Не оборачивался, Котик.

*Две недели назад*

      Ночной Париж становится ещё прекраснее, как только на небосводе появляется блёклая луна, дороги освещают яркие фанари, одинокие улочки — тёплый свет из окон зданий, а очарованием и романтичностью пропитывает воздух главная достопримечательность города — Эйфелева башня. Уют, ощущаемый при прогулке под звёздным небом, не отбирает чувства тревожности, ведь мрак и тени никуда не делись, им не важно день сейчас или сумерки, они всё также скрывают неизведанное, то, что не должно быть замеченным или просто по своей воле не хочет.       Тонкая нить тянется на десятки метров, увлекая за собой главную героиню Парижа, чей костюм стал буквально абстрактным, элементы в некоторых местах не гармонировали друг с другом, утратилась особая наляпистость, присущая вычурному барокко. Ещё смешнее и ироничнее это звучит, когда осознаёшь, что за маской скрывается девушка безупречно разбирающаяся в моде и дизайне, сочетании и стиле.       Ледибаг в очередной раз оказывается в какой-то пустой подворотне на окраине, даже не зная, как оттуда выбраться, пока все не заметили её отсутствия. Сомнительный полумрак, облезлые стены зданий, мусор валяющиеся под ногами — ей всё равно, она и так еле успела, пока трансформация не подошла к концу. Тело дрожит от изнурения, и как только во всех талисманах время подходит к концу и квами высвобождаются наружу, девушка падает на колени, измазывая светлого цвета пижаму в куче многолетней пыли.       Секунду она молчит, тихо постанывая от боли в плечах, локтях, кистях, шее, груди, позвоночнике... Казалось, этот список бесконечен. Голова кружится, картинка в глазах нечёткая и кажется что вот-вот и героиня упадёт на пол в обмороке. Квами молчали, смотря на неё, не решаясь ничего сказать, ведь это по большей степени бесполезно. Сейчас их голос вызовет лишь раздражение и жалостливое шипение сквозь зубы, а потом, когда Маринетт придёт в себя, — неконтролируемый приступ гнева и нежелание ничего слушать.       Вскоре девушка замолкает, открывает глаза, осматривая всё вокруг, пытаясь сориентироваться где она. При попытке встать, пошатывается и хватается за холодную стену, но упрямым, холодным взглядом продолжает смотреть вперёд, делая неспешные шаги. Хранительница камней чудес упёрта и целеустремлённа, что очаровывает окружающих и часто играет на руку, но иногда, как сейчас, эти черты характера медленно ведут её к обрыву. Она не осознаёт, что в сотый раз смотрит вниз, что не выживет при ошибке, но, как дура, закрывает глаза на это, идя напролом, веря какой-то великой мысли, которую сама же возвела на пьедестал и посчитала верной. — Со мной всё в порядке, всё будет хорошо. — шепчет сама себе, делая рывки и всё ближе оказывается к центральной дороге. — Тикки, пожалуйста, выглянь и прикинь где мы сейчас. — Очень далеко от центра Парижа, нам на запад. — тоненький голос красного создания, которого она при первой встрече приняла за жука, немного привёл её в чувства. — Будь проклята эта акума! Впрочем, ночная прогулка поможет восстановиться и привести мысли в порядок. — мысли и настрой скакали от отчаяния до искренней веры в лучшее.       Шла молча, разглядывая тёмные силуэты зданий и довольствуясь отдалённым видом Эйфелевой башни, которая была на данный момент лучшим ориентиром. Иногда в голову крались мысли, что в такое время суток можно встретить на улицах кого угодно, но Маринетт всячески отгоняла это, стараясь лишний раз не волноваться. Убежит так быстро, как только сможет, учитывая полностью ослабевшее тело и несколько больших синяков, а если не выйдет — будет драться.       Это утешало ненадолго, ведь откуда-то издалека что-то непонятное приближалось к ней. Тихий шелест отлично улавливался, заставляя покрыться мурашками и идти немного быстрее, вскоре переходя на бег. Сердце колотилось, как бешенное, она не чувствовала ног и могла в любой момент упасть.       Когда сил больше не было, пришлось остановить и, так и не дав себе хотя бы пару секунд отдышаться, резко обернуться. Маринетт издала один короткий звук удивления, прежде чем облегчённо выдохнуть и даже немного засмеяться...

