Другой мир

РОМКА

      Кладбище — это граница между миром мёртвых и живых. Что-то в этом роде любила говорить Ромкина соседка — большая любительница мистики и заупокойной хуйни. У тётки Розы давно поехала крыша, но насчёт кладбища она была частично права. Кладбище в Арясине — тоже как граница между этим миром и тем. Странно… Город один, а мира два.       В том мире чистые улицы, большие и красивые дома. И успешные люди ездят там на машинах, а менее успешные — на метро и автобусах. Чтобы туда добраться, тоже надо проехать на автобусе, а до остановки пройти через Арясинское кладбище.       Оно — очень старое, и там и не хоронили уже лет двадцать. Теперь аккуратные оградки и мраморные надгробия далеко, на западе, там всё на солнце, а тут заросло, как в лесу. По дорожке мимо зарослей двухметровой крапивы и колючей акации, где ещё выглядывают ржавые кресты. Дальше избитая колдобинами дорога и остановка, чаще используемая в качестве сортира.       Но всего десять минут тряски, как дорога становится гладким асфальтом и, как по волшебству, открывается портал в другой мир. Когда-то тут были бесконечные стройки и такая же грязь, а теперь высотки, сверкающие рекламой торговые и развлекательные центры, потоки машин и людей.       А в этом мире всё просто, серо и уныло до усрачки. Бараки, нищета и безысходность. Тётя Роза любила вещать, что воздастся каждому по делам его, и блага, следуя её логике, будут в следующем мире. Ну, вообще, она много умных глупостей говорила. На фига Ромке блага в следующем мире, если он в этом только жить начал, — он не понимал.       Когда тётя Роза умерла, её комната стала Ромкиной. Словом, вся квартира стала их. Ромка и печалился, и радовался одновременно. Тётя Роза была добрая и часто подкармливала, а он часами в детстве её золотых рыбок разглядывал. После смерти и комната, и рыбки стали Ромкиной собственностью, но ненадолго. Через год мать с отцом окончательно разосрались, и батю выпиздили из общей комнаты.       Он же, недолго думая, переехал в бывшую Розину, то бишь к Ромке. Жить с алкашом — то ещё удовольствие, даже если он и отец. И Ромка, захватив рыбок, вернулся в кладовку, где до этого обитал. Маман же притащила своего любовника Йошку, и они врезали замок в комнату, снова сделав коммуналку.       Всё как раньше, только холодильник теперь тоже в маминой с Йошкой комнате под замком, чтобы отец туда не лазил. У Ромки доступ к холодильнику имелся, и он всё равно кормил отца втихушку. Как не покормить, если Ромка борщ жрёт, а батя голодными глазами глядит.       Наливал тарелку, хлеба резал, а отец в благодарность припирался вечером бухой, и по морде… С работы его давно турнули, теперь отец по свалкам шарился — цветметаллы искал.       Маменька — продавщица в продуктовом, Йошка там же грузчиком. С его мозгами другого не светит. А мать с ним сдвинулась, и это понятно — Йошка Ромку всего на семь лет старше. У матери теперь юбки еле-еле это самое прикрывают, вырезы, наоборот, всё открывают. Стала краситься, как девчонка, впервые дорвавшаяся до косметики, оттягивала руки дешёвыми браслетами, уши — звенящими цыганскими серьгами и всегда ходила в сапогах до бёдер.       Йошке нравилось, ну и ладно. У него при виде любовницы в штанах бугор вдвое больше делался, и он этого даже не стеснялся. Йошка был накачан, татуирован и туп как пробка.       Ромка с ним дружил, хотя в первый день их знакомства был Йошкой отпизжен. Тот как раз к ним переехал, и Ромка от великой радости этой первый раз в жизни напился. Он мог хапнуть рюмаху втихаря, когда бывали гости, а тут по-настоящему. Два его кореша, близнецы Толька и Тоха, у деда самогонки натырили, и они славно посидели в гараже. На закусь были только яблоки и солёные огурцы, но и этого вполне хватило.       Часам к одиннадцати Ромка наблевал на пол, положив кучу поверх Толькиной, и пополз домой. Возле дома была лужа, размером с приличный пруд. Она даже в жару не пересыхала, а превращалась в месиво грязи. В прошлом году там собачонка маленькая увязла и утопла.       И теперь из этой грязевой трясины Ромку выволок Йошка, а потом так отодрал армейским ремнём с тяжеленной пряжкой, что Ромка охрип от крика и ещё неделю сипел. Стыдно, больно, да ещё так срамно — ремнём по жопе. Хорошо хоть не видел никто. Но наука пошла впрок — бухать Ромка больше не хотел.

***

      Когда школу Ромка кое-как окончил, дома кормить тоже перестали. Типа взрослый уже и давай за жратву плати. Полдня Ромка проводил в техническом училище (куда ещё, как не на слесаря?), потом в переход, тренькать на гитаре. Худо-бедно, но что-то зарабатывал. Играл хреновенько, конечно, и брал артистизмом. Улыбался, подмигивал и глазки строил. Морда пригожая — это он ещё в детстве уяснил, а улыбку и стрельбу глазами перед зеркалом отрепетировал.       Срабатывало неплохо — мелочь в коробку сыпалась, а порой и стольники летели. Эта же фишка и с ментами в своё время прокатила, когда два хлыща с автоматами неторопливо по переходу шли. Они встали неподалёку и давай его в упор разглядывать. Ромка ещё сильнее оскалился и глазами заиграл, а они ржать начали. Постояли, послушали… и не тронули.       Деньги он отдавал маме, но мало, и получал за это пустую гречку или рис. И, как прежде Ромка отца подкармливал, теперь Йошка ему супчик иногда наливал. За это приходилось ботинки ему чистить или полы мыть.       Батя недавно тоже приволок бабёнку себе под стать, и стало весело. У неё то под левым глазом бланш красовался, то под правым. Мигала, как семафор. Она сразу хозяйничать начала, и барахло своё в первый же день Ромке в кладовку сунула. Он чемодан, естественно, выкинул. Семафориха — Ромка её настоящего имени и не знал — подняла крик, и на него попёр батя.       Спас Йошка. Через день сам Йошка на Ромку наехал из-за какой-то фигни, и с криком: «А ну не трожь моего сына!» — его отвоёвывали уже батя с Семафорихой. Весело… Крики у них на кухне продолжались каждый вечер, а по выходным — уже с утра пораньше. Заканчивалось тем, что вчетвером садились водку пить и потом, снова что-нибудь не поделив, начинали лаяться.       Ромка затыкал уши наушниками и мечтал о тишине. Такое счастье бывало редко, и тогда он садился с чашкой чая у окна и невидящими глазами пялился на берёзы.

***

      С Кайлом Ромка примерно как и с Йошкой познакомился — был им отпизжен. Кайл по паспорту был Кай, как тот отмороженный из сказки, и имя своё терпеть не мог. Кто-то облагозвучил его, переделав в Кайла, и эта кликуха прилипла намертво. Ромка его знал немного и видел периодически, но не общался — разные компании.       В день их настоящего знакомства Ромка в местный магазинчик шёл. В кармане стольник ещё валялся, и он нацелился на матнакаш. Здоровенный, мягкий и вкусно пахнущий. Его, конечно, лучше с колбасой и сыром — и в духовку, чтобы сыр запузырился, но и так вкусно. Он здоровый, можно половину на утро оставить. Матнакаш последний на прилавке лежал, и какая-то гнида перед самым Ромкиным носом его свистнула. Так мало, он и колбасы, и сыра, и ещё круассанов набрал.       — Куда тебе столько жрать, козлина? — зло спросил Ромка. — Лопнешь на хуй.       Парень перед ним чуть обернулся, и Ромка увидел знакомый профиль. Нос у Кайла чуть скривился, словно дерьмом завоняло, и, отвернувшись, он как ни в чём не бывало стал с продавщицей флиртовать. За ним, значит, человек в очереди, а он сюсю-мусю развёл.       — Да ты не торопись, я не спешу, — сказал Ромка его спине. — Чайку попейте или в подсобке порезвитесь.       Теперь скривилась уже продавщица — молоденькая, кстати, и вполне привлекательная. А Ромка ей подмигнул:       — Он втыкает, поди, хорошо. А там, кто знает… может, любит, чтобы ему воткнули.       Воткнули в результате ему самому. Удар по животу — и пол стал стремительно к лицу приближаться. Но упасть Ромка не успел — Кайл выволок его из магазинчика и ткнул ещё и в харю. Искорки красивые в глазах, и удаляющаяся спина Кайла. Но злость и голод всю боль затмили — Ромка только сплюнул на землю и стал языком зубы трогать.       Зубы целы оказались, но кровь с разбитой губы капала на футболку, и это было плохо. Завтра морда будет перекошенная, и ему, такому красивому, глазки в переходе не построить. А ещё Ромка про хлеб думал. Можно, конечно, вернуться в магазин и просто батон взять — они ещё лежали на прилавке, только всегда вчерашние, несвежие, и есть их было невкусно.       — Эй, ты как? Сильно я тебя?       Ромка сморгнул и отвлёкся от невесёлых мыслей. Над головой Кайл — лицо встревоженное. Ну обалдеть, сам влупил, а теперь беспокоится.       — Не сдохну, не радуйся, — ощерился Ромка. — Лучше мотай отсюда. Сейчас отдохну и наваляю.       Кайл коротко хмыкнул, продолжая разглядывать в упор. На него самого тоже интересно было посмотреть. У Кайла глаза разные — один карий, а второй голубой, и называлось это чудо гетерохромией. Издалека незаметно, а вблизи — пипец. Если снять с него дешёвые шмотки и нарядить во что-нибудь блестящее и обтягивающее, то запросто можно в фантастическом фильме снимать и безо всякого грима. И сейчас этот инопланетный разноглазый хмырь смотрел с видом спасителя землян — или, точнее, одного землянина. И вдруг предложил:       — Пойдём, умоешься у меня. С такой рожей своих напугаешь.       Ромка рот открыл — не ожидал, честно говоря. Послать вроде глупо. Губа разбита, кровь по лицу развёз и футболку запачкал. Домашние не испугаются, а вот бабульки у подъезда… Нигде уже бабульки не сидят, этот вид почти вымер, а в этом мире сохранился. Ну, как драконы, которые передохли и только в Индонезии остались, превратившись в варанов.       И домой Ромке в таком виде было нежелательно, потому как потом тут же сплетни: в крови пришёл, видать, убил кого-то… Ромка для старушек и так хулиган. Стал им, ещё когда из детской коляски погремушку кому-то на ногу уронил.       Но дело было не в футболке и не в старухах. Разбив Ромке губу, Кайл явно задел что-то в мозгу, и объяснить это Ромка не мог. Ему захотелось к Кайлу домой не для того, чтобы рожу мыть. Может, был под гипнозом его фантастических глаз или ещё что, но он встал и пошёл, как миленький.       У Кайла оказалось на порядок круче, чем у Ромки. Хибара трёхэтажная, дверь с кодом, и ссаньём кошачьим не воняло. А в самой квартире жареной курицей пахло так, что слюна потекла аж до колен. Ужасно захотелось золотистую, исходящую паром куриную ножку, и чтобы с картошечкой или с макаронами — большими такими и масляными. Ромку в ванную пихнули, велев умыться, и сунули вату с перекисью.       А из ванной комнаты не к выходу направили, а в сторону кухни, и там… только что снятый со сковородки окорочок — толстенький и ещё шипящий, с золотистой корочкой. К нему пюре и салат из помидоров и огурчиков со сметаной.       — Садись есть, — сказал Кайл. — Я знаю, что ты голоден.       И снова Ромка не смог отказать.       В кухне у них висели кружевные занавески, стояли резные стаканчики и фигурки. Ромкин отец в своё время всё такое же благополучно спёр и продал, включая занавески, и Ромка сделал вывод, что в семье Кайла не пьют. Сам же Кайл сел напротив и тоже есть стал, а когда глаза от тарелки поднимал, Ромка смотрел в эти невероятные гляделки и офигевал. Вблизи вообще улёт!       — Завтра рожу раздует, — неожиданно сообщил Кайл.       — Мог бы по роже и не прикладывать…       — Мог бы и за языком следить, — парировал он. — Воткнуть в меня… Я бы сам в тебя воткнул.       Ромка захихикал, и Кайл улыбаться стал. Один глаз карий, а второй как небо… И до того необычно, что совершенно не хотелось фыркать в стиле: «Хули ты пыришься?» Ромка молчал, и Кайл молчал. Так в молчании пили компот и смотрели друг на друга. Надо было чапать домой, и тогда Ромка понял, что не хочется.       Тихо у них. Чистенько. На стене часы смешные — вместо стрелок ложка с вилкой, на окне цветочки, на холодильнике магнитики и ещё куча фигнюшек, от которых уютно делается. Но дело было не в квартире, а в хозяине, хотя обстановка, наверное, тоже влияла. Кайл притащил свою футболку, а изгвазданную бросил в пакет. Он смотрел, когда Ромка переодевался, и в прихожей, где лампа была тусклая, его глаза так загадочно блестели, что Ромка снова пожалел, что надо уходить.

