Первый снег

      Первые белые мухи кружатся в воздухе. Дети и романтичные взрослые радуются. Счастливые обладатели средств передвижения внезапно становятся несчастными и вооружаются щетками. Тарталья с тяжелым вздохом принимает тот факт, что любимые кеды приходится сменить на ботинки, а толстовку на парку, и идет в кофейню в паре кварталов от дома. Двухнедельный карантин в филиале банка, где он работает, только начался, и Чайльд откровенно маялся от безделья. Он вернулся в Морепесок, хотел приехать к семье, чтобы помочь матушке и (не последнее по важности) поесть её пирожков, но отец сообщил, что чахоточным вход запрещен. Чайльд только и успел, что передать подарки да утянуть один лоток с холодцом.       — Слушай, а это что за бедолага? — спрашивает Тарталья у Скарамуччи, кидая беглый взгляд на иностранца с ноутбуком за угловым столиком. — Кажется, он тут не первый раз.       — Да заебал уже, — Скарамучча закатывает глаза и ставит перед Тартальей стакан с имбирным латте.       — Твои члены на пенке каждый раз все более искусные, — Чайльд закатывает глаза и вытаскивает из банки печенье. — А что он? Вроде, мирный.       — По-снежнянски едва бормочет, пришлось ему растительное молоко бегать искать, чаевые не оставляет. Но Синьора, сука такая, сказала, ещё один скандал, и я вылечу, — говорит Скарамучча, убирая баночку с печеньем подальше. Чайльд слишком умело игнорирует тот факт, что оно, вообще-то, денег стоит. — Вроде, книгу пишет. Что-то пытался у меня про культурные ценности выяснить.       Незнакомец поднимает взгляд, а Чайльд, пойманный с поличным, не думает неловко отвести свой. Напротив, он улыбается и лениво машет рукой. Сидящая за соседним столиком девушка неловко опускает голову, решив, что нежеланное внимание обращено к ней.       — Культурные ценности, говоришь? — Чайльд все-таки отворачивается и в задумчивости проводит языком за щекой. — Я бы показал ему парочку.       — Твоя спальня — не культурная ценность, Тарталья.       — Фу! — Чайльд театрально прикладывает руку к сердцу. — Как ты мог обо мне такое подумать?       Скарамучча ехидно скалится.       — Точно, я и забыл, что кому-то никто не дает уже полгода.       — Ты вообще ебешься по видеозвонку в вотсапе, но я же ничего не говорю, — Тарталья делает глоток и с довольным видом облизывает губы от пенки. — Кстати о книгах. Как там твой фик поживает? Я все жду, пока ты решишься написать что-то серьезнее, но ты даже главу новую не выкладываешь. Я уже и ник твой не помню.       — Ты его и знать не должен был, — Скарамучча хочет продолжить, но вместо этого на его губах появляется почти доброжелательная улыбка. — Здравствуйте, могу я вам что-нибудь подсказать?       Взгляд, брошенный на Тарталью, говорит что-то вроде «скройся». Чайльд оглядывает маленькую кофейню, уже украшенную к приближающемуся Новому году, и в который раз искренне удивляется тому, как грубый Скарамучча может работать в таком уютном месте, да еще и умудряться иметь постоянных клиентов. Если бы им не пришлось просидеть много лет за одной партой, Тарталья никогда бы не стал с ним общаться, но такие обстоятельства все-таки сближают. На Скарамуччу нельзя положиться, да и очень легко он выходит из себя, но, в конце концов, он не такой уж плохой малый с необычайным талантом к писательству.       Три столика из пяти свободны, но Чайльд все равно подходит к тому, за которым сидит иностранец. Телефон на холоде разрядился, зарядку он не взял, а сидеть в одиночестве после суточной тишины дома совсем не хочется. Но, конечно, это все оправдания, за которыми скрывается банальная заинтересованность. Не каждый день в их городишке можно встретить кого-то мало того, что нового, так ещё и приехавшего из другой страны и выглядящего настолько привлекательно.       — Могу я присесть? — спрашивает Тарталья на почти чистом лиюэйском. Частые практики в Гавани Контрактов и перспектива дальнейшей работы там сделали своё дело. Незнакомец поднимает удивленный взгляд и кивает. Тарталья плюхается на мягкую подушку на стуле и едва не разливает кофе на свитер. В кафе хорошо топится, так что тонкая водолазка иностранца кажется уместнее. В отличие от висящего на вешалке рядом тонкого пальто.       — И Вы в этом собираетесь выходить на улицу? Там подморозило.       Тарталья делает большой глоток и ставит стакан на столик.       — Я не рассчитывал, что задержусь тут надолго, — иностранец закрывает ноутбук и внимательно смотрит на Чайльда. — Как и не рассчитывал услышать родную речь. У вас очень чистое произношение для иностранца.       Тарталья всеми силами старается не выглядеть слишком… Восхищенно. Глубокий хорошо поставленный голос с хрипотцой вызывает мурашки в затылке. Чайльд делает глубокий вдох и начинает резко сомневаться в себе. Оглядывает свитер, смотрит на покрытые шерстинками чёрные штаны, пытается вспомнить, причесывался ли он утром. Это не имеет смысла, потому что, несмотря на шутки со Скарамуччей, он и не думает ни о чем большем, чем простой разговор, чтобы скоротать время до приезда курьера. Он отчаялся настолько, что заказал несколько наборов лего.       — Но, как приехали, так оказались очарованы нашим заводом и серыми девятиэтажками, что больше не представляете жизни без них?       Выражение лица иностранца заставляет Чайльда громко рассмеяться, привлекая внимание всех в кофейне. Видно, что тот пытается подобрать корректные слова для описания Морепеска, но таковых и у самого Тартальи не много.       — Я шучу, — говорит он, успокоившись. — Я вообще удивлен, что кому-то есть дело до нашего городка.       — Тут недалеко проходили раскопки, и там нашли упоминания Властелина Камня. Меня позвали в качестве консультанта. А потом закрыли границы, — иностранец смотрит в окно, а затем снова на собеседника. — Меня зовут Чжун Ли.       — Очень приятно. Меня зовут Тарталья. Или Чайльд. Как удобнее. Но ты можешь звать меня к себе в номер, — Чайльд невинно улыбается и протягивает руку, а Чжун Ли хмурится, пожимая её. Мало кому приятно слышать незнакомую речь в свой адрес, но в ситуации Чжун Ли все было немного иначе. — Вы, значит, историк?       — Скорее, исторический консультант.       Чайлд кивает, и между ними повисает неловкое молчание. Чжун Ли нарушает его первым.       — У вас интересный значок на штанах. Символ Предвестников, — он не уточняет, а констатирует факт.       Тарталья сразу оживляется.       — Мой прапрапрадед состоял на службе у Царицы. Умер молодым, но принес семье много почестей. Многие скептично относятся к деятельности Фатуи, тем более сейчас, когда их объявили вне закона, но тогда ведь они были невероятно влиятельны и, в конце концов, ослабили влияние Селестии настолько, что они больше не могли давить на государства. А мой родственник был лучшим из лучших, у него куча орденов и медалей, даже есть звезда Героя Снежной.       Теперь заинтересованность коснулась лица Чжун Ли.       — У вас в семье, значит, сохранились медали и документы тех времён?       — Мы отдали всё в наш музей, родители настояли. Но сотрудники боятся выставлять, пока не придет ударопрочная витрина. Знаете, это стоит немало, да и к Предвестникам все еще довольно двоякое отношение, особенно со всеми этими современными тенденциями о неприкосновенности личности, — Тарталья пожимает плечами и допивает кофе.       Чжун Ли отвлекается на знакомое звучание музыки ветра. В кофейню забегают две смешливые подружки и стряхивают снег с шапок.       — Так Вы, значит, против неприкосновенности личности? — спрашивает он с едва уловимой насмешкой в голосе. Чжун Ли явно интересует другое, но он подбирает момент, чтобы не получить отказ.       — Нет, конечно, просто все стали какими-то слишком нежными, — где-то на границе сознания Чайльд понимает, что ему стоит остановиться, чтобы не закопать себя окончательно, но, как говорится, Остапа понесло. — Избегают конфликтов, о каких-то травмах говорят. Какие травмы, если они в драке никогда не были? Вот даже Вы, например. Вот обзовет Вас кто-то тощим заморским пидарюгой, и что вы сделаете, м? Неловко отведете взгляд, сделаете вид, что не услышали? Вы вот разбивали хоть раз в жизни нос кому-то?       Чжун Ли кашляет в кулак, пытаясь скрыть улыбку.       — То есть, по Вашему, я выгляжу как, простите, худой иностранный гомосексуал?       Тарталья слегка краснеет и оглядывается, пытаясь найти стороннюю помощь. Скарамучча понятия не имеет, о чем они разговаривали, но, видя, что Тарталья в который раз попал в неловкую ситуацию, начинает злобно хихикать, протирая кофемашину. Девочки рядом обсуждают нового учителя физики. Кровь начинает шуметь в ушах.       — Нет, что Вы! — Чайлд облизывает губы и делает глубокий вдох, пытаясь придумать себе оправдания, но вдруг просто забывает чужой язык. Полностью. — Твою ж мать.       Чжун Ли, явно повеселевший, сам приходит ему на помощь.       — Я знаю несколько приемов рукопашного боя, если Вас это так интересует, — отвечает он.       — Ладно Вам, Господин…       — Просто Чжун Ли, если можно. Вы все равно употребляете это обращение неверно.       Тарталья нервно посмеивается и кивает.       — В общем, Вам не обязательно было это придумывать. Я не совсем идиот, понимаю, что не всем в жизни так уж нужны боевые навыки. Для того, чтобы поднять книгу, много сил не нужно.       Чжун Ли изгибает бровь. Его это забавляет так же, как змей забавляли бы попытки грызунов им противостоять.       — Предлагаю пари, — Чжун Ли подается вперед. В его глазах столько энтузиазма, что Тарталья даже опешил на секунду. — Мы сейчас выйдем на улицу, и, если Вы не простоите в драке со мной минуту, то отведете меня в музей, попросите показать ваши документы и побудете моим переводчиком.       Кофейня вновь заполняется громким смехом.       — Простите, но, боюсь, избиение гостя нашей страны совсем не соответствует понятию о гостеприимстве Снежной, — говорит Тарталья, когда с трудом успокаивается.       — Боюсь, — тон Чжун Ли все такой же спокойный, а вид слегка безучастный. — Мнение о радушии Снежной распространено лишь среди жителей самой Снежной. В любом случае, Вам засчитается победа, если вы сможете ударить меня хоть раз.       Тарталья закатывает глаза, но в целом все равно выглядит довольным. Возможно, в нем и разыгрывается азарт, но за самомнением и непоколебимой уверенностью в своей победе этого не видно. В самом деле, он зарекся избивать книжных червей еще в средней школе, когда заплаканная Тоня попросила его больше этого не делать, потому что тот парень был из семьи ее подруги и теперь им запретили общаться. Когда у него впоследствии спрашивали, вынес ли он из этого урок, тогда еще Аякс всегда отвечал, что да. Только вот никто не догадался спросить, какой именно это был урок. А одно из первых умозаключений Аякса состояло в том, что «Слабаки ябедничают». Нет, он никогда не был плохим человеком. По натуре своей он вообще беззлобен, даже добр. Просто, когда твой авторитет всегда говорит тебе, что сила — важнее всего, а слабость — удел женщин и слабохарактерных идиотов, то что-то в голове да щелкает. И, в очередной раз побеждая в начатой из непоседства драке, он думает о том, что еще немного, и он станет достаточно сильным, чтобы доказать — он тоже достоин любви, он не такой слабохарактерный идиот, как раньше. Но это никогда не было слишком явной мыслью, чтобы даже сам Чайльд осознал ее в полной мере.       — Мне такие поблажки не нужны, — он усмехается. — Я не проигрывал с тринадцатого года, а мне тогда было пятнадцать.       — Надо же, — Чжун Ли встает с кресла и тянется к своему тонкому пальто, — я в том году защитил докторскую.       Он направляется к двери и кивает, мол, пошли уже.       — Подождите, а что будет мне в случае победы? — спрашивает Тарталья, когда они вместе выходят из кофейни под крайне удивленный, а впоследствии сальный взгляд Скарамуччи. Чжун Ли сразу же ежится от холода, а Тарталья обматывает шарф вокруг шеи, чувствуя себя вполне комфортно. Требуется несколько секунд, прежде чем Чжун Ли придумывает ответ. — В таком случае я позволю Вам предпринять попытку поухаживать за мной, — Чжун Ли прячет руки в карманы и оглядывается в поисках укромного уголочка. Не так уж их и много в первый снежный полдень. — Кое-что я все-таки могу понять по-снежнянски.       Теперь Тарталья просто смотрит перед собой пустым взглядом. Он смущен настолько, что не чувствует буквально ничего. Да, он очень часто впадал в состояние, которое сейчас именуется «хорни» и использовал флирт там, где это было наименее уместно, но никогда это не срабатывало. Его стукали и посылали, над ним посмеивались, дружески закатывали глаза и качали головой. Реальная возможность пойти с кем-то на свидание, да еще и с кем-то столь красивым вызывает легкую панику. Впрочем, Тарталья всегда славился способностью к абстрагированию, обусловленной, на самом деле, очень легкой отвлекаемостью.       — Хорошо, договорились, — он кивает скорее сам себе и задерживает взгляд на темных прядях с оседающими на них снежинками. Хоть шапку бы надел. Точно бедолага. И как с таким драться. Но Тарталья не был бы собой, если бы отказался. А стоило бы.       — Небо очень красивое, — сквозь зубы говорит он, пытаясь игнорировать боль в руке. Снежинки падают на лицо, и Тарталья периодически щурится.       — Я не перестарался? — обеспокоенно спрашивает Чжун Ли, склонившись над ним.       — Смеешься? — голос Тартальи звучит восхищенно. Он даже не замечает, как теряет формальности в речи. — Это было охуенно. Конечно, я совершенно разбит и унижен, но как ты вообще это сделал? — Тарталья резко подрывается с земли. — Я требую реванш! Прямо… ой.       Кровь резко отливает вниз, и перед глазами темнеет. Этого достаточно, чтобы пошатнуться. У этого Чжун Ли слишком хорошая реакция. Почти сразу его крепкая, неожиданно крепкая, рука оказывается на спине Чайльда и придерживает его. В этом нет совершенно никакой необходимости, он приходит в себя почти мгновенно. Чего нельзя сказать о его же состоянии после того, как Чжун Ли убирает руку. «Верни назад», — думает Тарталья, но, к счастью, вслух не произносит.       — Прости, но сначала исполнение договора.       Чжун Ли принимает переход на «ты» слишком просто. Он успел привыкнуть к фамильярности, местами уж очень излишней, жителей Снежной, особенно малых ее поселений.       — Так откуда ты так хорошо знаешь лиюэйский? — спрашивает Чжун Ли, пока они идут по узким улочкам. Он слегка дрожит, но на улице пока не настолько холодно, чтобы он продрог полностью.       — На первом курсе выиграл грант на возможность несколько месяцев обучаться в Ли Юэ по обмену. На самом деле, это не было сложно, слишком мало конкурсантов, потому что перелеты и все документы никто не оплачивал. Я почти и не знал язык, так, для базовых бесед. И, вроде, понравился там декану, он через год предложил постажироваться в их банке, так и ездил каждый год, — Тарталья пожимает плечами. — О, а это очень вкусная пекарня. Мамина знакомая держит. Обязательно зайди как-нибудь.       Чжун Ли носом тянет воздух, в котором витают ароматы выпечки, и едва сдерживается от просьбы зайти и купить их прямо сейчас, не столько от того, что он голоден, сколько для того, чтобы немного погреться. Однако энтузиазм оказывается сильнее непривычных погодных условий.       — Особенно булочки с тыквой и корицей и пирожки с капустой. Я могу их столько сожрать, что дышать потом сложно.       