*Наше время*

      На какой-то момент вся школа погрузилась в беспрерывную какофонию голосов, нескончаемое перешептывания, будто всем жизненно важно сказать друг другу, что они думают по этому поводу. Адриана это ни капли не заботило, он словно не хотел видеть этой второй стороны медали общества, стараясь отвлечься на что-то другое. — Феликс Грэм де Ванили, а я то надеялась, он никогда не появится. — тихо прошипела Аля, мило сморщив нос от раздражение и даже некого призрение. — Не будь настолько категоричной. — Тебе напомнить, как он своровал личность Адриана, буквально разрушив его отношения со всеми друзьями?! Агрест просто слепой баран, если оставил Феликса безнаказанным и даже не упрекнул его! — девушка буквально вскипала на месте, — Я не говорила закрыть глаза и играть невинную овечку, просто не нарываться на конфликт. А на счёт Адриана...возможно, он и впрямь счёл ему это всё с рук, а может просто молчит. — Я не собираюсь молчать, Маринетт. — лукавая улыбка очарила лицо Альи, словно она предвкушала огромное представление и свой неоспоримый триумф. — А я не собираюсь разборонять вас. Мне хватило одной твоей акуматизации, пожалуйста, хоть немного упрости день своему кумиру. — Может ещё пригрозишь больше не дать мне талисман лисы? — тихо шикнула на ухо. — Отличная идея, я подумаю. — брюнетка подмигнула и поспешила зайти в здание. — В каком смысле? Мари подожди!       С неугомонными расспросами Сезер крутилась вокруг подруги до самого кабинета, не упоминая с чего именно начались её бесчисленные вопросы, опасаясь чужих ушей. Дюпен-Чен лишь хитро улыбалась, прищурив глаза, иногда незаинтересованно смотря прямо, превращаясь в настоящую снежную королеву, которой неофициально все считали Леди Баг.       Прозвенел звонок, уроки начались. Не смотря на то, что Адриан и Феликс одного возраста, второго определили в класс старше. Не смотря на это все расспрашивали имеющегося блондина, разрушая идиллию в кабинете, заставляя мадам Бюстье раздражённо поворачиваться, сверля каждого взглядом, и тяжело вздыхать, продолжая выводить мелом различные формулы. Хлоя, как человек уже знакомый с двоюродным братом Агреста, жаловалась, грозно бормотала себе что-то под нос, иногда даже кричала на Сабрину, убеждая в том насколько младший Грэм де Ванили ужасен, за что неоднократно получала предупреждение отправиться в увлекательное путешествие к директору.       Кое-как прошли все остальные уроки. Маринетт то внимательно слушала учительницу, то рисовала эскизы, то писала какие-то второсортные стихи, которые на третьей строчке безжалостно зачёркивала. Впрочем, как всегда. С класса особо не выходила, не желая видеть этот хаос и переполох, вызванный непонятно чем. Последний раз такое было, как только к ним перевёлся Адриан, на что она реагировала точно также, стараясь не соваться в эту пучину сплетен и ненужных поговорок. Ах, да, ещё немного всколыхнула толпу Лила Росси в своё время, но в том случае Дюпен-Чен не осталась в стороне из-за своих личных интересов.       Когда прозвенел тот самый, желанный звонок, Маринетт буквально встрепенулась, когда увидела что, а точнее кого нарисовала; чьё лицо лёгким движением руки вырисовывала на бумаге целый час. Возможно, черты были не совсем схожи, да и стиль далёк от реализма, но слишком много узнаваемых атрибутов: чувствительные кошачьи ушки, забавный колокольчик и та самая жеманная ухмылочка.       Тетрадь резко захлопнулась и безбожно грубо была брошена в сумку. Её раздражали эти назойливые мысли, не нравилось то, как пылают щёки от одних воспоминаний о том, безумном поступке. Прокашлявшись и чуть помотав головой, чтобы хоть немного успокоиться всё живое внутри, поспешила к выходу.       Адриан, как обычно, стоял оперевшись плечом о дверь, по джентельменски пропуская одноклассниц, а сам скучающе ожидая пока Нино сложит все свои вещи. Маринетт совсем забыла, что должна отдать ему пиджак, который так и остался у неё после того случая. Ей было страшно звонить ему или написать, боялась вновь ляпнуть что-то лишнее и в крайне неоднозначное, пока вовсе не забыла.       Став рядом с ним, держа перед собой небольшую сумку она старалась настроиться, от чего казалось немного поникшей и грустной. Агрест молча коснулся её плеча, обеспокоенным взглядом задавая немой вопрос и своей лёгкой, тёплой улыбкой стараясь приободрить. Губы девушки поползли вверх, после чего Дюпен-Чен засмеялась, в голове очередной раз иронизирую, что тот вновь понял её неправильно.       Когда в комнате остались буквально пять человек и шума было не настолько много, чтобы Адриан смог её услышать, она спросила: — Ты завтра будешь в школе? Мне нужно вернуть тебе твой пиджак. Я его высушила и — нервный смешок — немного подлатала с внутренней стороны и теперь он как новый. — искренность и открытость в каждом её слове подкупали и заставляли в душе восхититься.       Сапфировые волосы дорого блестели и отросли, от чего она стала зачёсывать низкий хвост, чуть завивая волосы. Маринетт не за что не признается, что ей не хватает времени их выпрямить, а подобная причёска занимает меньше времени, нежели симметричные хвостики. Блондин лишь с своей голове отметил, что ей очень идёт. — Я уже и забыл о нём. — неловко проговорил Агрест. — Можешь приносить когда хочешь, а можешь оставить себе, как и мой зонтик. — Нет, что ты... Пожалуйста, не думай, что... — Кхм-кхм. Извиняюсь, что прерываю столь интеллектуальную беседу, но, Адриан, не мог бы ты закончить со своими "делами" побыстрее. — Феликс скучающе стоял в прохожу, раздражённо скрестив руки на груди. — Что-то случилось? — Моя мать попросила об одолжении. Есть кое-что, что я должен передать твоему отцу лично. Поэтому, будь добр, не заставляй Натали волноваться, она и так только из больницы, ей не следует нервничать. — Натали здесь? — на лице младшего Агреста проступило явное волнение и озадаченность. — Ждёт тебя внизу. — в следующую секунду Грэм де Ванили удалился, прекрасно зная, что его двоюродный брат тут же побежит со всех ног следом, несвязно пробурчав какие-то извинения своим дружкам. — С Натали что-то случилось? — Маринетт скептично посмотрела на Нино и вездесущею Алью, но поняв что подруга, на удивление, сама первый раз слышит об этом, вернулась взглядом к парню. — Адриан не говорил особо об этом, просто сказал что ей сильно нездоровится. — пожал плечами одноклассник, явно что-то недоговаривая.       Только синеглазая девушка хотела немного надавить, чтобы узнать детали, как Сезер призывающе махнула рукой, а после многозначительно подмигнула, как бы говоря, что разберётся с этим. Дюпен-Чен лучезарно улыбнулась, выходя с кабинета, а затем и вовсе покидая школу.       Первый день последнего года обучения выдался сумбурным, как и всегда, к чему не привыкать, но не на этом зацикливалось внимание.

