the truth is in faith

      Чон Чонгук… Чон Чонгук… Чон Чонгук… — отдалённо проносилось в голове, пока до затуманенного разума не дошёл смысл сказанных слов. Все те кошмары, что я многие годы пытался забыть, вновь всплыли наружу, с новой силой завладевая мной. Я почувствовал, как прежний мир начал расплываться, утекая в такие далёкие, словно из прошлой жизни, воспоминания…

***

Flashback

      Весна. Очень дождливая, пасмурная весна. Всё небо было затянуто грозовыми тучами, не оставлявшими солнцу ни шанса проявить себя. Воздух холодный, резкий. Он рьяно перемещался в одном направлении, сдувая всё на своём пути. Земля просырела, остыла, стала склизкой, не такой, какой должна была быть в это время года.       На улице была стужа, холод, влажность, не приемлемая для нашего сухого климата. Градус зашкаливал до минус 13, что говорило о борьбе весны за своё по праву принадлежащие место с зимой, которая не хотела уходить. Только вот «зелёная краса» дралась плохо, постоянно уступая холодному ветру и изморози. А зима только и рада: замораживает и покрывает снегом всё вокруг, ехидно посмеиваясь над весной, будто бы намекая на своё лидерство.       Представив всё это, я будто бы издалека услышал злорадный смех, от которого всё тело покрывалось мурашками.       Видя хорошо открывшуюся из окна картину на серый мир, я, наверное, впервые за всю свою жизнь был рад, что нахожусь в тёплом, уютном и уже таком родном помещение школы. И даже осознание того, что следующим уроком было черчение, в котором я не разбирался, и того, что мне снова придётся терпеть нападки и издевательства парней из параллели, не портили моего настроения.       По воле судьбы, ну или же выбору «элиты» нашей школы, я был изгоем, грушей для битья и просто тем, над кем можно было поглумиться, ничего не получив взамен. Надо мной издевались, избивали до потери сознания, насмехались так, что становилось нестерпимо обидно, а слёзы сами по себе катились из глаз, показывая всем, какой я жалкий.       На самом деле я и был жалким. Настолько, что при каждом издевательстве не мог дать ни отпор, ни показать всю свою злость, копившуюся годами. Я не мог ударить в ответ, наорать, сказать что-то колкое. Я не мог показать ту боль, что была в моей груди комом. Не мог показать ту боль, которая пожаром сжигала меня до тла.       Она убивала. Царапала своими острыми когтями мою душу, от чего та сильно болела. Сжигала все чувства, эмоции, ощущения до пепла, оседавшего в лёгких. До чёрных угольков, мешающих дышать. Она неприятно давила, будто пытаясь через кожу, напролом, выйти в свет, чтобы каждый смог узреть то, что сделал со мной. То, что сделал со мной он — Чон Чонгук.       Проклятый Чон Чонгук! Чтоб его! Ненавижу, ненавижу, ненавижу… Как же я его презираю. Этот парень — всего лишь очередная мразь человеческого вида, который умело манипулирует людьми, делая вид что он ангел с небес и солнце, добродушно освещающее всем путь.       Но как бы не так! На самом деле Чонгук тот человек, который не заботится о других, думая лишь о себе, своих довольствах и нуждах. На других ему плевать. Даже если он останется один во вселенной, ему будет чихать на это, пока ему резко не понадобится шлюха на один день, которой не будет. Или же груша для битья — я, Пак Чимин.       Но несмотря на свой скверный, эгоистичный характер, Чонгук был чертовски красивым. Даже слишком. Высокий рост, превосходное телосложение с широкими плечами и узкими упругими бёдрами. Светлое лицо без единого изъяна. Небольшой нос, открытые тёмно-ореховые глаза, которые всегда выдают его мысли и секреты, как заядлые сплетницы. Чёрные, переливающиеся на свету волосы, подстриженные по последней моде. Белоснежные, кроличьи зубки, дополняющие его роскошную улыбку, увидеть которую мечтает каждый. Всегда стильный, с превосходно отглаженной одеждой. Его и в правду легко спутать с ангелом, спустившимся с небес к нам в грешный мир.       И если бы я не знал о мерзкой состовляющей темноволосого, то быстро бы влюбился в него, как и многие из этой школы. Но, к счастью, этого не произошло и я успел быстро раскусить во всём идеального парня, сняв с него забвенную маску.       Наверное именно поэтому он сделал это со мной. Унизил, сделал отверженным для всех и вся. Я узнал его истинное лицо морального урода, из-за чего потом пожалел, а он сделал меня отщепенцем. Но я думаю, что получил по заслугам. Меня нужно было наказать, ведь я полез не в своё дело.       Витая в своих мыслях, я незаметно для себя взглянул в окно, на мелкие снежинки, падающие в перемешку с дождём. Всё на улице было чёрно-белое, в серых тонах, от чего по телу пробежала неприятная дрожь. Такая погода не настраивала на положительный лад, наоборот, будто предвещая какую-то опасность, что поджидала меня в тени, за углом коридора.