Чжун Ли улыбается и, кажется, даже посмеивается.       — Ну чего?! — растерянно и привычно громко спрашивает Тарталья.       — Просто ты очень милый, — с не менее привычным спокойствием говорит Чжун Ли.       — Скажете тоже, — бурчит Чайльд себе под нос и замолкает на несколько кварталов, натягивая шарф чуть выше на лицо. Чжун Ли же, не особенно любящий праздное молчание в чьей бы то ни было компании, цепляется за первый дом, о котором знает хоть что-то, и погружается в пространные рассказы об архитектуре Снежной и её сравнение с архитектурой Ли Юэ тех же времен. Чайльду не так скучно, как можно было бы ожидать. Да, время от времени он теряет нить повествования, но Чжун Ли, до неприличия проницательный в этих вопросах, подмечает это слишком быстро и меняет интонацию, вновь привлекая к себе внимание нерадивого слушателя. И пусть даже в его голове почти ничего не останется, если он сможет через неделю воспроизвести хоть один факт, для Чжун Ли это будет уже победа. Впрочем, важнее для него было то, что он сам для себя структурировал некоторые знания, которые до этого момента просто лежали в его голове свалкой мыслей.       — А ты где научился так драться? — задает Тарталья вопрос, интересовавший его с того самого момента, как Чжун Ли, отразив несколько его ударов, перехватил руку и повалил на землю. Опыт уличных драк и несколько лет секции рукопашного боя у тренера, которому было далеко за …сят оказались просто бессмысленными перед отточенной техникой.       Чжун Ли лишь пожимает плечами.       — Пусть это останется моей маленькой загадкой.       — Ага, значит ты Якудза какой-то.       — Они из Инадзумы, — отвечает Чжун Ли, посмеиваясь. Тарталья смотрит на него с прищуром и шмыгает носом.       — Пришли.       Они останавливаются перед ободранной дверью небольшого двухэтажного здания. О том, что это музей, можно было догадаться лишь по небольшой табличке справа от двери. Это слишком разительно отличалось от того, что Чжун Ли успел посмотреть в столице.       — А почему вы не передали все это в Национальный музей? Я разговаривал с сотрудниками оттуда, они были бы счастливы заполучить такую реликвию и хорошо позаботились бы о ней, — спрашивает Чжун Ли, открывая скрипучую дверь. Обоих сразу же обдает жаром включившегося отопления и сонной обстановкой музея. Впрочем, в комнате справа ходит довольно много человек. Афиша рядом гласит о том, что там проходит выставка богомолов. Очень интересно.       Чжун Ли за Тартальей направляется в гардероб и, проходя перед зеркалом, ужасается тому, как покраснели его щеки. А еще ляжки и пальцы внезапно начинают болеть так, что Чжун Ли на полном серьезе беспокоится об их дальнейшем благосостоянии.       — И ты туда же, — Чайльд вздыхает и снимает с себя верхнюю одежду. Номерки никто выдавать не собирается, всё сами. — Мой прапрапрадед тут родился, вырос и очень любил Морепесок. Так зачем же нам увозить всё его наследие в столицу? Так сюда, может, заинтересованные туристы станут приезжать.       Чжун Ли хочет что-то ответить, но его опережает пожилая сотрудница музея.       — Аякс, дорогой, сколько лет тебя не видела! А похудел как! А это что за прекрасный молодой человек рядом с тобой? Родственник Скарамуччи?       — Они вообще из разных стран, Екатерина Петровна, — отвечает Тарталья. Его глаза задорно блестят, а щеки тоже алеют, но равномерно, а не непонятными пятнами, как у Чжун Ли, от чего он, привыкший всегда выглядеть презентабельно, чувствует себя некомфортно. Ну, и от того, что его знаний не хватает для того, чтобы понять, о чем разговаривает его спутник с сотрудницей музея.       — Это историк из Ли Юэ, — продолжает Чайлд после того, как уверяет Екатерину Петровну, что невесты у него не появилось, детей не планируется, в Морепеске он не останется и ее внучку в столице он не встречал, — и он заинтересовался документами моего прапрапрадеда. Можем мы сходить посмотреть?       