***

      Он думал о Кайле весь вечер. Мыться пошёл и представил, как Кайл тоже под струями воды стоит и как вода мочит волосы, стекает по гладкой груди, животу и завиткам волос внизу. Потом на тахту свою завалился и опять стал представлять, как Кайл так же лежит. Это было глупо, конечно. Морду набили, затем пожалели и накормили. Глупо, да… Просто потянулся к кому-то, кто пожалел. Своеобразно пожалел, но хоть что-то. От родичей и этого не дождёшься.       О чëм ещё Ромка думал — дело личное, но следующим вечером он отправился к Кайлу, под предлогом вернуть его футболку, а на самом деле… На самом деле просто хотелось взглянуть ещё разик. Просто посмотреть, и больше ничего.       Дверь открыла мать Кайла, и Ромке даже обидно стало. Нормальная тётка, в халатике и пушистых тапках с глазками и ушами. Его собственная мамахен сейчас с работы прискакала, и ощущение было, что она с панели пришла. Из кофтёнки грудь вываливалась в алом лифчике не первой свежести, метровые когти, наклеенные ресницы и размазанная тушь под левым глазом.       Ромка был счастлив, если бы она тоже в простом халате ходила и чтобы пахло от неё пирогами, а не подделкой под Кристиан Диор. Мать Кайла устало улыбнулась и сына кликнула, и через секунду Кайл нарисовался. Лицо изумлённо вытянулось, глазами опять замерцал.       — Я футболку твою принёс, — выдохнул Ромка и уставился на него.       Кайл был голый по пояс. До Йошки ему, конечно, далеко, но он тоже был красив — широкоплечий и узкобёдрый. Волосы влажные, видно, что после душа. Капли с них на плечи капали и сбегали на грудь. Кайл дверь шире распахнул и кивнул:       — Зайдёшь?       — А на фиг?       Ромка хотел сунуть ему пакет, но Кайл вышел на лестничную клетку, прикрыв дверь. Взял за подбородок и приподнял лицо, разглядывая.       — Красивый?       — Ну-у…       Так и стояли, пялясь друг на друга. В другой раз Ромка бы заржал и сказал какую-нибудь глупость… В другой раз он бы уже смылся. А он стоял и глядел в эти невозможные глаза, и Кайл продолжал держать его за подбородок. Будто случайно провёл пальцем по скуле, и в коленях непонятная слабость появилась. Тогда Кайл руку убрал, но тут же взял Ромку за локоть.       — Зайдём ко мне.       — Я могу… завтра…       — Завтра ты не придёшь.       Он был прав, чёрт побери! Ромка сразу понял, зачем его в комнату ведут, и внизу живота как-то по-особенному сладко стало от непонятного предвкушения. У Ромки никогда не было, чтобы вот так… У него вообще ещё никак не было… Иногда он представлял, что сначала надо повести девушку в кино, потому как на большее он не наскребёт. Потом цветы, и здесь проще — их можно на клумбе нарвать или в палисаднике у чужого подъезда.       Всё это выглядело каким-то далёким, туманным и не слишком радостным. И вот никакого кино нет, и перед Ромкой не девушка, а у него колени дрожат. И пошёл он за Кайлом, как очарованный кролик.       Когда Кайл дверь своей комнаты закрыл, то, что было на лестничной клетке, вдруг испарилось. Ромка нервно оглядывался и подмечал какие-то ненужные мелочи. Собственный телик, диван, широкий для одного человека, и пушистый ковёр на полу.       — Ёжишься, словно я тебя убивать привёл, — сказал Кайл. — Я и не собирался ничего делать.       — А чего… собирался?       Нужно было вернуть романтический настрой, и Кайл взял маленький, с ладонь размером, пультик, и лампы на люстре из обычных жёлтых вдруг стали фиолетовыми. Ромка не успел и выдохнуть восхищённо, а фиолетовый свет плавно перетёк в голубой, потом в зелёный, розовый и оранжевый.       Сказочная красота, будто радуга в комнате. Кайл всё-таки не человек, однозначно. И сам невозможный, и дома не по-человечески. Комната исчезла, остался только волшебный свет. Одним словом, он явно знал, как завлечь. Ромка стоял, запрокинув голову, а Кайл наслаждался эффектом.       — Обожаю всякую светящуюся муть, — шепнул он Ромке в затылок, и от темечка вдруг мураши, а внизу живота снова потянуло необычно и сладко.       Кайл незаметно утянул Ромку на свою койку и телевизор погромче сделал. Ромка глаз от люстры не отводил — стеснялся смотреть, но чувствовал, как влажные волосы касались его лица, и запах чувствовал, и это было так волнительно и остро. Что-то, доселе неведомое и необычное. А рука Кайла уже у Ромки под майкой. Погладила живот, отчего он задрожал, и опустилась на пах. Ещё незаметное движение, и она в штанах. Ромка ойкнул и глаза вытаращил.       Кайл почти лежал на нём, и разноцветные глаза его снова мерцали, комната плыла в малиново-фиолетовом свете, а рука дарила удовольствие. Наверное, это рай. Ромка поплыл в этом сиянии и лишь бёдрами работал. Точнее, они сами дёргались, толкаясь в кулак. Кайла тоже хотелось трогать, и рука сама оттянула резинку шорт.       Они лежали почти вплотную друг у другу. Руки работали синхронно, и лица рядом… Кайл захватил ртом Ромкину нижнюю губу и тут же выпустил. Этого было мало, и Ромка сам потянулся навстречу с поцелуем.       Его выгнуло первым, и оранжево-алые всполохи так и вспыхнули и медленно потухли. Кайл руку поверх его на свой член положил, ещё пара движений — и тоже кончил.

***

      Никаких угрызений совести и мук по этому поводу. Ромка только и думал, как повторить. И… может, даже ещё что-то другое. Но дело было не только в физическом удовольствии — что он, не дрочил никогда? Хотя, конечно, когда это делает кто-то другой, как выяснилось, ещё приятнее, но дело не в этом. Позволил бы Ромка потрогать себя близнецам, Тольке и Тохе? Хрен! Но он позволил это Кайлу и готов позволить ещё многое. И чтобы Кайл смотрел и обязательно целовал.       Весь оставшийся вечер Ромка думал о Кайле и весь следующий день. А вечером, отдав матери деньги и поужинав — не всё же у Кайла жрать, — Ромка к нему отправился, но у подъезда вдруг робость напала. Так и будет ходить, как нарик за дозой? Что подумают его родители и сам Кайл? Всё это очень приятно и необычно, но захочет ли он ещё? А Кайл захотел, потому что встретил Ромку, когда тот уже обратно плёлся, и затащил назад.       Первый раз это тоже у Кайла случилось, и было стыдно. Сначала его долго целовали в прихожей и раздели там же, а после Кайл неожиданно отстранился и подмигнул:       — Что делать, надеюсь, знаешь?       И отправил его в ванную. Ромка знал, конечно, и рванул в ванную, едва не врезавшись в стену под короткий смешок Кайла. И смешно, и стыдно, и волнительно. Пока он мылся — сердце замирало. С полотенцем на бёдрах выйти из ванной, замирая от страха, что родители Кайла вдруг заявятся не вовремя, а он тут такой красивый и голый: «Здрасьте». На цыпочках пробежать из ванной до комнаты, плюхнуться на диван и вдруг оробеть. Кайл опять эту неловкость в момент разрулил, опрокинув в постель и начав жадно целовать.       Первый раз было немного больно и, к разочарованию, никакого удовольствия. Кайл старался быть осторожным. Входил чуть-чуть, вытаскивал и снова — чуть глубже. Двигался короткими толчками, давая привыкнуть, и вообще был нежен, но легче от этого не делалось. Боль притупилась быстро, а ожидаемого наслаждения не пришло, чего о Кайле не скажешь.       Судя по прерывистому дыханию, ему было хорошо. Он гладил Ромку по животу и бёдрам, менял направление, но впустую. У него самого же на лице блаженство, глаза полузакрыты. Ахал и дрожал, и Ромка даже притомился, когда Кайл наконец содрогнулся и кончил. А когда слез, снова Ромкин член рукой обхватил.       Тут Ромка уже почти обиделся. Это значит, один трахаться будет, а второму просто передёргивать? Но Кайл и тут удивил. Сполз ещё ниже и… взял в рот. Хорошо, что его родителей не было. Ромка ахал, подвывал и вцеплялся пальцами в его волосы, забыв об обиде.       Кайф случился во второй раз. Неожиданно и так сладко, что Ромка невольно ахнул, и пальцы на ногах поджались. Подмахивать стал, даже не замечая этого… Заскулил, задрожал и излился себе на живот, вцепившись в плечи Кайла.

***

      Обычно они сидели на балконе, как всегда у Кайла. Ромка торчал в его ноуте, а Кайл любил мечтать и всегда говорил, что когда-нибудь они уедут отсюда далеко-далеко.       — И куда? — спрашивал Ромка, отложив ноут и кладя голову Кайлу на колени, а тот щурил разноцветные глаза:       — Да неважно, лишь бы там не воняло.       Ромка начинал смеяться. Уехать им некуда, разве что в такой же захолустный район, чтобы снять комнату у какой-нибудь старушки. В истории о ком-то, которые из говна в обеспеченные люди выбились благодаря лишь исключительно упорному труду и старанию, Ромка никогда не верил. Тут или подфартило баблом, или вкалывать надо лет сорок, чтобы потом понять, что обеспеченными людьми будут лишь внуки.       А Кайл верил. Или хотел верить. Иногда ему хотелось шхуну, как у Форреста Гампа, чтобы креветок ловить. Типа сами себе хозяева. Он так красиво всё это обрисовывал, что перебивать не хотелось. Кайл, при всей его видимой суровости, оказался романтичной натурой. В детстве сказок начитался и верил в прекрасное будущее. Ромка — противоположность. С виду мальчик-зайчик, но с суровой действительностью давно столкнулся и мечтать не умел.       Иногда они вообще не трахались, а просто лежали в обнимку. Кайл трепался, Ромка слушал и делал вид, что верит, и это были, наверное, самые счастливые дни в его жизни. От друзей Ромка отдалился, слушать их трепотню стало скучно, шататься по району — неинтересно. В гараж заходил, чтобы не было вопросов типа: а что это с ним? — и норовил смыться. Наверное, Кайл всё же заразил надеждами и мечтами на будущее, и нынешнее существование мало волновало. Иногда Ромка хихикал сам над собой: вставили в зад, а щёлкнуло в голове.