***

— «Мой нос слишком длинный, его нужно отрезать…» — именно эту страшную фразу я произнёс в глуши мужского туалета, после того, как меня в очередной раз избила шайка чонгуковских псин.       Кровь сочилась из разбитой губы, ран на теле и носа. Она капала на белоснежный кафель, пачкая всё вокруг. Рядом лежали недавно вскрытые, новые лезвия, измазанные бордовой жидкостью. Жуткая боль пронизывала моё тело, словно иголками, от чего моё дыхание было прерывистым, тяжёлым. Сердце завывающе «плакало», как и я. В этот момент я чётко ощущал, что мы одно целое. Нам обоим было себя жаль, и нам обоим было морально больно.       Неожиданно в голову ударили кадры-воспоминания последних событий. Я вспомнил всё. Каждый момент этой невыносимой муки, когда их чёртовы руки били или грубо трогали меня. Я вспомнил свой небывалый страх, увидя новые, только купленные лезвия в их руках. Я вспомнил их хитрую, поистине ужасающую улыбку. То, как они надвигались на меня. Как сильно толкнули на пол, придавливая к нему ногой в грудь. Как неожиданно я стал задыхаться, чувствуя приближение панической атаки. Увидел их сумасшедшие глаза, смотрящие на меня. Я вспомнил всё!       Резкая вспышка ярости. Она ослепляла, делала тебя невменяемым, ненормальным. Ты будто отключался от мира, повинуясь своим эмоциям и инстинктам. В тот момент я был во власти гнева и ненависти, что пожирали меня изнутри.       Рьяно встаю, не обращая внимания на боль. Слёзы текут рекой по щекам, попадая то в рот, то падая на пол. Беру выброшенное на плитку лезвие в руки, подхожу к раковине с зеркалом. Руки трясутся, как при судороге. Зрачки широко раскрыты от страха и адреналина, бурлившего в моих жилах. Смотрю на себя. Чувствую страх, гнев, грусть, какое-то торжество от того, что пришло мне в голову. Подношу остриё лезвия к носу, хищно, по сумасшедшему скалясь, и тихо шепчу: — Мой нос слишком длинный. Его нужно отрезать.       Как завороженный, подношу лезвие к кончику носа, чувствуя холодное прикосновение металла. Руки подрагивают от волнения. Широко раскрытые глаза, не отвлекаясь, следят за каждым действием. Ощущаю всё: страх, эйфорию, боль, смятение. Эмоции перемешались в кучу, я уже не разбирал их. Я видел только одно — свою руку с острым, как бритва, лезвием.       Как наяву вижу картинки того, как те уроды разрезали мою кожу, которая сразу же начинала кровоточить. Немного надавливаю лезвием на плоть, пытаясь повторить свои воспоминания. Чувствую резкий укол страха, что появился так поздно, так нерешительно…       На конце моего носа появилась неглубокая царапина, которая стала моей точкой невозврата…       Меня уже было не остановить. Я царапал тонкую, будто паутина, кожу своего носа, сдирая её в кровь, доходя до кости. Мне было без разницы, если кто-то зайдёт и увидит меня в таком состоянии. Просто без разницы. Единственное, что я сейчас хотел — избавиться от той боли, что сидела сорняком в моей груди.       А появилась она потому, что: — Мой нос был слишком длинным, и я его отрезал…