♪ 𝄞 NF — Can you hold me ♬

— Не думаешь ли ты, что ведёшь себя кощунственно? — Мари ощутила холодный порыв ветра над ухом и хриплый, немного печальный голос её напарника, успевшего стать ей до дрожи конечностей родным.       Казалось, он стоял сейчас прямо за её спиной, едва ощутимо опаляя копну синих волос своим тёплым дыханием. Эта нежная волна, сладко окутывающая корни волос и заставляющая приятно поежился, ощутив мелкие иголки под кожей, искусные покалывания, не сравнимые ни с одним, даже самым блаженным массажем этого мира.       Эти чувства между ними не передать использовав все языки мира; какая-то тонкая, хлипкая нить связывает их сомнительным узлом в одно целое, заставляя на коленях умолять, чтобы ничто в этой Вселенной не могло её разорвать, уничтожив эту хрупкую связь.       Признаться, она буквально жаждала всем нутром повернуть голову и увидеть эти горящие глаза, пытливую ухмылку и тот самый задорный взгляд! Впервые за столько времени ей хотелось оказаться в компании Кота Нуара, и никого больше. Сейчас никто не нужен: ни Алья, ни Лука, ни мама, ни отец, да даже сам Адриан Агрест, — ей нужен тот, чьи кошачьи повадки забавляют, а каламбуры заставляют трепетать и сходить с ума..       Возможно это дурман, глупое наваждение... Может, кто-то внушил ей это или это очередной самообман — подножка от самой себя? Вдруг, это режущая по сердцу иллюзия или секундная влюблённость на почве терзаний от невзаимных чувств?       Маринетт в какой-то степени неисправимая эгоистка. Её рёбра готовы тотчас сломаться, дав душе свободно полететь к любимому, коем тот человек не является. Это было скорее чувство вины, искреннего сожаления и раскаяния, которое она опрометчиво приняла за любовь. Девушка чуть не потеряла верного напарника, единственного единомышленника и лучшего парня в своей жизни по своей же вине, из-за глупой гордости, нескончаемой лжи и взвинченному характеру.       Ей остаётся вспоминать его, приоткрыв рот в немом восхищении. Не смотря на всю самоуверенность и пафосность своих слов, зелёноглазый герой Парижа никогда не пытался прыгнуть выше головы. Он не искушался, не предавался сладким желаниям вознести себя на пьедестал и быть во главе всего пира. Кот Нуар, сам того не подозревая, вознёс её, сыграв с ней что ни на есть самую злую шутку.       Как бы ей не хотелось, как бы душа не рвалась, Мари не повернулась, только зажала рот ладонью, чтобы сдержать себя в руках. Её партнёр не может знать кто она такая, ей мерещиться, чудиться, его здесь нет. Да даже если бы и был, девушка прекрасно осознаёт, что ей не хватило бы смелости взглянуть ему прямо в глаза и даже просто стоять перед ним ровно.