***

      Всё закончилось в августе. Кайл иногда встречал его у остановки, когда Ромка возвращался слишком поздно. Домой, через кладбище, где деревья сплелись кронами и было почти темно. Там на них напали трое уродов. Кайл полетел на землю от удара ноги по животу, а Ромке прилетело по груди и голове, так, что сознание на миг помутилось. Ему повезло, в отличие от Кайла. Если бы он не сопротивлялся, может, и обошлось бы малой кровью.       Кайла били ногами, пока он шевелиться не перестал. В метре от него Ромка скулил, пуская кровавые пузыри. Голова раскалывалась, и вздохнуть было невозможно. Как троица ублюдков ушла, вывернув им карманы, встать Ромка не смог — конечности тряслись и ноги разъезжались.       Прошло несколько минут, прежде чем он поднялся на четвереньки, и его вырвало. К Кайлу он только подползти смог и с трудом перевернул неподвижное тело на спину. Тот глухо застонал, а Ромка зажал рот руками. Лицо в крови и вместо левого глаза… Ромка отпрянул, хватаясь теперь за сердце.       — Потерпи, потерпи, — шептал он пересохшими губами. — Живой, главное. Сейчас скорую… сейчас вызову…       Хватаясь за дерево, Ромка таки умудрился встать и, шатаясь и вытянув руки, как зомби, побрёл в сторону огней.       — Помогите! — прохрипел он, увидев первых людей, идущих от остановки. — Вызовите скорую!       При виде его, перемазанного кровью и грязью и воняющего рвотой, люди шарахались, а одна женщина даже завизжала.       — Ну кто-нибудь! — выл Ромка, пытаясь хватать людей за руки. — Скорую! Там человека избили! Вызовите скорую!       Последний мужчина, которого он пытался схватить, скривился брезгливо и выплюнул:       — Пьянь малолетняя.       И с коротким размахом ударил в челюсть. Ромка опрокинулся, и свет в глазах потух.       Очнулся он в больнице. Долго не мог сообразить, где находится. Больно было вздохнуть, больно шевелиться, думать и то больно. Ромка тупо разглядывал палату и так же непонимающе смотрел на вошедших врачей. Хотелось только, чтобы не трогали. И вдруг вспомнил. Кайл! Рванулся с кровати, и в глазах потемнело. Кто-то не дал упасть, придержав за плечи.       — Где Кайл? — спросил Ромка заплетающимся языком.       — Лежи, лежи спокойно, — удержала его медсестра. — Все живы, все здоровы.       Но Ромка не верил и рвался с постели, и тогда ему сделали укол, после чего наступило снова забытье. Очнувшись в следующий раз, он увидел рядом отца.       — Рёбра сломаны и сотрясение. Не страшно, сынок, — успокоил отец, гладя по руке. — Скоро дома будешь.       — Парень, что со мной был… Где он, пап? Что с ним?       — Ему-то не очень… — покачал головой отец. — Глаз выбили, почки отбили, переломы… По башке здорово надавали, как бы дураком ещё не остался. Ему теперь пенсию по инвалидности оформлять.       Ромка застонал, закрывая лицо руками.       Навещали близнецы, мама приходила, охала и целовала и при этом не сводила глаз со своего телефона. Йошка один раз пришёл, принёс яблок и булку с повидлом, которую сам и сожрал, пока трепался. Ромка его не слушал. Он уже знал, что Кайла в этой больнице нет и в городе нет. И скорее всего, они не увидятся больше никогда.       — У его мамки брат денежный, — сообщили Тошка с Толей. — Они лет двадцать не общались. А теперь он приехал и в столицу племяшку увёз. Там лечить будут. Без глаза теперь — пиздец, Ромаха, ты прикинь! Помнит всё через раз! Ну как в кино, короче: «Тут помню, тут не помню». И ещё там до хуя всего. Но глаз, конечно…       — А этих поймали, — зло ухмыльнулся Толян. — Они тут же в магазин попёрлись, даже кровь не смыли, козлы вонючие. Продавщица кинулась ментам звонить. По пятёрке теперь каждому светит. Чего скис? Пройдёт твоя башка — сотряс не сильный. И рёбра пройдут — это я по себе знаю, помнишь, как с велика навернулся?

***

      Мир ещё никогда таким поганым не казался, а особенно когда полили дожди и эта земля опять стала тонуть в слякоти. Ромке теперь не было дела ни до этого мира, ни до другого. Голова болела ещё долго, и так же медленно сходили с тела гематомы. Едва выписавшись из больницы, он отправился к матери Кайла, в надежде хоть что-то узнать.       — Ему там лучше будет, — вздохнула женщина, открыв дверь. — Клиника дорогая… Я позвонила брату, но не думала, что он откликнется. А он сразу… Кай не вернётся, Рома, не жди его. У Андрея бизнес свой, а наследников нет. Нечего ему тут, когда такая возможность… Выздровеет, будет учиться. — На глазах у неё блеснули слезы. — Я об этом мечтала, но не думала, что вот так заплатить придётся моему мальчику. Хорошо хоть поймали этих нелюдей.       — Можно мне позвонить ему?       — Нет смысла, Ром, по крайней мере пока, — мать Кайла вытерла слезу. — Кай не помнит события последнего года. Может, и хорошо, что не помнит… Врачи говорили, что могло быть ещё хуже. Мне страшно подумать, что могло быть ещё хуже…       Ночами он беззвучно рыдал в подушку и грыз её зубами. Снова один в этом мире, снова никому не нужен. У Кайла больше нет глаза… Будет с повязкой, как пират, или стеклянный вставят. Станут оба карие. Ещё больные почки, и теперь всю жизнь на лекарствах. И про то, что было меж ними, он не помнит. Если когда-нибудь и встретятся — мимо пройдёт. Но Ромке этого больше не увидеть и не узнать.       Жизнь продолжалась как обычно, и только бабки у подъезда с удвоенной силой перемывали ему кости, доказывая друг дружке, что Роман с подельниками подрался из-за того, что наркотики не поделили, потому как он и есть главный наркоман на районе, а дружку его оба глаза вырезали и руки оторвали.       — И правильно, — кивали они. — Колоться меньше будут.       Раньше бы Ромка взвился и на бабок наорал, не утруждая себя вежливостью к преклонным годам. Теперь было пофиг, что о нём думают. Ромка ел, пил, разговаривал, и никто не подозревал о пустоте в душе. Были таскания по следователям, суд, и только там, глядя на три похуистичные рожи за решёткой, захотелось орать.       К родителям Кайла он ходил ещё несколько раз, чтобы хоть что узнать, пока отец Кайла вежливо, но сухо попросил больше не приходить.

