять кэгэ весом, белее ее простыней — зверюга извернулась и лениво тяпнула ее в запястье почти до крови. Ойкнув, она выронила кота на пол. Песец, как и полагалось, приземлился на четыре лапы, мявкнул и пошел в большую комнату. А она вернулась на кухню, подумала и помыла пол. Не ходить же по останкам пельменей. И так одни останки кругом. И засунула в стиралку простыни. Машина, простаивавшая месяц (тридцать пять дней, уточнила она сама себе, в последний раз она стирала, когда пролила кетчуп на офисный костюм) обрадованно заурчала. Как Песец почти. Утром пришлось идти в магазин — Песец орал над ухом и требовал жертв. На улице уже была зима. Где-то под белым снегом остались поздние астры и красные кленовые листья, которые она принесла домой в тот вечер. Песец обосновался в доме прочно, был требователен и настойчив, ошибок не прощал. Руки драл до крови, пришлось убрать с полки засохший октябрьский букет, освободив место под бинты, вату и зеленку. Заживали раны фантастически долго, гноились и болели. С ней всегда было так. На Новый год Песец уронил их фотографию с тумбочки — единственную общую. Она выбросила осколки, а рамку и снимок убрала в ящик, пообещав себе заказать стекло. Правда, сразу не получилось, а потом все не было времени. В полночь она выпила шампанского, кислого, как любила та, которая место освободила. К часу домучила бутылку и немного порыдала в густую Песцову шубу. Песец милостиво слушал четверть часа, потом махнул лапой по лицу, и пришлось бежать в ванную, умываться, оказывать себе первую помощь. Наутро ее индейская раскраска — зеленые полосы через всю щеку — напугала глубоко похмельного соседа. По вечерам они с Песцом смотрели кино. Она любила про любовь, а Песец — боевики, как настоящий мужчина. Будучи настоящей женщиной — и помня о длине когтей, спрятанных в розовых подушечках, она уступила, и теперь со знанием дела могла поговорить про «Киллеров», «Команду «А» и «Козырных тузов». Говорить, правда, было не с кем. Разве что с тем же Песцом. Она и говорила. Рассказывала, как познакомилась — не с Песцом, конечно, а с той, которая. Как долго обхаживала. Как потом радовалась и бежала домой каждый вечер. Песец слушал, вылизывая длинную густую шерсть, из-за которой приходилось чуть ли не ежедневно убирать квартиру, потом закрывал глаза и вытягивал шею. Это означало — почеши. Его мало волновало, что Такоторая однажды нашла себе другую, оказавшуюся, кстати, другим, и последовавшая за этим череда больших и малых песцов. Кроме себя, он других песцов не признавал. С Песцом было не плохо и не хорошо — но не так тоскливо. Он просто был. А потом сбежал. Она долго его искала, «кыскала» по подворотням, дрожа в темноте от холода и страха и мечтая, чтобы Песец вернулся. Дома рыдала в подушку — очень уж было жалко пушистого дурака: кому-то он попадет в руки? Песец вернулся дня через три, потасканный, грязный, с диким взглядом. Сожрал, урча, все, что она с радости вывалила в миску, и полез на руки — благодарить. Она подхватила его, отметив, как котяра полегчал за время загула, гладила по слипшейся сосульками шерсти. От Песца воняло помойками, землей, влажным ветром и кошачьей свободой. Что-то вспомнив, она подошла к окну и свободной от кота рукой дернула шторы, нечаянно оборвав пару петель. С ткани полетела пыль — еще бы, столько месяцев не прикасалась. «Постирать надо, — отметила она. — На выходных». Открыла окно — не на проветривание, а нараспашку. Залюбовалась — строительные краны чернели на фоне алого заката огромными цаплями. В город успел придти март. Песец заворочался, и она устроила его на руке поудобнее, еще раз удивившись его не зимней легкости. «Песец. Но умеренный», — подумала она и улыбнулась, чувствуя, как осыпается с губ невидимая пыль.