♪ 𝄞 Måneskin – Caroline ♬

flashback

— Не считаешь, что должна была сказать мне об этом? — его недовольный тон и стальной голос, полный решимости, вводили в ступор, ведь ни разу за их уже годы работы в команде, Ледибаг никогда не видела его настолько серьёзным и разъярённый.       Кокетливым, счастливым, грустным, опечаленным, безумно влюблённым — да, но не таким: в глазах читается злость, даже ненависть, он весь напряжён, закрыт, скован.       Девушка в глубине души умоляла Кота Нуара кричать, ругаться на неё всеми возможными словами, но только не сохранять эту лживую хладнокровность ко всему происходящему. Эта маска безразличия убивает в ней всё живое, что осталось. Но нет, он предпочёл держать всё в себе, каждую мысль и эмоцию, не давая девушке не малейшего преимущества или даже шанса придумать как вывести его из этого состояния, заставить прикратить этот разговор или хоть немного размыть внимание. — Если я не сказала, значит так нужно было. Ты опять всё испортил! — сжав зубы, шипела Маринетт, прикрывая рукой глаза, словно маски ей было мало. — Надо же, что ещё я "не обязан знать", Миледи? Как иронично, ты боишься проиграша, хотя сама ставишь себе палки в колёса. — он говорил небрежно, безучастно, словно ему было совершенно плевать и это, бесспорно, задевало слишком сильно душу его Леди. — Мы всегда следовали моим указанием, что изменилось сейчас?! Ты никогда не спрашивал какой у нас план, так почему же тебя начало волновать это сейчас?       Возмущению не было придела, ярость ослепляла, а девушка лишь безмолвно повиновалась, словно очередная марионетка Дьявола. Гнев — смертный грех, имеющий затёртую бронзовую медаль в мнимом рейтинге, за свою проворность и умение залезать в души тех, кто, казалось, настоящий ангел или неоспоримый идеал.       Ледибаг, защитница Парижа, где, чёрт подери, твой самоконтроль?! Что ты себе позволяешь?! Не забывай кто ты, зачем выбрана и что единственное должно тебя интересовать!       Угрожающие, торопливые шаги. Шорох мелких песчинок под ногами и она уже гордо стоит перед ним. Небесно голубые глаза пылают дьявольским огнём, брови сведены в переносице, а губы приоткрыты, высвобождая горячие потоки воздуха. Девичьи руки грубо, резко схватились за несчастный воротник его костюма. Её раздражало то, как напарник свысока на неё смотрит, бесило то, что каждый раз ей приходится запрокидывать голову, чувствуя непередаваемый дискомфорт в шее. Маринетт не осознавая до конца что творит; притянула его ближе к себе, озорно заглядывая в его глаза, заставляя не отводить взгляд, пускай и сама смотрит сквозь него, не сумев никак сконцентрироваться.       Кот Нуар впервые увидел вторую сторону медали его "безупречной" Леди. Не храбрую и отважную героиню, которую воспевает и коей восхищаются в каждом доме, и чей образ можно назвать совершенством, а как раз совсем параллельное— трясущуюся от своей же тени девушку, загнаную в угол растерянную овечку, которую вот-вот поведут на заклание.       Грозовые облака сгустились над городом, закрывая ясное солнце, от чего их лица друг напротив друга казались ещё более грозными. Это была молчаливая, напряжённая волна взглядом, которая была эффективнее любых физических или словесных перепалок. Да и безопаснее в разы.       Первые капли упали на землю, предвещая беспощадный ливень. Прозрачные бусины разбивались о их тела, очерчивая мокрую дорожку прежде чем бесследно исчезнуть. Погода благоволила потушить их пыл, усмирить их буйство, как не холодным дождём, так вездесущным громом.       Грудь поднималась от рваного дыхания, им обоим было что друг другу сказать, и в этих неозвученный словах приятного слишком мало. Подсознательно один из них знает свою неправоту и поверхностность своих доводов, но из-за эмоций не способен мыслить здраво и продолжает резать без ножа своего напарника и себя.       Они стояли в тишине, пока воздух становился всё плотнее, с несусветной силой придавливая их к земле, безжалостно отбирая способность свободно дышать. Девушке казалось что она вот-вот задохнётся, упадёт замертво, растворившись как снег в его тёплых руках. Горло сжимала удавка, губы дрожали, а тело холодело всё сильнее с каждой секундой. — Почему ты просто не позволишь мне закончить начатое?! Я делаю и сделаю всё, чтобы...       Кот Нуар не видел блеск её глаз, дорожки на щеках от свежих слёз — они слились с проливным дождём, но он отлично слышал её дрожащий голос, прекрасно понимал, что с ней происходит, от чего тот час же приложил палец к алым губам, призывая хоть минуту помолчать. — Потому что я люблю тебя, дура. — его очаровывающий баритон и хрипловатый оттенок голоса действовали лучше алкоголя, в край снося голову и откидывая принципы.       Маринетт растерянно опустила взгляд, остановив глаза где-то в районе его неравномерно вздымающейся груди. Её хватка на краях иссия чёрного костюма ослабла, она смятённо отпустила его, и не только физически. И Кот Нуар это почувствовал от чего сердце болезненно сдавило.       При неуверенной попытке отстраниться, он невольно схватил её тонкие запястья, борясь с чувством морали и тем чего хочет сам. Даже если тот осмелеет и насильно, против её воли, поцелует... Нет, в том то и проблема, что парень никогда этого не сделает, хотя бы из-за своего безмерного уважения к ней.       В следующую секунду он готов её молча отпустить, но рука Ледибаг резко зарывается в его волосы, а губы впиваются в него с сильнейшим напором, которому невозможно сопротивляться.