***

      Ромка по-прежнему учился и бренчал в переходе. Забота родителей быстро сошла на нет, и всё пошло как и раньше. В начале ноября воспоминания о Кайле постепенно затмили мысли о том, где достать зимние ботинки. У матери просить бесполезно, как и у бати, но можно было Йошке заикнуться. И любовник матери удивил.       — Ну какие деньги, братан, о чём ты? Одна же семья. Дам, конечно, но отработать придётся.       Ромка согласно закивал, и Йошка хитро улыбнулся:       — Ты сосать-то хорошо научился? Мать твоя только слюни пускает. Возмёшь за щёку пару раз?       — Охуел совсем?       — Да ла-а-адно! Любовничек твой не научил, что ли? — засмеялся Йошка. — Или ты обет воздержания до его возвращения дал? Так он не вернётся. А ты, может, спать крепче станешь, а то такие охи-вздохи каждую ночь, аж мне за стенкой слышно. — Он нагнулся и доверительно, прям как лучший друг, спросил: — Шибко скучаешь? Я заменить могу, если что…       Внутри как оборвалось всё разом. Помертвев от страха, Ромка посмотрел в смеющиеся глаза Йошки и заквакал:       — Ка-какой… любовничек?       А Йошка молча бровями сигналил и продолжал улыбаться.       Теперь мир стал не серым, а чёрным. Йошка доводил до трясучки своими взглядами и мерзкими ухмылочками. Откуда он узнал только? Ромка с Кайлом при всех не обнимались, порой на улице мимо, как незнакомые, проходили. Только взгляд незаметный из-под опущенных ресниц, и Ромка видел улыбку в уголках рта Кайла. Без него Ромка начал тосковать. Йошка заметил. Стало быть, не тупой, как Ромка считал, а придурком только прикидывался.       — Ну и что скалишься? — огрызался Ромка. — Свечку, что ли, держал? Мне на твои подъёбы начхать.       А Йошка продолжал улыбаться, и что делать дальше, Ромка не знал. Ему бы морду штопором, но это получалось только первые несколько дней. А потом нервишки сдавать начали, и Йошка, тварь, всё видел и понимал. Изводил долго и, когда Ромка при виде него уже дёргаться начал, как-то зажал в тёмном углу. Ромка двинул в челюсть, но не кулаком, а ладонью. Получилось прям по-бабьи, звонко, и Йошка захохотал:       — Дожму скоро, недолго ждать осталось. А ты особо-то не кривляйся. Сам знаешь, чем это может закончиться.       Хуже всего, что он денег дал. Ромка бы отказался, но Йошка мать обработал, и та доброй родительницей прикинулась — ах, у деточки ножки мёрзнут! В глазах недовольство, будто сын соболиную шубу попросил. Поди, сама надеялась на подарок от любовника, а тут облом. Но велела Йошке самому в магазин сына отвезти, чтобы тот на ерунду деньги не спустил.       Йошка купил говнодавы помоднее, а на обратном пути ещё и в КFC затащил, рассудив, что замёрзший и голодный пасынок плохо в рот будет брать. Есть Ромка отказался, а деньги пообещал вернуть к концу месяца. Довольная Йошкина улыбка съехала, и он процедил:       — Даю срок две недели. Не вернёшь — обслужишь по полной.       Ромке и за два месяца столько не заработать, и он это знал. И Йошка знал, потому и терпел. После отсосом не отделается, придётся и подставиться. Будь Йошка незнакомым парнем, может, Ромка и смог бы, но лечь в постель с мужиком, который спит с его матерью… А деньги последнее время почти не давали. Народ был злой, замёрзший и невыспавшийся. Ромка почти ничего не зарабатывал. Редко когда пара-тройка человек останавливалась.       Один раз, правда, господин в дорогом пальто задержался и смотрел. То на Ромкины пальцы на грифе залипал, то на него самого. Но в конце пятихатку аккуратно положил. Ромка денежку в карман спрятал и улыбнулся:       — Откуда это такого красивого дядечку к простым смертным замело?       — Я тоже простой смертный, — улыбнулся господин, показав идеальный оскал. — Пробки наверху, приходится спускаться. Не подумай плохого, но я хотел бы… — он замялся, — угостить тебя обедом.       — Я сам себя угощу. Заработал.       — Это хорошо. Но я…       — Гуляй, дядя, — резко перебил Ромка. — У тебя на лбу написано, чего ты хочешь. Держи!       Вытащил деньги обратно и протянул, но мужчина руки выставил перед собой и, шагнув назад, исчез в толпе.       Вечером, уже лёжа в постели, Ромка его вспомнил. Холёный типчик. Небось по спортзалам и бассейнам ходит. Пахло от него хорошо. И тут же Кайл вспомнился с его волшебными глазами и улыбкой. И пусть руки у него шершавые, достаточно было одного прикосновения, чтобы Ромка балдеть начинал.       Но именно с появлением этого ухоженного господина чёрная полоса в Ромкиной жизни сменилась на белую. Через неделю, отучившись и спустившись в переход, Ромка чуть не завыл. На его месте троица ребят с гитарами, и все гораздо старше его. И играли хорошо, в отличие от Ромкиного бряцания, вокруг человек двадцать стояли.       Такие к вечеру прилично заработают. Ромка смотрел со злобой и завистью, думая, что с ними он бы враз по долгу своему рассчитался. Можно было в другой переход прокатиться, но тут было его место и патруль почти свой. Ромка от злости готов был стену пинать, когда рядом раздалось:       — Не твой день, да?       Рядом недавний господин стоял.       — Снова хочешь угостить? — усмехнулся Ромка.       — Но ведь ты снова откажешь. Мне жаль, что так вышло. Вот, возьми, — и в руке уже не купюра, а несколько, да ещё крупнее. — Не отказывай, — торопливо добавил мужчина. — Это за игру, а не то, что ты себе напридумывал. Мне понравилось, как ты играл. Возьми и поезжай домой.       Ромка сглотнул. Что мужику понравилось, он ещё в прошлый раз понял. Три аккорда и четыре песни на один мотив… Хотелось гордо его руку откинуть, но голосок в голове кричал, чтобы не дурил. Для крутого мэна это всего лишь один поход в ресторан, а Ромке — избавление от проблем. Денег в руке побольше той суммы, что Ромка отдать должен. На остатки неделю нормально жрать будет можно. И Ромка ассигнации схватил так, что чуть запястье мужчине не оцарапал.       — Может, хоть кофе со мной выпьешь? — с надеждой спросил тот, и вид у него был такой, словно помрёт, если с Ромкой кофе не выпьет.       — Как тебя звать-то, волшебник с голубым вертолётом?       — Егор.       — Ну валяй, Егор, веди меня пить кофе. И пироженку не забудь.       Откуда столько наглости — Ромка сам не понимал. Может, раздражала дорогая одежда или голодный блеск в глазах Егора, который тот пытался спрятать. Ещё красивые люди в ресторане, и он в своей потрёпанной куртке, со старым, облезлым шарфом. Но смотрел вызывающе.       В результате чашечкой кофе Ромка не обошёлся — накормили его просто шикарно. Сначала мудрёные хлебцы со всякой всячиной, а потом розоватое мясо — Егор назвал это ростбифом — со сложным соусом и запечёнными овощами. Ромка глядел, как на дивную картину.       — Каждый день так ешь?       — Нет, — улыбнулся Егор. — Иногда хочется пельменей или гречки с молоком.       Ромку при слове «гречка» так ощутимо передёрнуло, что Егор заметил. Спрашивать ничего не стал — понял.       — Поедем ко мне? — неожиданно сказал он, когда наевшийся Ромка от стола отвалился. — Не сверкай так глазами и не злись. Я объясню… С первой нашей встречи заснуть спокойно не могу, только тебя вспоминаю. А подумаю, что больше не увижу никогда… Поедем!       Ромка от жрачки осоловел, смеялся, облизывая перепачканные шоколадным кремом пальцы.       — А то я не понял, зачем меня сюда привезли. Заснуть он не может… Особенно на пузе, да? — и громко захохотал.       Ромка не знал, чего больше хочется: подгадить таким образом Йошке или просто забыться. Тело истомилось по ласке, и так не хотелось домой. Рука Егора гладила его собственную, взгляд ласкал, и у Ромки сердце заныло.       Сначала его целовали в машине, где перегородка отделила их от водителя и можно было творить, что угодно. Потом в лифте, огромном, зеркальном, и наконец в самой квартире, где полы блестели, словно их полили водой, а на диваны страшно было присесть. Всё богато, всё по-барски. Люстры не горели, а лишь светильники по углам, что было так необычно и интимно.       В ванную Ромка направился, думая помыться в одиночестве, но Егор просочился следом и тоже раздеваться стал. Ромку мыли умелые и ласковые руки, а он млел и ловил ртом тёплые струи. И после его любили на кровати, с гладкими и чудно пахнущими простынями. Егор был опытный любовник, Ромка сразу понял.       Всё не так, как раньше, всё иначе. Не было весёлой возни и хихиканий, его обволокли, окутали объятиями, нежными ласками, и он лишь дышать успевал. Забылся совершенно, стонал и охотно отвечал на ласки.       Сравнивать его уже не хотелось. Ничего после не хотелось, только лежать на мягкой кровати в окружении красивых вещей. Живут же люди… Ромка такое видел только по телику. Егор к телефону потянулся, заказать что-то на ужин, и у Ромки спросил, что бы ему хотелось. Но тот покачал головой и встал. Поздно уже.       — Позвони своим и скажи, что сегодня не придёшь. Ты большой мальчик, должны понять.       — У меня нет телефона, — ответил Ромка и на взгляд Егора фыркнул. — Я отделён от технологий.       — В смысле? Не любишь технику?       Ромка расхохотался:       — Я бы любил, да где её взять? Когда папаша пьёт, а у матери хахаль, им не до чада. А я на телефоны ещё не научился зарабатывать. Мне богатые дяденьки не каждый день в переходе попадаются.

***

      — И где ты шлялся? — недовольно спросил Йошка.       Какая трогательная забота! Раньше его не волновало, где Ромка бегает. Волновался, стало быть, за свою будущую собственность. Ромка отвечать не стал. Вытащил из кармана скомканные бумажки и в лицо ему с размаху:       — На!       Йошка оторопело замер, а Ромка прошёл мимо в свою кладовку и закрыл дверь.       Йошка больше не трогал, лишь глазами зыркал. Пытался угрожать, что расскажет всю правду-матку Ромкиным друзьям. Видать, свербило в штанах нехило и хотелось вместо стареющей тётки попробовать молоденького. На его угрозы Ромка равнодушно обронил:       — Беги, не споткнись.       Егор купил Ромке телефон, заставив взять чуть ли не насильно. Звонил и забирал к себе после занятий. Так продолжалось две недели, а на третью Ромка вернулся лишь за вещами. Все, кто дома был, высыпали на него смотреть.       На Ромке всё светлое — это в такую-то погоду! Белый джемпер, светлые брюки и короткое пальто. Вокруг шеи изящно и небрежно шарф повязан. Выбеленным волосам Ромка вернул натуральный русый цвет и был модно подстрижен. Даже взгляд другим стал.       С собой Ромка ничего брать не стал, лишь документы и лампу, которую Кайл незадолго до избиения подарил. Узкая колба, внутри которой плавали синие восковые пузыри. У Кайла таких сокровищ навалом было, и он реально балдел от светящейся мути. Ромка взял лампу, глаза затуманились, но лишь на миг.       Он встряхнул головой и положил лампу в сумку. Выйдя из кладовки, сунул что-то матери в руку, коротко кивнул всем и вышел. Йошка посмотрел в окно. У подъезда ламборджини стоял и выглядел как инопланетный корабль. Появившийся Ромка нырнул в салон. Машина мягко тронулась и исчезла за поворотом.

ЙОШКА

      Он вернулся домой месяц назад. Бабушка Агата только обрадовалась. Йошка и раньше её не бросал — помогал, чем мог, но Анжела этим очень недовольна была. И злился сам Йошка, который не любил чтобы его финансы контролировали.       А поначалу с Анжелой такая любовь была. Любовница старше почти на одиннадцать лет, и все Йошкины подруги крутили у виска, а он лишь посмеивался.       Анжела вертелась и крутилась ужом вокруг него. Секс каждый день и какой секс! Никаких стеснений и фырканий. Любое желание в постели исполнялось. Но за полгода Йошка стал от этого уставать.       С Анжелой они вместе в продовольственном магазине работали: она — в царстве молóчки, а Йошка — грузчиком.       Сынок Анжелы не докучал. Весь день где-то шлялся, а вечером запирался в кладовке, где у него комнатушка была и сидел в наушниках. Денег не клянчил и послушно мыл полы, когда нужно. А больше от него ничего и не требовалось.       Раздражал бывший муженек и его новая баба. «Пасынка» Йошка не трогал, а бывшего бы турнул, но у него — заразы, прописка была. Поселился в комнате умершей соседки, бухал и таскал жратву из холодильника. Пришлось камеру в комнату перетащить.       Вечерами было весело. Бывший со своей новой лакали, как не в себя, а порой и все четверо напивались. Через полгода Йошка стал утомляться этой псевдосемейной жизнью. Анжела дико ревновала, причем даже к друзьям, и устраивала скандалы. За стеной орал бывший, любящий побуянить, будучи в подпитии, и Йошке хотелось домой, к бабушке.       Когда-то так же и дома было, когда мать таскала любовников и те воспитывали Йошку. Он вырос, заматерел, научился расшвыривать хахалей матери, и даже пятнадцать суток однажды отсидел. Любящая мамаша стукнула, защищая нового ухажëра.       Но год назад она сама свалила на юга, поддавшись уговорам очередного мужика. Оставалась лишь бабушка, но тут уже свалил сам Йошка, соблазнившись любовью Анжелы. Тогда она казалась невъебенно красивой. Всë время улыбалась, хохотала над его анекдотами и втихушку совала йогурты.       Йошка на восьмое марта ей, единственной, букет мимозы купил. Остальное бабьë на Йошку окрысилось, но ему плевать было.       Анжела стала краситься, как девчонка, носить короткие юбки и высокие сапоги. Фигура красивая, и Йошке сначала нравилось, а потом надоело. Она не понимала. Выбелила волосы и белые пряди у Йошки вызывали неприязнь.       — На хрена! — злился он, а Анжела улыбалась и ластилась:       — Ну-у, Йо-о-ш… Ну я же же-е-енщина… Хочу быть краси-и-ивой…       Она была бы красива и в простом халате или в джинсах, но даже по дому порхала в боди и юбчонках, а тушь к вечеру размазывалась и аромат сладких духов перебивал запах ужина.       Полгода Йошка всё же продержался. Приятно, когда за тобой ухаживают, и преданно и влюблённо смотрят в глаза, но хотелось другого. Чего — он сам не понимал.       Понял летом, когда пил пиво с Генычем на крыше его дома, подставляя солнцу бока. Геныч разомлел, уснул — аж всхрапнул, а Йошка созерцал соседские крыши. Дома кучно стояли и на балконах всё можно разглядеть и, даже в окнах, у кого тюли нет.       Йошка бездумно водил взглядом по окнам и балконам, и вдруг чуть пивом не подавился… На крайнем балконе тоже двое парней загорали. И всё пристойно и даже в трусах оба, но это только на первый взгляд.       Голова одного лежала на коленях второго, и руку, что так нежно перебирала волосы лежащего, Йошка видел очень отчётливо. И светлые волосы и боксеры в бело-красную клетку… Утром он их в ванной видел. Может и ошибка… А может и нет.       Йошка не психанул и не обозлился — ему на моральные устои всегда было насрать. Но так странно потянуло вдруг, где-то глубоко внутри. Любовнице он ничего тогда не сказал, но на «пасынка» другими глазами стал смотреть.       Ромка выглядел… Счастливым. Нет, он не сиял, не замирал с дебильной улыбкой, как принято в кино показывать, а по-прежнему был мало разговорчив и прятался в кладовке…       Но Йошка видел. Хрен знает, чего ему хотелось в тот момент… Ну утешил бы… Сам утешился тоже. С гибким и юным мальчишкой слаще, чем со стареющей любовницей. У Ромки, после избиения дружка-любовника, глаза стали полумëртвыми. Глядишь, ожил бы со временем.       Но пасынок исчез, а к новому году собрался и ушёл сам Йошка. Анжела орала, как резаная и вцепилась в него намертво.       — Йош, я люблю тебя!       Йошке быть грубым не хотелось, всё ж полгода прожили.       — Ты ещё баба хоть куда, — хмурясь, говорил он. — На десять лет моложе своего возраста выглядишь. Подцепишь ещё кого. Мужики на тебя пялятся.       — Не хочу я других мужиков, я тебя хочу! Ну как я останусь? — выла она. — И ты ушёл и сын…       — На сына тебе давно было наплевать. Уж за него-то не волнуйся.       — Йошка, я не пущу тебя!       Он этого не любил. Оторвал от себя рыдющую женщину и ушёл.       Бабушка обрадовалась, а Йошка обосновался в старой комнате и понял, что жутко соскучился по тишине. Только телек тихо бубнил и снова пахло жареной картошкой и пирожками.