***

— Что ты делаешь? — именно эта фраза вырвала меня из морока, сказанная до ненормальности спокойным в такой ситуации голосом.       Он был бархатным, умиротворённым, в какой- то степени бесцветным, безразличным. В голосе не было никакой интонации: ни вопросительной, ни удивлённой, ни тем более беспокойной. Ничего, абсолютно ничего, и это пугало куда больше того, что сейчас со мной происходило.       Так и не повернув голову на незнакомца, я в ступоре стоял на месте, будто парализованный. Из глаз покатились горячие слёзы отчаяния. Все нервные окончания как будто снова пришли в себя, отзываясь жуткой болью в области носа и рук. Я чувствовал сильное головокружение, вызванное потерей крови. Тошнота подкатила к горлу, в воздухе застыл спёртый запах железа, от которого было не по себе.       Сейчас я ощутил себя сумасшедшим, который жил по бзикам, пришедшим ему в голову.       А может я уже им был? Просто не замечал, не придавал значения, не верил. Может надеялся, что я самый обычный ребёнок, но на самом деле шизофреник, который вовсе находится сейчас в своём мире, думая, будто это реальность? Возможно, я всегда был психом, просто мне нужна была опорная точка, чтобы начать старт? Мне была нужна линия старта, чтобы добраться до финиша?..       Всё ещё находясь в ступоре, я не заметил как ни капли не смутившийся парень подошёл сзади и отодвинул остриё подальше от меня, при этом не выхватывая его из рук полностью, будто давая принять это решение самому: остановиться или продолжить.       И посмотрев на свой в мясо разодранный нос, на свои кровавые руки, которые держали испачканное лезвие, на свои ссадины и раны, которые продолжали мелко кровоточить, я в ужасе откинул остриё в раковину, а сам сделал пару шагов назад, испуганными глазами смотря в зеркало. — Господи, господи, господи… — как в бреду шептал я, таращась на изуродованного себя в отражении.       Юноша, что всё это время наблюдал за мной, вдруг неожиданно посмотрел сочувственно, горько, словно зная, каково мне сейчас было. Его взгляд приобрёл эмоции за место безразличия. Каменное лицо спало с него, как маска. Черты лица разгладились, брови сложились в жалостливом жесте. А голос понизился до низкого полушёпота: — Пожалуйста, не делай так больше… — это звучало так отчаянно и искренне, что я с очами полными слёз повернулся к нему, с удивлением понимая, кто это.       Это был он — Мин Юнги — один из «элиты» нашей школы, который прислуживал Чонгуку. Он был хорошим другом главаря и его правой рукой, так как мог легко нарыть информацию на любого человека. Имел свою изюминку в виде необычного характера пофигиста, что не делало его менее интересной личностью. И поэтому, видеть спектр эмоций на лице Мина было более чем удивительной вещью, так же как и солнечное затмение.       Не замечая моего шока, Юнги резко придвинулся ближе ко мне, осматривая раны и порезы. В другой бы ситуации от сего действия я бы смутился, но напоминающая о себе боль не давала ни на чём долго концентрироваться. В один момент мне стало настолько плохо, что я чуть не свалился в обморок, но вовремя придержавший меня юноша, не дал мне этого сделать. — Тебе нужно срочно в медпункт, — отдалённо услышал я голос парня, чувствуя, как мир понемногу ускальзает от меня, теряясь в каких-то потаённых местах. — Слышишь? — Я… Слышу…       Я перестал воспринимать где чей голос. Где мой, а где Юнги. Все тембры стали казаться однотонными, одинаковыми. Всё вокруг погружалось в серые оттенки, я не мог различить ни одного предмета. В глазах всё поплыло, мир закачался, словно волны в море. Перед собой вижу только пустую темноту и перед тем, как провалиться в неё, я вижу два светящихся глаза, неотрывно следящих за мной.

