Неизлечимые

― В этом доме есть что-нибудь, кроме бинтов? Чуя совершенно по-стариковски ворчит, перебирая аптечку. Дазай сидит на полу, привалившись спиной к ванне, и из последних сил пытается не отрубиться. Давненько он не терял сознание от потери крови. Видимо, всё потому, что ему так же давненько не попадалось настолько метких стрелков. А может быть, просто сам расслабился, уверовал в собственную неуязвимость, и вот... Попался. ― Ты как? ― Чуя хмурится, поглядывая на него. ― В норме, ― отвечает Дазай, еле шевеля языком. ― Царапина просто. Пуля прошла навылет через левое плечо, чуть выше ключицы, и Чуе пришлось повозиться, обрабатывая и перевязывая ранение ― кровищи из Дазая вылилось море. Похоже, задело крупную вену, но от идеи ехать в госпиталь он отказался наотрез: с перспективой попасть в руки Ёсано, по его мнению, способны соперничать только средневековые пытки Святой инквизиции. Чуя скептически угукает и, похоже, потеряв терпение, переворачивает аптечку на пол. Роется среди склянок и блистеров с таблетками и наконец с победным криком выуживает из общей кучи один. Подскакивает, как в задницу ужаленный, наливает из-под крана воды в заранее припасённый стакан и суёт Дазаю под нос вместе с таблетками. ― Пей. ― Надеюсь, это яд? Дазай вскидывает бровь ― а может, ему кажется, что вскидывает, он сейчас вообще не уверен в том, что происходит на самом деле, а что ― в его воображении. Он как будто под кайфом, вот только на самом деле нет, и это прямо-таки обидно. ― Антибиотики. Не хочу, чтобы ты подох через три дня от заражения крови. ―Ты не будешь рад, если я подохну, Чуя? Разве не об этом ты мечтал всю жизнь? Дазай смотрит на него (возможно) с любопытством. Чуя перед глазами двоится и расплывается, но его настроение чувствуется чётко. Он раздражён, вымотан и обеспокоен. Из-за него, Дазая. Почему-то эта мысль кажется очень забавной, и Дазай (наверное) улыбается, принимая из рук Чуи таблетки и стакан. Несмотря на туман в башке от боли и кровопотери, он не может избавиться от ассоциации со стаканом воды, который, согласно легенде, каждому должны подавать в старости. Хорошо, что до старости ни один из них не доживёт, иначе какое позорище-то. Интересно, что сделал бы Чуя, сунься к нему кто с этим грёбаным стаканом? Наверняка одними переломами дело бы не обошлось. Хотя... Вряд ли у них обоих когда-нибудь появятся такие люди. Кто-то, кто любит, заботится и оберегает. Семья и всё такое. Смешно. ― Много чести ― мечтать о чём-то, связанном с тобой, ― фыркает Чуя. ― И нехрен тут лыбиться. Пей давай, блядь, пока я тебе их в глотку не затолкал. ― Грозный маленький Чуя, ― мычит Дазай, всё-таки проглатывая таблетки, и едва не захлёбывается водой, когда Чуя решает ему "помочь" и чуть ли не в зубы засовывает грёбаный стакан. Дазай, закашлявшись, машинально отодвигается, выпуская его из ослабевшей руки, но Чуя оказывается предусмотрителен и проворен: ловит стакан за долю секунды до того, как ему разлететься вдребезги, разбившись о холодный кафельный пол. ― Если ты вырубишься, я тебя до кровати не потащу, здесь останешься, ― сурово заявляет он и, подавшись к Дазаю, обхватывает его поперёк груди. ― Я тебя подниму, только не падай, твою мать. До спальни-то дойдёшь? ― Я... постараюсь, ― бормочет Дазай, совершенно потерявшийся во времени и пространстве. Хватается за край ванны, пытаясь подняться самостоятельно, но скорее мешает Чуе, нежели помогает, судя по тому, как тот матерится, попутно обзывая Дазая придурком и чёртовым самоубийцей. С чего бы вдруг? На этот раз он даже не подставлялся специально. ― Какого хуя ты такой тяжёлый, ― рычит Чуя, вздёргивая его подмышки и ставя на ноги, как болванчика. ― С виду кожа да кости. ― Дерьма много, ― мямлит Дазай, роняя голову на вовремя подставленное плечо. Его мотает из стороны в сторону, как аэромэна на ветру, и только руки Чуи помогают удерживаться вертикально. ― Сам же говорил. Чуя много чего о нём говорил. Что он кретин, идиот, что работать с ним ― сущее наказание. Что будь его воля, никогда в жизни они не стали бы напарниками. Что ненавидит его, терпеть не может и всё такое. Вот только почему-то они сейчас здесь. В квартире Дазая, в его ванной, после очередной миссии, закончившейся в целом успешно, если бы не его ранение. Если бы не его ранение, они разъехались бы по домам (Чуя на своей новой крутой ламборгини, Дазай на такси) и забыли друг о друге до следующего раза, когда Мори или Фукудзаве припрёт совместными усилиями