Екатерина Петровна косится на Чжун Ли теперь с подозрением, пока тот, отойдя в сторонку, растирает заледеневшие ноги.       — А он будет осторожен?       — Ручаюсь, — заверяет Тарталья, собственно, понятия не имея, почему он ручается. Чжун Ли красивый и победил его в драке, а еще заинтересовался его родственником, и этого, почему-то, становится достаточно. — Ты чего творишь?       Тарталья кидает на него еще один взгляд и, не сдержавшись, шлепает по руке. Удивленного взгляда достаточно, чтобы он смутился.       — Нельзя растирать, можешь кожу повредить. Давай лучше выпьем чаю горячего, — он разворачивается на пятках и уверенно следует в небольшую комнатку рядом. Там стоит несколько столиков явно из прошлого века. На одном из них, самом большом, находится несколько коробочек чая, корзиночки с печеньем и конфетами и электрический чайник. Немного в стороне можно увидеть граненые стаканы. Чжун Ли несколько неуверенно мнется на пороге и проходит только после того, как его приглашают. Он никогда не страдал от неуверенности в себе, но внезапное осознание того, что от него, по большому счету, скрывали такую сторону уклада жизни в Снежной, обескураживает. Нет, конечно, он догадывался, что обычные люди живут несколько иначе, но ежедневное питание в ресторане отеля, встречи только в самых презентабельных местах, поездки на иномарках и прогулки только в центре городка слишком разительно отличались от того, что он увидел и за время прогулки с Чайльдом, и за несколько минут в местном музее.       — Ты будешь чай с бергамотом или с… бергамотом? — Тарталья усмехается и закидывает в рот курабье из вазочки. — Мда-а, выбор невелик. Зато согреешься. Сколько тебе сахара?       — Мне без сахара, пожалуйста, — отвечает Чжун Ли, огладывая помещение с чрезмерной заинтересованностью. Себе же Чайлд кладет четыре кубика и размешивает, от чего комнатка заполняется постоянным звоном ложки, ударяющейся о стенки стакана.       — Тебе нужно покататься на наших поездах. Там самый вкусный чай из всех, которые я когда-либо пил, — Тарталья ставит стакан перед Чжун Ли и сам плюхается на стул, сразу морщась. Он и забыл, что они тут такие твердые. — Согрелся хоть немного?       Чжун Ли кивает, сжимая стакан все еще ледяными пальцами.       — Я ехал на поезде из столицы. Но чай мне попробовать не довелось, к сожалению. Честно говоря, я почти всю дорогу проспал.       Чайльд смотрит на Чжун Ли и пытается представить его, почему-то, в плацкарте, хотя очевидно, что ехал он в СВ. Вероятно, знай он снежняйский, наверняка не растерялся бы, если бы с ним заговорили о войнах или разделении территорий, но впал бы в ступор, попытайся кто накормить его копченой курицей. Хуже всего, если бы к нему начал лезть кто-то, для кого любая поездка сопряжена с накачиванием себя огненной водой. Еще менее уместно статный Чжун Ли смотрится в антураже старого музея, кое-как выживающего на взносы неравнодушных. Вероятно, одна его водолазка стоит как их месячная выручка без вычета зарплат и оплаты коммунальных услуг.       — Знаешь, — Тарталья делает большой глоток и стучит пальцами по стакану, — ты тоже очень милый.       — Ты сейчас флиртовал со мной? — Чжун Ли делает три небольших глотка чая.       — Ну что, мальчики, вы готовы? — спрашивает Екатерина Петровна, звеня большой связкой ключей в проходе. Тарталья в несколько глотков осушает стакан и подрывается с места.       — Всегда готовы, — отвечает Чайльд, полностью игнорируя вопрос Чжун Ли.       