***

      Теперь они виделись лишь на работе. Анжела глядела полными ненависти глазами, и месть себя ждать не заставила. Через две недели у Йошки в сумке нашли бутылку дорогого вискаря.       — Я пять лет тут работаю, — угрюмо сказал он чуть позже, в кабинете. — Что-то недостач не было и всё дорогое бухло на месте стоит.       — Да знаю я, — отмахнулся директор. — О ваших шашнях лишь тараканы не в курсе. Только она не отвяжется, Йош. Брошенная и обиженная баба — это страшнее войны. Если завтра деньги из кассы пропадут или ещё что… Короче… Пиши по собственному.       Йошка и сам это прекрасно понял.       Вот только с новой работой не заладилось. Йошка помыкался там-сям и осел на овощной базе.

***

      С первой зарплаты он выпил, но немного и не дома, потому что бабушка Агата этого не любила. Там пьяной дочери в своё время хватило. Йошка раздавил с приятелем бутылку на улице. Уже у самого дома дико захотелось есть. Ужин имелся, но пахло чебуреками так, что у Йошки завыло в желудке. Он купил жирный, истекающий маслом чебурек и тут же, облизывая пальцы, съел его.       Рядом ещё мужик шаурму жрал и пацан крутился. Йошке на мужика положить, но к пацану пригляделся, и деньги с карточкой во внутренний карман куртки переложил. Наверное вовремя, потому что мужик вдруг заорал благим матом.       Йошка уже швырнувший сальную салфетку в урну и собиравшийся уходить, обернулся.       Парнишка, видать-таки решился чужих деньжат прибрать, и теперь попался. Извивался в руках и скулил, а мужичок с удовольствием драл его шевелюру.       — Сука, чë удумал, а? — орал мужик и Йошке рукой махнул, призывая разделить с ним негодование.       — Деньги вытащил? — равнодушно спросил Йошка.       Мужик аж крякнул:       — Да если бы деньги — я его просто урыл! В портки ко мне нацелился! Я себя не на помойке нашёл, чтобы пидарëнку в рот совать! Ты гляди… Ты гляди на него! Ещё упирается! У-у, гадёныш! Ноги ему вырвать!       У Йошки в ушах от крика звенело, и продавец из ларька по пояс высунулся.       — Брось ты его, — поморщился Йошка. — Всякую заразу хватать.       — Он мне за деньги отсосать предложил! — разорялся мужик, не слыша его. — Что бы я… Чтобы этому куску говна… Я его на пустырь отволоку сейчас и всю жопу раздеру.       Йошка замер на миг… И покатился от хохота:       — Мужик, ты определись! За щëку брезгуешь, а в жопу хочешь?       Мужик тоже застыл и заквакал от неожиданности. Мальчишка в его руках изогнулся и на Йошку уставились большие тёмные глаза. А в них боль, отчаяние, страх и голод. Йошка смех оборвал и тоже на парня уставился. У его пасынка такие же глаза были. И боль в них такая же. И он сам удивился, когда сказал:       — Отпусти парня.       — А с хуя ли? — взорвался мужик. — Своего выгораживаешь?       Вокруг стали останавливаться люди, а Йошке шум надоел. Подошёл вразвалочку и взял мужичка под руку. Вроде в шутку взял и слегка повернул… Мужик взвыл и мальчишку выпустил. Йошка тут же перехватил и потащил спасëнного за собой.

***

      — Сосёшь, значит? — спросил он. — И какая такса?       — Сколько не жалко, — еле слышно выдохнул юноша.       Он был примерно ровесник Ромки, только волосы тёмные до плеч рассыпались. Плëлся за Йошкой, низко опустив голову. Куртка рваная на рукаве и холодная для конца января. Обувка не лучше. Типичный бродяжка.       — Стоишь ты сколько? — повторил Йошка и мальчик всхлипнул:       — Я не шлюха. Я просто есть хочу… — и вдруг дëрнул рукой, вырываясь.       Второй рукав треснул, но от Йошки не вырваться просто так. Перехватил поудобнее и встряхнул парня так, что у того зубы клацнули.       — Ты мне-то не ври, — рявкнул Йошка и тряхнул его ещё раз.       Мальчишка поднял голову и глаза его совсем рядом. Большие и страдающие… Сморгнул и две блестящие дорожки по щекам побежали.       — Я просто есть хочу, — повторил он и всхлипнул. — Отпусти, пожалуйста.       Йошка судорожно вздохнул.       — Ну, не бойся, эй? Как тебя… Жрать хочешь? Пойдём, накормлю.       — Я — Дарис, — сказал юноша и смотрел настороженно. — А я… Мне… Тебе…       У Йошки в голове тут же фейерверком куча мыслей и желаний. Но подмигнул и улыбнулся:       — Не ссы, не съем, — поволок его дальше.

***

      — Вот, — сказал он удивлëнной бабушке. — Ну, типа знакомый. Друг, короче… Родители-алкаши из дома выгнали. Поживëт у нас недельку. Как тебя… Дарис?       Бабушка только вздохнула. Внук паинькой никогда не был. Пожил с сорокалетней бабой, теперь мальчишку приволок. Слишком юный для друга. Всех Йошкиных друзей она видала — такие же лбы, как и внук. И вот друг, чьë имя он даже не запомнил.       — Глаза, как с иконы, — сказала вдруг бабушка и Йошка заржал:       — Ну ты сравнила! Хотя… Ладно. Ба, ты иди к себе, сейчас твой фильм начнется. Я сам его покормлю.       — Раздевайся и мойся, — сказал он через минуту, заведя Дариса в ванную. И сложил руки на груди, давая понять, что будет смотреть.       Он бы и помыл сам. В этом было что-то интимное, почти такое же, как секс. Чтобы губкой гладить по спине, водить по промежности, мыльную мошонку перебирать пальцами, глядя как он вздыхает и ногами переступает.       Но не сейчас… Сначала хотелось, чтобы бродяжка избавился от уличных запахов. Их Йошке касаться не хотелось.       — Мойся, — повторил он.       Парень настороженно смотрел и, скорей всего не в восторге был, но помыться ему хотелось. И о том, что дальше будет, тоже, наверное, догадался.       Ему бы ещë постоять под горячими упругими струями, но тяжёлый взгляд рядом торопил и удовольствия не было. Дарис мылся быстро, а когда яйца тëр, чуть отвернулся.       С волосами было дольше — Йошка велел два раза промыть, но всё же водные процедуры закончились. Дарис замотался в полотенце и вылез. Распаренный, розовый…       По уму теперь накормить бы, но у Йошки давно уже стояло в штанах и он, то и дело хер поправлял. Взял за плечо мальчишку и в сторону комнаты направил. Дарис послушно шёл, но у кровати притормозил. Глянул испуганно, умоляюще, но Йошка не заметил взгляда.       Размотал полотенце и пихнул юношу в кровать. Юноша не сопротивлялся — всё понял в самом начале, но не зря же говорят, что надежда умирает последней. Всё глядел, будто думал, что Йошка передумает.       А Йошка жадно водил рукой по обнажëнному телу. Мальчишка был ужасно худой. Под пальцами только кости. Он такого не слишком любил, но глаза Дариса — большие и влажные, его длинные ресницы и полуоткрытый рот, так и манили.       В рот впился — не целовал, словно жизнь из мальчишки высасывал. Так же жадно тыкался носом в шею, под мышки, словно проверяя, ушел ли чужой, уличный запах.       Новый запах нравился. По сути, собственный Йошкин шампунь, но всё же не то. На этом худом и послушном теле он ощущался иначе, и Йошка сдерживаться больше не хотел и не мог. Посчитав, что прелюдий достаточно, он шёпотом велел Дарису лечь на бок.       Тот тихо всхлипнул, но покорно лёг, как велели. Сухой, узкий и горячий. Брезгливостью Йошка не отличался и палец сунул, проверяя. Дарис зашипел и невольно попытался уйти от неприятных ощущений.       Йошка чертыхнулся и, как был — голым, рванул в кухню. Схватил бутылку с маслом и назад. Дарис так и лежал на боку. Тело на светлых простынях казалось тëмным, лица под волосами не видно, нога полусогнута.       Йошка член обмазал щедро — хрен знает сколько на кровать пролил, но не заметил. Всунул член, вырвав сдавленный крик, и Дарис вцепился в подушку, затыкая ею рот, а Йошка вцепился в него самого. Пыхтел, яростно вколачиваясь и лишь изредка останавливаясь.       Гладил по дрожащей спине, вроде, даже говорил что-то, успокаивал, и снова дëргался. Мучил долго и отвалился, когда Дарис уже сам не шевелился.       Йошка пару минут отдыхал, потом приподнялся.       — Ну ты как?       В ответ тихий стон.       — Ты извини, — брякнул Йошка. — Я, вообще-то не такой. Ну… В смысле… Больно, да? Я сейчас.       Он встал и чуть покачнулся. Всë-таки как хорошо! Башка теперь пустая, в теле слабость приятная. Плюнуть бы на всë, хер оттереть и спать завалиться. Но зверь Йошки утих и проснулся человек. Он включил свет и с облегчением вздохнул: крови не было.       Йошка снова в ванную сходил, принёс мокрое полотенце и обтëр задницу любовнику. Зная, что шевелиться Дарису больно, притащил в комнату остывший плов и кусок кекса.       — Я уже не голоден, — тихо сказал Дарис и Йошка фыркнул:       — Да конечно! Сидеть больно? Поворачивайся — кормить буду.       Подушки взбил, заставив юношу облокотиться и сам ложку с рисом поднёс. Дарис сморгнул, но рот открыл.       В этом тоже был какой-то странный кайф. Будто котёнка кормит. В детстве этой хернёй он не страдал. Здесь, в Арясино подобного добра, хоть жопой ешь. Живые, тощие, передавленные машинами… И вот ещё один — у него в постели. Котëнок-любовник. А Дарис ел жадно, глотал, не жуя и на кекс смотрел.       Йошка кормил и гладил его по волосам. Кекс Дарис ел уже сам и компот, будто даже с удовольствием пил. Но когда Йошка лëг и снова его обнял, вдруг напрягся и заскулил:       — Не надо больше. Пожалуйста.       — Не буду, — успокоил Йошка. — Спи уже.