***

      После того инцидента прошёл месяц. Мой содранный до кости нос всё ещё не восстановился, от чего приходилось раз за разом его перебинтовывать, ходя в гипсе, что было крайне не удобно, но я понимал — такова расплата за мои необдуманные действия. Такова расплата за моё сумасшествие.       Юнги, который очень помог мне в трудную минуту, спустя месяц, так и не перестал со мной возиться, на вопросы по этому поводу отвечая, будто чувствует вину за то, что не пришёл в туалет раньше и не смог вовремя меня остановить. Но эти высказывания были настолько глупыми, от чего мы оба понимали — дело не в этом. В чём-то другом, более глубоком чем обычная эмпатия и жалость. Это «что-то» брало свои корни от чувств и эмоций, этим «что-то» была она — симпатия.       Чистое, непорочное, искреннее желание общаться, дружить, находить общие темы для разговора. Помогать друг другу, поддерживать, мечтать вместе об совместном будущем, как делают все товарищи и близкие друзья. Эта грёза брала вверх над всем, и даже над тем, что Мин — правая рука Чонгука.       Да, мы стали общаться вопреки всем угрозам Чона, которые тот поставил, узнав о нашей зародившейся связи. А поставил тот их много, очень много… Чонгук был настолько зол, узнав о наших дружеских отношениях, что предоставил Шуге ультиматум: либо тот остаётся на его стороне, а значит и в составе «элиты», ибо переходит на мою, уходя из команды.       И я был уверен: Юнги не выберет меня… Он отвернётся, уйдёт от меня, обычного Пак Чимина, не смыслившего ни в жизни, ни в людях. Вернётся к во всём идеальному тёмноволосому, помохав мне своей маленькой ручкой на прощание, даже не прошептав тихое «прости». Разрушит только-только пустившую корни дружбу, не поведя и плечом. Я был уверен.       Но он так не сделал. Сказав «пару ласовых» своему бывшему лидеру, и, попросив передать остальным участникам того же, Мин взял меня за руку, отводя в противоположную чонгуковой сторону, совсем не обращая внимания на испепиляющий взгляд в спину. В этот момент я восхитился им ещё больше. Такой смелый, прямолинейный, казалось бы, очень холодный человек, как Юнги, на самом деле имел искреннее, доброе сердце. Это было удивительно, шокирующе и прекрасно…       Теперь рядом с ним я больше не буду бояться задир, что постоянно доставали и избивали меня. Не буду шарахаться от каждой тени, словно дитя. Перестану пугаться нападок Чонгука. На этот раз меня есть кому защищать. Теперь есть тот, кто будет охранять, лелеять и любить меня, как и я его…