Да, она не знает что творит.. Да, она об этом пожалеет...Да, будет проклинать себя...Но ни за что не остановится.

      Сейчас есть только необузданные эмоции, настоящий ураган между ними, сносящий здания, вырывающий деревья с корнями, поднимающий целый город, который они так яро защищают, на воздух. Она улыбается сквозь поцелуй, когда ощущает его ладони на своей спине, нарочито медленно скользящие по позвонкам; это сладко и эстетично приятно — точно стекающий из веретена янтарный мёд, красиво переливающийся на свету всемя тёплыми оттенками. Блаженно прикрывает глаза от его жадности и алчности в этом поцелуе, похожего на волны, что бьются о берега излишней несдержанности, а после секундно отступают, оставляя морскую гладь нежно колыхаться.       Ноги подшатываются ведь с каждым мгновением Кот Нуар стаёт напористее, прижимая к себе непозволительно близко, бережно сжимая участки её кожи, заставляя зажмуриться, впитывая в себя каждое мгновение, будто оно последнее в этой жизни.       Дождь не остужает пламя между ними, вспыхнувшее совсем противоположными чувствами нежели были десять минут назад. Где те убийственные и ненавистные взгляды? Как за секунду эта злоба превратилась в это сладкое грехопадение?       Она не замечает, как шаг за шагом напарник подводит её к стене, после бесцеремонно пригвождает к холодной поверхности изящной спиной. Отстраняется от чуть припухших от слишком долгой ласки губ, оставляя невинный поцелуй на щеке, напоследок всё же чуть прикусив нежную кожу, оставив яркий след от зубов, который быстро сойдёт. Небрежным движением закрыв ей глаза рукой, заставил немного запрокинуть голову, открыв доступ к тонкой, фарфоровой шее.