***

      Утром ему на базу и, проснувшись, Йошка несколько секунд недоумëнно смотрел на спящего рядом юношу. Тëмные волосы веером по подушке, лицо худое и бледное до синевы. Губы искусаны… Накануне они выглядели чуть иначе и Йошка запоздало сообразил, что Дарис кусал губы ночью от боли.       Сожаления уже не было. Да подумаешь… Жив, здоров… Отмыт и накормлен. И где бы он закончил ночь, если не Йошка? Вполне возможно, что в морге. А секс — нормальная расплата за всё.       Будить его Йошка не стал. Вылез из-под одеяла и учапал умываться и завтракать. Но вернувшись, вновь захотелось поглядеть на спящего. Йошка приподнял одеяло и Дарис проснулся. Похлопал сонно глазами, сжался и стал к стене отодвигаться.       — Не трону, не бойся, — хохотнул Йошка. — Спи себе. Бабушка тебя потом покормит — я с ней поговорил. Поможешь ей, чего там надо… И вот ещë…       Он замялся на миг, соображая, чтобы придумать, но вспомнил вчерашнее сравнение бабушки, и карие глаза Дариса сами проблему решили.        — У бабки иконы украли не так давно. Сечëшь, о чëм я?       Дарис помотал головой, но по глазам видно было, что догадывался. Йошка зловеще улыбнулся:       — Следаков своими глазками дивными не задуришь — они и не такое видали. Им дело закрыть побыстрее хочется, а попутно на тебя ещё пяток краж повесят.       — Каких краж? — в ужасе спросил Дарис, сжимаясь ещё больше. — Не крал я ничего.       — Ну да, ты только по отсосам специалист. А там, глядишь и по карманам… Такие вот котятки любят по карманам шмонать.       Юноша мертвецки побледнел, только чёрные провалы глаз остались.       — Зачем ты так? За что?       — Я к тому, чтобы дома сидел, понял? Смоешься — найду. Далеко всё равно не убежишь. Сиди дома и бабке помогай.       Дарис разевал рот, как рыбка, вытащенная на берег, и Йошка решил, что перегнул:       — Я тебе вечером вкусненького куплю, — мягче сказал он. — Чего любишь? Зефир любишь? Куплю. И шмотьё нормальное. И не бойся. Вчера так получилось… Случайно типа. Больно больше не будет, обещаю.       Но Дарис всё ещё лежал, шокированный, и не шевелился. Йошка быстро оделся, а уходя, опять напомнил:       — Про иконы не забывай.

***

      Вечером он накупил йогуртов и зефира. И когда Геныч свистнул и предложил посидеть, только отмахнулся. Дома ждала новая забава и она обещала быть интереснее, чем пьянки с Генкой       А дома Дарис с бабушкой Агатой пëк блины. До масленницы далеко, хотел сказать Йошка, но промолчал. Блины он любил. Дарис бабушке что-то рассказывал — Йошка слышал голоса из прихожей. Но он дверью хлопнул и сразу стало тихо. А когда Йошка в кухню вошёл, Дарис сразу сел в угол и нахохлился настороженно.       Йошка сунул ему йогурты и зефир, плюхнулся за стол — тут же стопку блинов себе положил и сметаны пол пачки. Дарис ел с вареньем. Слопал два блина и отодвинулся:       — Ещё бери, — велел Йошка. — Отьедайся.       — Но я больше не…       — Я кому сказал!       Командовать нравилось. Этот кареглазый заморыш — теперь под его защитой и опекой. Из спасителя Йошка планировал переходить в разряд возлюбленных.       После ужина он ещё раз — долго и в подробностях выспрашивал о жизни Дариса. Ничего нового и интересного не услышал. Мамка померла, папка женился и сын стал не нужен. Важнее было выяснить: точно ли у темноокого юнца не было любовников.       — Нет, — сказал Дарис и отвëл глаза.       — А чего отворачиваешься? — весело приставал Йошка.       — Мне неприятно об этом говорить.       — А чë так?       Но Дарис сжимался и молчал. Йошка со вздохом отстранился.

***

      Бабушка поняла всё сразу. Привыкшая не лезть к внуку, она и сейчас не полезла.       — Ба, ну… Ну нормально всё, — смутился Йошка на следующее утро, но она только вздохнула:       — Не обижай его, Йош. По всему видать не сладкая жизнь у мальчика. На такие глаза, как взглянешь…       — Не, а кто обижает-то? — тут же взвился Йошка и бабушка погладила его по руке.       — Ты у меня хороший, я знаю.

***

      Хорошим быть нравилось. И секса теперь снова достаточно. Но совсем не то, что раньше. После жаркой, полностью открытой и страстной Анжелы, новый и тихий любовник невероятно заводил Йошку. Слово он сдержал и больно Дарису больше не было.       Йошка нежничал, подолгу целовал и ласкал. Дарис же напрягался и зажимался, хоть и ни разу не оттолкнул. Но тело привыкало. Осознав, что больно, действительно, больше не будет, Дарис научился расслабляться, хоть и долго не мог кончить. Йошка нащупывал вялый член, цыкал сердито и рукой доводил дело до конца.       Но вырвав однажды его первый стон удовольствия, Йошка горд был, словно пятëрку получил. Отсасывать не заставлял, но намекнул, что не против, и Дарис послушно наклонился к Йошкиным бёдрам.       Сосать не умел, да и не старался особо — тут до Анжелы, как до луны. Но Йошка всё равно был доволен. Не умеет, значит опыта нет. Значит, ни с кем не был.       Порой и трахаться не хотелось, а просто лежать в обнимку. Тогда сердце наполнялось спокойствием.       Он накупил Дарису одежды — всё по своему вкусу, тëплую куртку, уже не боясь, что любовник сбежит, и меховой малахай — лохматый и смешной. Покупал фрукты, сладости и мороженое, откармливая своего приблуду, как он в шутку называл Дариса.       Любовник ел плохо, но Йошка сидел рядом и за каждым куском следил. Костлявый вид любовника напрягал, но Йошка радовался, видя, как исчезают синяки под глазами и появляется слабый румянец.       — Поел? Бери зефир, — командовал он и Дарис слабо сопротивлялся:       — Я не хочу.       — Ешь, я сказал, — сдвигал брови Йошка и юноша послушно давился сладкой белковой массой.       — Не лезь ты к нему, — говорила и бабушка. — Не хочет он твой зефир.       — Я лучше знаю, — хмурился Йошка и с ним не спорили.       Дарис помогал по хозяйству, и Йошка скоро заметил, что с бабушкой он сдружился. Часто и подолгу у неё в комнате сидел.       — И весело тебе с ней? — насмешливо спрашивал Йошка, а Дарис жал плечами:       — Она на мою бабушку похожа. Только та умерла давно. У меня никого теперь.       У Йошки челюсть отвисла:       — А я?       — Только ты, — торопливо сказал Дарис, но восторга в его глазах не было.       Йошка упорно не понимал, отчего он всё время с убитой моськой ходит. Невольно вспоминалась Анжела, а до неё — другие девчонки. Как липли, как в глаза заглядывали. Йошке тогда было на это начхать, а теперь стал ловить себя на мысли, что хочет влюблённого взгляда от Дариса.       Начал с того, что сделал юноше минет, забив на своё гордое: «мужики этого не делают» Там невелика наука оказалась. Да и не противно вовсе, хоть и устал в конце. Ну хер и хер… Яйца маленькие… Йошка сосал и мошонку помял. Он лишь хмыкнул, увидев изумлëнный взгляд любовника. И чуть не подавился, когда Дарис кончил ему в рот.       А тот испуганно заправил хозяйство в штаны и отодвинулся:       — Прости, я не успел сказать…       Йошка сплюнул, хотел наорать, но рукой махнул. Но понимая, что одного секса мало, покупал всякую мелочь, козырял голым торсом и отжимался, зная, как красиво смотрятся татуировки на его предплечьях. Девки раньше млели. Увы, увидеть восхищения в глазах Дариса не вышло. Кареглазый любовник смотрел равнодушно.       Иногда он приходил поздно и дома уже все спали. Но в микроволновке ждал ужин, на столе — печенье или ещё что… Йошка ел, мылся и шёл в кухню       Дарис спал, сжавшись в комок, как обычно. Одеяло с него сползло и он замëрз. Скукожился, поджав ноги и сунув руки меж колен. Рот во сне приоткрылся и тени на щеках от ресниц. Йошка нырнул в постель, накрывая их обоих. Обнял любовника и с удовольствием отметил, что ребра уже не торчат. Дарис шевельнулся:       — Ты ел? Там в печке…       — Я поел. Спи.       Дарис вздохнул и уткнулся носом ему в плечо. И тогда Йошка вздыхал счастливо.       Но всё это было лишь иллюзией.

***

      Дарис — по-прежнему малоразговорчив и зажат в постели. Второе Йошке, пожалуй, что даже нравилось. Нравилось разогревать и слушать, когда первый вздох сорвëтся с губ. Возможно, неосознанно, но он хотел именно скромного любовника в постели, и самому быть ведущим в их паре.       Но ему хотелось болтать после секса и, может, обсудить планы на их будущую жизнь. Но что-то не складывалось.       А вот с бабушкой Дарис шушукался постоянно. Приходя с работы, Йошка слышал смех из её комнаты. Но он тут же стихал, появлялся Дарис, топтался и, бормоча об ужине, шмыгал в кухню. Через месяц Йошка понял, что кроме секса ему нужна любовь этого мальчишки. Чтобы с ним хихикали и, может, требовали что-то или, даже капризничали иногда.

***

      И получая конфет или сушёных фиников, слышать не мямлящие благодарности, а довольный взгляд или поцелуй. При бабушке не поцелуешься особо, но всё-таки. Но Дарис, как был чужим, так и остался. И не радует его ничего.       Йошка вытерпел ещё день… И ещё… Сам ластился и в глаза смотрел… Пока не понял, что всё бесполезно. Дарис позвал на ужин, но Йошка смотрел угрюмо.       — Почему ты молчишь всё время? — спросил он.       — В смысле… Я же вот… На ужин…       — Вот именно… На ужин, — передразнил Йошка. — Привет-пока, голоден-нет… Как кукла заведëнная. Противно тебе со мной?       Дарис захлопал глазами:       — Нет.       — Ну чего не так-то, а? — взвыл Йошка. — Тебя кто бьёт? Обижает? Из дома гонит?       Дарис не смолчал, как обычно, а вдруг усмехнулся:       — Ну что ты… Никто не гонит. Как раз — наоборот. И я в курсе, что мне будет, если я уйду без спросу.       Йошка глаза вытаращил:       — Ты… Идиот! Я же волнуюсь! Мало ли что! А тебе уйти очень хочется? Да и вали на здоровье.       Йошка сам снял с вешалки его новую куртку и протянул, но Дарис отступил и сжал руки за спиной. Разрулила бабушка. Куртку отняла и на место повесила, а Йошке, как в детстве кулаком погрозила:       — Чего рычишь? На работе выпил и не в то горло пошло? Разошëлся…       И обняв Дариса за плечи, увела к себе. Йошка вздохнул. И вдруг действительно выпить захотелось. Последний месяц он больше бутылки пива не покупал и не хотелось совершенно, а тут прям во рту пересохло, как у горького пьяницы.       Йошка уже свою куртку сорвал, заметался взглядом в поиске шапки, не нашëл, плюнул и ушёл из дома.