***

      …Или же нет?..       Сладкая реальность, что я успел себе придумать, прошла также быстро, как и появилась. Чонгук не отстал и наверняка даже не собирался этого делать. Он стал терроризировать меня всё чаще и чаще, не давая проходу.       Его издевательства ужесточились, стали поистине странными, как и поведение. Если раньше Чон никогда не прижимал меня к стене, шепча на ухо: «ты моя игрушка», то сейчас это стало обыденностью, как пропуск завтрака по утрам. Его гневные взгляды в сторону нас с Шугой участились, внимание ко мне также неожиданно взросло, будто бы тёмноволосый только сейчас узнал о моём существовании.       Это напрягало. Очень сильно напрягало.       Никто: ни Юнги, ни я, никто либо ещё не мог повлиять на Чонгука, который принял какое-то только ему ведомое решение по поводу меня. И это пугало ещё сильнее, заставляя ходить всегда только рядом с Мином, не отступая ни на шаг. Но бывали ситуации, когда тот не мог быть рядом, и именно в этот момент монстр, по имени Чон Чонгук, выходил на охоту, выискивая острыми глазами жертву. Как и в этот злополучный час…       Я шёл по коридору один, нервно оглядываясь по сторонам. Так как мой новый друг учился в параллельном классе, сейчас у него был другой урок, на котором его вновь задерживают. Собираясь подождать Шугу, я решил присесть на школьную скамейку, надеясь, что на этот раз Чонгук просто забьёт на меня гвоздь, послав на «три буквы», но знал бы я, как ошибался…       Как только я дошёл до ближайшей скамьи, кто-то резко перехватил меня за руку, оттаскивая в самый дальний тёмный коридор. Я не видел того, кто сделал это, но я прекрасно догадывался о личности «некто», и от этого становилось страшно.       Неожиданно чувствую спиной холод стены, вижу два орехового цвета ока, светящихся недобрым огнём. Сглатываю вязкую слюну, вставшую в глотке комом. Ноги подкосились от страха, стали ватными, слабыми. Меня затрясло судорогой, что не ускользнуло от внимательного взора «некто», кем являлся он — Чон Чонгук. — Ты боишься меня? — этот вопрос был задан в упор, с долей наивного не понимания.       От этого хотелось истерично смеяться, кричать, плакать. Я ощутил вихрь эмоций, в миг наполнивший мою грудь, выбивший оттуда весь кислород. На секунду мне показалось, что я перестал дышать, лишь смотря на это перекошенное гневом лицо. Лишь смотря на алые зеницы моего кошмара… — Ты боишься меня. Боишься!  — истерично и несдержанно вылетело из уст напротив, от чего стало неуютно.       Казалось, совсем обезумевший Чонгук, рьяно запрокинув голову назад, вначале тихо, а после всё громче и громче рассмеялся, не замечая поёжившегося зажатого меня. А я лишь молился всем богам этого мира, чтобы этот ужас наконец закончился, но они меня проигнорировали… Парень напротив не остановился. — Боишься… Почему, Чимин? — моё имя из его уст звучало устрашающе, рычаще, от чего я вжал голову в плечи, стараясь не смотреть в сумасшедшие глаза Чона. — Почему ты меня боишься?! Я ведь люблю тебя! Ты мой и всегда, с самого начала, был моим. Моя-моя-моя игрушка! Так почему ты меня боишься, Чимин? Отвечай! — рявкнул тот, схватив меня за челюсть и до скрипа сжав её.       Мне стало до слёз больно, обидно, страшно. Я никогда и никого так сильно не боялся, как этого парня напротив, сжимающего мой подбородок. Я не хотел его видеть, слышать, знать. Всё, что связывало меня с Чонгуком — это моя боль, которую он воссоздал своими собственными руками, словами и действиями. Боль, за которую я его ненавижу.       Я закрыл глаза, слыша, как сильно стучит моё сердце. Дышать было невозможно, а из-за гипса на носу ещё труднее. Я ощущал тяжёлое дыхание напротив, чувствовал напряжённую атмосферу, от чего с каждой минутой становилось всё хуже и просто молился-молился-молился.       Но как всегда я был обделён вниманием Всевышнего. Он вновь меня проигнорировал…       Наблюдавший за мной юноша, что устал ждать ответа, вдруг резко схватил меня за руки, заламывая их за спину. Острая боль пронзила предплечья, распространяясь на другие ближайшие части тела. Непроизвольные слёзы брызнули из глаз, застилая своей пеленой весь обзор, но несмотря на это, я всё равно видел его глаза, горящие безумным багряным огнём…       Дыхание перехватило, когда его губы неожиданно накрыли мои, грубо сминая и кусая их. Догадка въелась в разум, заставляя задрожать, как осиновый лист на ветру. Я понял, что он хочет сделать. И понял я это слишком поздно.       Его рука, что была свободна, стала рьяно шарить по моему телу, с упоением щупая мою задницу и талию, любовно проводя по выпирающим рёбрышкам и костям. В глазах пылала похоть, перерастающая в неуправляемый пожар. Его алые припухшие губы целовали в щёки, шею, переходили на ключицы, но всегда возвращались к моим искусанным устам, снова впиваясь в них.       