победить новое мировое зло. Почему-то Дазаю совсем не нравится эта идея. Ему нравится, что Чуя сейчас здесь. С ним. И наверняка не уйдёт, пока не убедится, что всё в порядке. Такой уж он есть, Накахара Чуя: вспыльчивый, резкий, грубый, но самоотверженный и как-то по-супергеройски снисходительный и добрый к тем, кому нужна его помощь. Дазай тоже много чего про него говорил, правда, порой сам не понимал, зачем. Как будто ставил целью задеть, уколоть побольнее, а на деле чувствовал, что творит какую-то дичь. Что нужно совсем иначе. Но не нахваливать же его при всех, Чуя ему за это первый врежет. Дазай не умеет выражать благодарность. Потому просто старается не мешать. ― Это точно, дерьма в тебе достаточно. ― Чуя закидывает его руку себе на шею и, крепко обхватив за талию, командует: ― Вперёд. Только медленно. Успеем. У нас тут не гонка на выживание уже. Он чертовски прав. Гонка на выживание была час назад, когда Чуя, матерясь и подрезая нерасторопных водителей, гнал на своей крутой ламборгини к его дому, пока Дазай на пассажирском зажимал рану его пиджаком и трепался без умолку о всякой херне, чтобы оставаться в сознании. Кажется, Чуя на самом деле испугался, что он может умереть. Ну и чего в таком случае стоят все его слова о ненависти и прочем? Полная ерунда, как и то, что Дазай всегда говорил о нём. Ёсано как-то сказала, что признание проблемы ― половина успеха в её разрешении. Первый шаг к выздоровлению, так сказать. Дазай понятия не имеет, болеют ли его болезнью другие люди, но, кажется, имя ей ― Накахара Чуя. Симптомы налицо. Они делают первый неуверенный шаг по направлению к распахнутым дверям ванной. Чуя бормочет что-то ободряющее, а Дазаю кажется, что его ноги отделились от тела и живут своей собственной жизнью, шагая, вернее, волочась вслед за ногами Чуи. ― Осторожно голову, ― предупреждает тот, когда они переступают порог, и Дазай едва не целуется виском с косяком двери. В голове шумит, тело болит и ноет, словно пережёванное и выплюнутое гигантским плотоядным монстром. Из памяти напрочь выпадает несколько минут пути, и в следующий осознанный момент Дазай обнаруживает себя лежащим в собственной постели, пока Чуя стаскивает с него штаны и ботинки. ― Прямо так сразу, а как же поговорить, Чу~уя? ― бормочет он, а может, ему лишь кажется, что он это говорит. ― Хватит, напизделись, ― сурово отрезает Чуя, накрывая его одеялом. ― Спи уже, блядь. Кажется, это лучший момент в жизни. По ощущениям ― точно лучший. Дазай наслаждается мягким обволакивающим теплом, тело, моментально расслабившееся из-за лежачего положения, готово отключиться прямо сейчас, глаза закрываются сами собой, но уже на самой границе между сном и явью он слышит: ― Я лягу на диване, если что, зови. И понимает, что Чуя сейчас уйдёт. И ещё он понимает, что не хочет этого. И что хочет об этом сказать. ― Чуя... Он зовёт, понятия не имея, слышат его или нет, но судя по тому, как проседает кровать рядом ― слышат. ―Ну что ещё? ― недовольно спрашивает Чуя. ― Колыбельную спеть? ― Можно. ― Дазай, не открывая глаз, невольно улыбается ― а может быть, это тоже ему лишь кажется. ― Я пою хреново, ― говорит Чуя, и Дазай чувствует, как тёплая сухая ладонь ложится на его лоб. ― Можешь сказку... рассказать, ― заторможенно предлагает он, невольно подставляясь под прикосновение. ― Сказки ― это по части вашей конторы, ― фыркает Чуя. ― О ваших героических отчётах в Отдел уже легенды ходят. ― Куникида, ― поясняет Дазай, пересиливая себя, тянется к руке Чуи и перехватывает его запястье. ― Подожди... ― Ну? Какого хрена, Дазай? ― недовольно интересуется тот, но руки не отнимает. Возможно, удастся его уговорить. Дазай не знает, что нужно сказать, чтобы Чуя остался с ним, он в принципе не привык просить о чём-то людей, но Чуя... Да, именно. Чуя ― это другое. Дазай и сам не понимает, что именно в нём такого особенного, но обещает себе обязательно разобраться с этим как-нибудь потом. ― Чуя... ― Что? ― вздыхает тот. ― Не... не уходи. Напряжённое молчание. Дазай слышит только чужие размеренные вздохи и гадает о том, какое сейчас у Чуи выражение лица. Наверняка удивлённое, а может быть, недовольное, а может быть... Может быть, он тоже этого хочет? Чуя аккуратно высвобождает свою руку из хватки Дазая, но он не успевает ощутить разочарование. Шорох одежды. Тихие шаги. А потом кровать вновь проседает, но уже с другой стороны, и Чуя осторожно укладывает его голову себе на плечо. ― Спи, Дазай. Я никуда от тебя не уйду.