***

      На улице — идеальная зима. Тихо-тихо падал снежок и мерцал под фонарями и у дома, где падал на сугробы свет из окон. Сами окна низко и видно крошечные кухни и комнаты. Йошка по улице походил — купил бутылку водки и беляш. Пить ни с кем не хотелось — говорить не о чем. Не пожалуешься же на любовника. Одно счастье, что тут всем на всех насрать, и никто не заметил, что в Йошкиной квартире народу прибавилось.       Геныч, правда, пытался пошантажировать, но напоровшись на потемневший взгляд, забздел и начал всё в шутку переводить.       Йошка пил на детской площадке и глядел на свой дом — нужные окна отыскивал. Сначала в бабушкиной комнате свет горел, потом в кухне, а в его комнате темно. Йошка усмехнулся и глотнул прямо из горла. Нетронутый беляш стыл рядом.       По дороге кто-то пронёсся, притормозил, глядя на него, и полез через сугробы. Дарис. Смешной в своëм мохнатом малахае. Куртка нараспашку и щëки раскраснелись.       — Йош… Я тебя ищу везде. Ты без шапки ушёл. Холодно.       — Какая трогательная забота! Ты ещё слезу пусти.       — Йош, пойдëм домой, а? — Дарис попытался вытянуть бутылку из рук, но Йошка не дал. — Пойдём. Бабушка Агата картошки нажарила. Мы решили грибочки открыть и сливовое варенье.       — Мы! — передразнил Йошка. — Ню-ню.       — Ну дома свою водку допьëшь, — не отставал Дарис. — Чего распсиховался? Не собираюсь я от вас уходить.       Йошка мрачно смотрел перед собой:       — Что я не вижу, что ли? Я тебе противен. Я — урод и мразь.       — Ты не урод, — терпеливо объяснял Дарис. — Ты — нормальный парень, Йош. Просто ты всё время вспоминаешь, что ты ещё и мой хозяин.       — Что ты выдумываешь, — возмутился Йошка. — И никакой я не хозяин.       Дарис вздохнул и присел рядом. Поëжился — лавка холодная. Достал варежки и подсунул под зад.       — Ты этого просто не осознаëшь. Пальцами щëлкаешь и чтобы я всё время рядом был. И благодарен должен быть, как собачонка, которую с помойки принесли и отогрели. В общем-то так и есть… Но я же не собачонка! Я всё понимаю, конечно, и я благодарен. Мне у вас хорошо… Ну и… И в постели с тобой хорошо, — тихо и смущённо сказал он. — Но я, порой, не хочу, а ты не спрашиваешь. И зефир этот я есть не хочу. Я его с детства терпеть не могу, а ты сидишь и смотришь, пока не съем. И тебе ничего не скажешь, потому что сразу бычишься.       — Ничего и не бычусь, — нахохлился Йошка.       — И про иконы, якобы украденные, всё повторял, — продолжил Дарис. — Я же не идиот! Я сразу у бабушки Агаты спросил: давно ли вас ограбили. Никто вас не грабил. У неё и икон-то нет. Зачем, Йош? Для чего ты меня пугал?       — Я боялся, что ты уйдёшь, — глухо сказал Йошка.       Дарис встал:       — Дурак ты, Йошка. Взрослый, а дурак. Некуда мне идти — сам знаешь. Но дело не в этом. Было бы плохо — сбежал. У меня родственники есть в Лесном — я деньги искал, чтобы к ним поехать. Только… — юноша вздохнул. — Только я там не особо нужен. А тебе нужен. Ты вроде бы всё понял, но не так, как надо. Вставай и пошли! — неожиданно прикрикнул он и сам встал. — Хватит зад морозить. Дома договорим.       Йошка послушно встал и поболтал жидкостью в бутылке:       — А я ведь с тобой и пить бросил, — сказал он, будто оправдываясь. — Пива только. Вот сегодня… Думал, легче станет.       — Стало?       — Теперь, да.       Йошка вдруг притянул Дариса к себе и зарылся в мех на его шапке. Обнял и засопел.       — Бросай свою бутылку, — попросил Дарис. — и беляш бросай — их из собачатины делают.       — Ты прям, как бабушка, — хохотнул Йошка и тут же смех оборвал: — Правда не уйдёшь?       Дарис замотал головой.

***

      Дома он заставил Йошку поесть супа и сунул крепкого чая в огромной чашке. Забравшись в постель и разомлев от тепла, Йошка гладил своего приблуду по спине, целовал в затылок и думал о том, что завтра выходной и не надо рано вставать.       Утром он нажарит на всех троих яичницы с колбасой. А потом можно будет погулять и, замёрзнув, вернуться. Обедать, а потом валяться на диване в обнимку и смотреть старые и глупые комедии.       Красивая дикторша в телевизоре пообещала, что со следующей недели морозы уйдут. Бабушка тоже бубнила, что весна в этом году будет ранняя. Весной счастье особенно чувствовалось.

КАЙЛ

      Ромка съехал от Егора через семь лет. Расстались мирно. Егор спокойно кивнул, и только в глубине глаз, будто погасло что-то.       — Я знал, что это произойдëт, — сказал он. — Я пытался сделать тебе хорошо… Но полюбить меня ты так и не смог.       У Ромки в горле ком встал. Если вспомнить, что этот человек для него сделал…       — Гор… Ты — лучший из всех мужиков. И мне эти годы было хорошо с тобой.       — А хорошенького понемногу, да? — усмехнулся Егор.       Квартиру Ромка сам купил, хоть и не без помощи Егора. Однокомнатная и на окраине. Когда-то он мечтал о центре, и чтобы Кремль в окнах светился… Но когда хату покупал, отмёл все предложения о центре и взял однушку в тихом, спальном районе.       Романов не заводил. Не хотел. Довольствовался короткими, ничего не значащими, но однажды спутался с весёлым и говорливым Витасом Пети, а по паспорту — Василием Петуховым. Витас-Васька красил волосы и губы, носил стринги всех цветов и ежеминутно лазил в штаны их поправлять.       Ромка ещё думал, как это вертлявое чучело умудрилось в клуб для взрослых просочиться, а после, когда узнал, что Витас — его ровесник, — ржал полдня.       Витас приехал к нему на выходные и умудрился задержаться на полгода. Шмотьë своё разноцветное кидал, куда попало, а к приходу Ромки, начинал лихорадочно распихивать его по шкафам. Но это отчего-то не бесило, а смешило.       У Витаса — круглые, голубые глаза, щербина меж передними зубами и, когда он начинал виновато улыбаться, не улыбнуться в ответ было невозможно. Работал Витас стилистом, а на деле — стриг тёток во второсортной парикмахерской. И каждую неделю строгал дома по тазику оливье.       Ромку через месяц от салата воротило, а Витас лез в холодильник, умильно всплëскивал руками и, со словами: «Ах, ты мой хорошенький! Иди сюда…», вытаскивал кастрюлю. Ел так, словно оргазмировал и Ромка, забывшись, протягивал тарелку:       — Ну и мне, что ли положи…       Егор заехал как-то в мае. Они созванивались изредка, поздравляя друг друга с праздниками, но к себе Егор не звал, в гости не напрашивался и о личной жизни не говорил. А тут вдруг приехал. Звякнул, сказав, что мимо едет, и Ромка позвал.       Егор летел из Самарканда. Притащил целую сумку сладостей и орехов, зная о Ромкиной любви к ним. Он не изменился, был ухожен и приятно пах. Ромка заметался, ставя что-то на стол…       Бывший задумчиво улыбался, рассказывал о поездке. Он умел увлекательно рассказывать, и Ромка, как всегда заслушался, как вдруг Егор прервался и неожиданно спросил:       — На личном фронте всё в порядке, я вижу?       — Если уж так интересно, мог бы и сразу спросить.       Егор ухмыльнулся:       — Не дергайся. Всё уже перегорело. Просто вот… — чуть изогнулся и поднял с пола перекрученные кружевные верëвочки.       Ромка застонал. Ваську-Витаса он накануне отодрал прямо на столе, не снимая его дебильных трусов, а просто сдвинув тесëмку в сторону. Но после любовник всё же стянул стринги и, потягиваясь, утопал в ванную.       — Девушка? — с сомнением спросил Егор и Ромка засмеялся:       — Еë зовут Вася Петухов.       Егор тоже засмеялся… И тут нарисовался и сам хозяин кружевных верëвочек, явив изумлëнному гостю свою прелестную натуру во плоти. Егор вытаращил глаза, разглядывая чудо, а Ромка с досадой прикусил губу. Васька-Витас клятвенно заверил, что сегодня заночует дома.       — Ах, вот как, — поджал Витас губу и дëрнул проколотой ноздрей. — Как со мной — он не пьëт! А как без меня, так трескает… — схватил бокал и прыгнул к ним за стол.       — Витас, — поздоровался он с Егором, играя ресницами на манер Скарлетт О’Хара, и тут же подпрыгнул на стуле. — Ой, орешки! Миндальки! А это что за шнурки? Халва? Врëте, такой халвы не бывает. А пьёте что? Вино? Вино с одной стороны пить очень хорошо.       — А с другой? — машинально спросил Егор.       — А с другой — горлышка нету.       Егор сморгнул и засмеялся. Из множества достоинств у Витаса было одно — главное, — он мог перепить любого, самого здорового мужика. От пива и самогона, до виски, абсента и самых забористых коктейлей.       На спор когда-то перепил самого Ромку, и тот утром не мог даже встать, а Витас сгонял в магазин, намыл полы, после — нажарил яичницы и чмокал ею, заедая стрелками хрустящего, зелëного лука.       Он и сейчас поедал узбекскую халву, запивая её вином и тарахтел, перескакивая с темы на тему. Это было его второе достоинство. Трепотня Витаса невероятно расслабляла. И Ромка рассеянно слушал, пока не увидел, что Егор смотрит на Витаса с открытым ртом.       И вдруг резко засобирался домой. Витас запротестовал и даже Ромку за руку схватил:       — А пусть он останется? Раскладушку достанем. Ну, куда на ночь… Все таксисты — маньяки… — забеспокоился он, но Ромка фыркнул:       — У него водитель. Небось весь вечер у подъезда сидит.       Витас впечатлился так, что Ромкину руку выпустил и стал смотреть на Егора, как на полубога.       — Это твой бывший? — с восторгом спросил он, когда Егор откланялся. — И ты такого мужика бросил? Я знал, что ты — идиотик, но чтобы до такой степени…       — Нравится? — ухмыльнулся Ромка. — Губу закатай. Будет он с такой шалавой, как же!       Витас обиженно запыхтел:       — Я не шалава.       — Помнится, ты отдался мне при первой встрече.       — А ты с Егором через сколько встреч переспал? — парировал Витас.       Ромка прикусил язык. Не то, чтобы он о своей жизни трепался направо и налево, но вполне мог разболтать. Да хоть бы и в тот вечер когда они знатно накушались водки, и Ромка после ничего не помнил.       Он нахмурился, и отвечать не стал. Витас же вздыхал остаток вечера, а объевшись хлопковой халвы, ещё и икать начал, чем Ромку стал раздражать. Он думал иногда, что Васька слишком подзадержался в его квартире, но один жить отвык, а гарантии, что найдëтся ещё один такой веселый и беззаботный Вася Петухов — не было.       Но проблема решилась сама. Через неделю Васька-Витас исчез, и с ним и все его вещи, а на память Ромке осталась анальная пробка с синим стразом.       Разом стало тоскливо. Витас безропотно мыл полы и приятно согревал правый бок. Помимо оливье готовил какие-то мудрëные кофейные напитки и банановые капкейки.       Он позвонил через день и затрещал в своей манере:       — Ты только не сердись! Я влюбился, понимаешь? А как жить с одним, а любить другого? Я так не могу — я ведь честный, ты знаешь! Ну я и ушёл. Я там мяса тебе перед уходом нажарил, но всё съел нечаянно. В общем, я дома ночевал. А он запомнил, что я на Вернадского, в салоне работаю. У него такая машина, Ромка-а-а… И на свидание меня пригласил. Роза Сергеевна вонять, как всегда начала: не пущу, да не пущу… И я убежал. А у него такая ванная…       — Да у кого? — рявкнул Ромка. — Нашëл новое приключение на задницу?       В трубке что-то грохнуло и хрюкнуло:       — Да у Егора же, вот непонятливый. А он сказал, что я… Вот прям вообще… — и снова завозилось, захихикало, и тут же виноватый голос Егора:       — Ты прости, Ромашка. Так получилось. Запал я на твоего мальчонку сладкого. Как же это… Вот прям ваще…       Ромка выронил телефон из рук. Постоял мгновение и вдруг зашëлся хохотом:       — Ай, да Егорушка! Отомстил!       И тут же стало необычайно легко на душе. Совесть, что ещё мучила, наконец успокоилась.