Действия Чонгука были безбашенными, рьяными, слишком дикими, словно он слетел с катушек от того, что чувствовал. Он грубо касался меня, кусал ключицы, а после зализывал, будто извиняясь. Его поцелуи были собственническими, ревнивыми, от чего становилось ещё более мерзко.       Я хотел прекратить всё это. Остановить этот кошмар наяву, прервав столь тяжёлое ведение. Мечтал оттолкнуть Чона от себя, лишь бы не чувствовать его отвратительные прикосновения, мокрые поцелуи и ласки, которые были мне неприятны. Но я не мог, будучи в полной власти своего ненавистного врага…       А тот будто не замечал моего состояния, пытаясь доставить мне хоть каплю удовольствия прилюдными ласками, но я ничего не чувствовал кроме моральной боли, отвращения и мерзкого ужаса, захватившего меня с головой.       В один момент, когда Чонгук нетерпеливо разорвал мою рубашку, пуговицы которой оторвались и отлетели кто куда, я ощутил неизбежность. Эту убивающую, разъедающую изнутри неизбежность. Она будто сначала заставляла гнить внутри, пожирая твои органы, а после и снаружи, добивая тебя самыми изощренными способами. Она уничтожала тебя, пока ты, доверившись, полностью отдавался её липким щупальцам.       Всё стало проходить словно мимо меня. Я перестал замечать, как Чон между своим прерывистым дыханием каждый раз вставлял «мой». Не замечал, как на мне исчезла уже вся одежда, показывая меня нагим. Не заметил, как Чонгук нетерпеливо расстегнул свою ширинку и стянул джинсы вместе с трусами. Как тот с силой перевернул меня животом к прохладной стене, сам пристраиваясь сзади. Я не замечал ничего, лишь чувствуя, как неизбежность поедала меня и мои внутренности, с чавканьем пережёвывая их.       Я… Улыбнулся. Мне была приятна мысль того, что возможно скоро я не буду проявлять никаких эмоций, надев каменную маску. Что скоро я не смогу ощущать боли, от которой плачу по ночам. Страха, злости, отвращения. Ничего. Я был рад, что скоро стану пустым…       Но мысли прервал толчок. Мир перевернулся. В глазах потемнело, а из уст вылетел громогласный крик, заглушивший другие звуки. Мысли исчезли, осталась лишь предательница боль. Она всегда оставалась со мной, бросая всех остальных.       Чувствую как мой рот затыкает широкая ладонь. Сзади начинают двигаться, не заботясь о моих ощущениях и чувствах. Это было не по любви. Это была даже не интимно и не страстно! Это всё было лишь для наслаждения одной стороны… Стороны Чонгука.       Я понимал это с самого начала и понимаю сейчас, пока тот сильно вдалбливался в меня, разрывая всё внутри. Я чувствовал как по бёдрам стекает густая кровь. Ощущал мерзкую боль в заднем проходе. Чувствовал, как «монстр» впивается пальцами в мою задницу, разводя две половинки в разные стороны. Слышал, как тот стонет моём имя и признаётся в любви. Но эта любовь была мне тошнотворна.       Я никогда не приму его «любовь» ко мне. Никогда! Потому что это не она. Даже не симпатия. Это всего лишь нездоровая одержимость мной. И его слова, действия в очередной раз доказывают это. Он просто мной одержим…       Толчки начинают увеличиваться. Ладонь, что зажимала мне рот, прижалась ещё сильнее, не позволяя издать ни писка, когда мне так хотелось орать. Слёзы нескончаемым потоком текли из глаз, оставляя на щеках солёные дорожки. Дышать становилось всё труднее и труднее. К горлу подкатывает паника, меня начинает трясти, как при судороге. Переворачиваю голову в сторону, пытаясь вдохнуть и надеясь, что этот кошмар скоро закончится, но…       …Я вижу его. Ошеломлённого, взбешённого, злого и разочарованного. Его глаза лихорадочно блестели непониманием, на губах светился жест отвращения, лицо перекосилось от гнева. Я не понимал, о чём он думает, к кому испытывает разочарование. Я лишь с мольбой смотрел на него — моего лучшего друга Мин Юнги.       Я мысленно, глядя ему прямо в глаза, пытался передать всё что чувствую. Пытался взмолить его помочь мне. И я был уверен: он поможет, он поймёт. Ведь он Шуга, что выручил меня в трудную минуту ещё тогда, в туалете. Ведь он мой друг, которого я очень люблю. Который очень любит меня…       Но он не понял. И не помог. Ещё раз кинув на меня свой жалостливый, разочарованный взгляд, он развернулся и ушёл, не обращая внимания на мои отчаянные мычания вслед.       В этот момент, когда такой родной, уже привычный Юнги уходил от меня, даже не оборачиваясь назад, я услышал как мой мир треснул и рухнул, разваливаясь на мелкие осколки. Только обретя настоящего товарища, я его потерял. Только понадеявшись, что все кошмары, связанные с Чонгуком, исчезнут из моей жизни, как они взросли, становясь всё более ужасными. В этот момент мне захотелось умереть. Я хотел сдохнуть, исчезнуть, уйти из этого поганого, несправедливого мира, в котором чувствовал себя обузой.       И я вновь взмолился Богу, надеясь, что на этот раз он меня услышит. Услышит под толчки трахающего меня Чонгука то, как сильно я хочу умереть…

Конец flashback'a