***

      Лето прошло незаметно, отпуск у Ромки лишь в сентябре. Он скатался в Турцию, вернулся и ушёл с головой в работу.       С осенними дождями пришла тоска. Ромка зачастил в клуб. Вокруг всё время вились и похожие на Ваську-Витаса и другие. Домой он никого не приглашал, а когда становилось невмоготу, получал отсос тут же, в кабинке.       И в последнюю пятницу октября к нему привязался настырный парень, чьë имя он забыл почти сразу же. Упрямый парень буквально лез из штанов и Ромка думал уже номер в гостинице на ночь снять.       Пил он лишь минералку, отметая все предложения. Выпить можно дома. Ромка допил из высокого стакана, встал…       И чуть покачнулся, словно пьяный. Фигуры в свете и дыму размылись, будто в стороны раздались, а одна осталась. Ромка впился в неё взглядом…       И как окаменел. Ромка узнал бы его и через пять лет и через десять. И через двадцать… Тот же изгиб губ и скулы, на которые он так любил смотреть. И глаза… Карие… Теперь оба глаза — карие.       Не глядя, он выудил тысячу из кармана и сунул парню:       — Вот… Купи себе Манхеттен или ещё чего…       — Но как же, — заныл парень, но Ромка его уже не видел.       Кайл смотрел, чуть прищурившись и без улыбки. Хотелось броситься, но ноги, как к полу приросли. Кайл не помнил его. Он не помнил события всего года. И хорошо это и так ужасно!       Но Ромка всё-таки оторвал ноги от пола. Колени подрагивали, когда он подходил. Согласится? Откажет равнодушно? Фыркнет, может…       — Я могу тебя угостить?       Кайл смотрел, не мигая. И медленно кивнул. Ромка руку протянул, сознавая, что она дрожит. Кайл не заметил — пожал крепко:       — Кай.       Непривычно без «л». Но по паспорту он Кай, верно.       — Роман.       Ромка видел что в руке у него пиво — самое дешёвое. И одет просто. Парни, вроде него никогда не припрутся в клуб в блёстках или в коже — это понятно, но рубашка Кайла происходила из дешёвого магазина, а тело под ней было, как и раньше — сильным и гибким.       Ромка заказал ему виски, может так быстрее язык развяжется. А пока разговор не шëл.       — Часто здесь бываешь? — спросил Ромка и Кайл… Кай… отрицательно покачал головой.       — Не по средствам.       Дядя его был небеден — Ромка и это помнил. Бездетный… Нужен наследник… А наследник сидел в дешёвой рубашке и пиво цедил самое недорогое.       Но было главное… Кай здесь и он один. Знойных красавцев или солидных джентльменов поблизости не наблюдалось.       Ромка что-то говорил, вроде. Погода — дрянь, а «кони» опять просрали, и ещё нёс какую-то лабуду. Улыбался и всë время ловил себя, что старается на правый глаз смотреть.       Левый — искусственный. Кай в пол-оборота сидел, но всё равно, если приглядеться, то заметно. Про себя молил, чтобы Кай улыбнулся в ответ. И чтобы не отказался, если предложат…       — Поехали ко мне, — сказал Ромка и положил ему руку на колено. — Шумно здесь.       И Кай улыбнулся.

***

      — Я как-то растерян даже, — усмехнулся он позже, заходя в Ромкино жилище. — Судя по тачке — парень ты не из простых. А живëшь скромно.       Ромка невесело хохотнул:       — Машина — подарок.       — От бывшего, — подытожил Кай. — Таких мужиков не бросают.       — Мы расстались друзьями. Семь лет вместе прожили, а потом… Он хороший, но…       — Но? — выгнул бровь Кай.       — Но я не хочу сейчас о нём. Холодильник у меня пустой. Хочешь, пиццу закажу?       Кай не ответил. Потоптался, разглядывая скромную Ромкину обитель и сказал неожиданно:       — Мне бы следовало сразу сказать… Я — не совсем здоровый человек. Точнее… Не совсем целый… — и постучал пальцем прямо по левому глазу.       Раздался тихий звук, как по стеклу постучали и Ромкино сердце сжалось. Но он тут же улыбнулся уголками рта:       — А без глаза трахаться нельзя, что ли?       — Можно, — весело согласился Кай. — Но если так… Ты не против, если я его выну?       Тут стало маленько нехорошо. Перед глазами сразу появилось полузабытое видение лежащего тела с кровавой дырой вместо глаза. Но Кай тем временем достал черную повязку из кармана:       — Не пугайся, я обычно так хожу. Ванная у тебя где?       Он скрылся за дверью, а Ромка рухнул в кресло. Пока ехали — сердце билось, выскакивало. А сейчас… Нет, он безумно хотел этого человека… Такого близкого и чужого теперь.       Кай вышел почти сразу и Ромка невольно ахнул. Повязка ему шла. И пусть в простой рубашке и дешёвых джинсах, но появилось что-то необычное. Романтичное, что ли… Ромка резко встал:       — Я забыл еды заказать. Выпить хочешь?       — Тебя хочу, — просто сказал Кай. — Ну её, твою пиццу. Иди ко мне.       Последние слова, как в тумане донеслись. Ромку будто ватой обмотали. Сахарной. Стало тепло, мягко и сладко. Яйца поджались, вздрогнули, и дрожь аж до колен дошла. Он несколько шагов сделал и встал вплотную.       Кай взял его лицо в ладони и расстояние ещё сократилось. Ромка видел крошечные морщинки у глаза и чуть заметную складку меж бровей. Захотелось её пальцем разгладить. И целоваться… Как же ему хотелось целоваться.       Он сам вперёд дёрнулся, прижался к губам. Родным и чужим. Обнял тело… Чужое и родное. И пахло от него так…       Ромкин джемпер упал на пол, а они — в кровать. И Ромка сделал то, о чём много лет мечтал. Не глядя, нащупал плоский пластиковый квадратик на тумбочке и нажал — тоже, не глядя.       Комната расцветилась розовым, жёлтым и голубым. Кай на миг оторвался от его губ и прошептал сдавленно:       — Ну, надо же!       И опять впился поцелуем. Ромка снизу оказался, руками обнял и, для верности, ещё и ногами обхватил. Сопя, и не отрываясь друг от друга, стягивали штаны. Ромкины улетели и, с грохотом что-то сбили — они не услышали.       Ромка со стоном тëрся о Кая, вжимался страстно, а тот, с трудом оторвался от горячего тела.       — Снизу или сверху?       — Снизу, — выдохнул Ромка.       Кай сел и ноги любовника задрал, сгибая в коленях. Тот только выдохнул, чувствуя в себе пальцы. Его корчило и выгибало, и терпел с трудом.       — Хватит! — взвыл он. — Я сейчас с ума сойду!       Пальцы исчезли и обожгло короткой болью. Ромка не понял. Только сверкнуло ослепительно и мир исчез для него. Он смотрел слепо, видел лишь розовые, жёлтые и голубые отсветы.       Комната качалась и Ромка плыл на цветных волнах. Его предыдущие любовники дарили удовольствие, но ни один не довёл до такого умопомрачения.       Оргазм он бы и словами не описал. Просто взорвался, разлетелся цветными осколками и, наверное, умер на миг… А потом медленно воскресал. Сил хватило лишь на то, чтобы руку протянуть и нащупать тело, лежащее рядом.

***

      — Кай…       — Что?       — Ничего… Просто — Кай.       Лежащий рядом пошевелился:       — Непривычно, да? Раньше ты называл меня Кайлом. Мне нравилось.       До Ромки ещё плохо доходило. Но кое-как он поднялся и сел, изумлëнно глядя. Прохрипел что-то, потому что голос пропал. Прочистил горло и тонко пропищал:       — Ты что… Ты вспомнил?       — Вспомнил. Семь лет назад.

***

      Ромка пялился уже минут пять наверное. Голос сел окончательно и говорить он не мог. Кай… Кайл… Поднялся и в кухню сбегал. Там погрохал чем-то и принёс чашку с водой. Ромка выдул жадно и совсем задохнулся:       — Что это?       — Водка, — спокойно ответил Кайл. — В холодильнике у тебя нашёл. На-ка… — и кусок варёной колбасы ему в рот сунул.       Ромка проглотил, не жуя, аж слëзы выступили:       — И ты молчал?       — Я охренел, — признался Кайл, садясь рядом. — Думал, показалось. Мне часто казалось… Видел похожих парней. Я домой ездил и к твоим заходил. Но они сказали, что ты давно уехал. Ни адреса, ни телефона… Искал по соцсетям.       — Меня там нет. Не люблю, — ошарашенно произнес Ромка. Руку протянул и коснулся тёмных волос: - И всё-таки я нашёл тебя. Где же ты прятался?       Кайл улëгся на спину, закинув руки за голову. Долго молчал, прежде чем начал.       — Брат матери забрал меня к себе, ты, наверное, знаешь, — сказал он. — В хорошую больницу положили. Я был ему благодарен сначала. Потом ненавидеть начал. Он всë время повторял, что я ему руки целовать должен. Что никогда не расплачу́сь. Называть себя разрешал только по имени-отчеству. Никакого дяди Серёжи. Музыку послушать или в ванную пойти — лишь с разрешения. Перевоспитанием это называлось. Я не знал, что меня, как преступника перевоспитывать надо было, — усмехнулся Кай.       — Сергей Викторович был уверен, что меня свои же уделали. Я год промучился, паспорт свой выкрал и автостопом домой. Через три дня вернули. Сергей Викторович ведь круглую сумму потратил. И пока не отработаю… Несколько лет отрабатывал. Потом ушёл и даже не простился. Комнату снимаю и…       Ромка притиснул его к себе. Сполз чуть ниже и уткнулся лицом Кайлу в грудь.       — Больше никогда… Никуда… Я с ума не сошëл лишь потому, что знал, что ты живой. Только думать себе запрещал, — бормотал он. — Успокаивало, что у тебя теперь всë будет. А вышло… И за что нам это?       И почувствовал, как его обнимают.       — Без расставаний нет встреч, — сказал Кайл. — Мы теперь можем, как будто заново… И все мечты… Я их не забыл. Если, конечно… — он запнулся. — Если с инвалидом…       Ромка поднял голову и глаза были влажными:       — Дурак ты…