Чжун Ли свой чай оставляет недопитым и следует за обоими, разглядывая Тарталью со спины, пока есть шанс. Растрепанные волосы, чуть кривая осанка, что печально, удлиненный свитер, скрывающий все самое интригующее, ровные крепкие ноги. Чжун Ли ловит себя на мысли, что никогда не занимался сексом с кем-то из Снежной. Чайльд же думает о том, что он очень хочет в туалет после кофе, чая, мороза и стресса. Однако пока не отлучается, а увлеченно рассказывает о том, на какие кружки записалась Тоня и как Тевкр учится в первом классе. Он даже достает телефон, чтобы показать свою любимую фотографию: Тевкр стоит с рюкзаком, едва не перевешивающим его.       — А как Антон? Давно о нем не слышали.       Тарталья поджимает губы, но быстро возвращает на свое лицо беззаботную улыбку.       — Недавно генералом стал. Отец им очень гордится.       — Да, он всегда был очень талантливым юношей.       — Да, всегда, — Тарталья кивает, улыбаясь еще шире. — Я отлучусь на секундочку в комнату для принцесс. Не скучай. Последнее он говорит Чжун Ли. Екатерина Петровна поднимается на второй этаж, с трудом переставляя правую ногу. Чжун ли предлагает свою помощь, но это приводит лишь к тому, что они путаются, не понимая, что хотят друг от друга. Лишь к последним ступенькам Чжун Ли берут под руку и опираются на него. А еще через несколько минут он оказывается в небольшой светлой комнатушке. За большими пластиковыми, явно только поставленными, окнами падают уже огромные хлопья снега. По дороге едет снегоуборочная машина, а рядом бегают дети и обкидываются снежками. На подоконник садится синичка, держащая в клюве ярко-красную ягоду, а с другой стороны висит самодельный скворечник с подвешенным в нем кусочком сала. Все это настолько красиво, что Чжун Ли задерживает дыхание и даже не слышит, когда к нему обращаются. Привлекает его внимание лишь грохот коробки, которую Тарталья ставит на стол.       — Так это все-таки твой прапра-       — Еще одно пра-. Мой прапрапрадед, — отвечает Тарталья и широко зевает. Маленькая стрелка настенных часов близится к единице, а за окном снег красиво переливается в свете фонарей. На столе помимо атрибутики предвестников стоит несколько пакетов из Макдональдса, наполненных мусором. Тарталья, несмотря на то, что дважды поел за себя и за слишком увлеченного Чжун Ли, вновь чувствует подступающий голод, который перебивает лишь страшное желание уснуть прямо сейчас.       — Да. Это, получается, он подорвал Нефритовый Дворец?       — Не, — после его речь становится невнятной из-за громкого зевка.       — Что, прости?       — Не знаю. А что за Дворец?       — Всего-лишь одна из главных исторических потерь Ли Юэ. Бывшая резиденция Цисин.       — Ой, — не слишком искренне произносит Тарталья, в душе испытывая за родственника гордость. За это время он успел притереться к Чжун Ли, чтобы чувствовать себя раскованнее. — Цисин? Это у которых главная вот эта сексапильная блондиночка стервозной наружности?       — Да, госпожа Воля Небес, — Чжун Ли осторожно складывает бумаги в папку и делает очередные заметки для будущих реставраторов, которые Тарталье потом придется тоже перевести. — Моя бывшая супруга.       — Ха? — Тарталья, до этого качающийся на стуле, садится ровно и смотрит на Чжун Ли, глупо улыбаясь. — Мне кажется, тут мои знания лиюэйского меня подводят. Что ты подразумеваешь под словом «супруга»?       — Ну, свадьба, кольца, что-то такое.       — Вау, — Тарталья удивляется настолько, насколько это вообще возможно в его состоянии. Он подпирает голову рукой и сонно смотрит на Чжун Ли. — Почему же вы поругались?       — Почему сразу поругались? — Чжун Ли фотографирует последние листы и убирает все в коробку. — Мы до сих пор неплохо общаемся. Просто в какой-то момент нам стало не о чем разговаривать. Семейная жизнь — всегда работа и всегда рутина, но, когда она состоит только из этого, тогда пора что-то менять. Она нашла отношения, в которых снова расцвела, мне тоже стало проще. Ушли раздумья о том, как все исправить, и напряжение от необходимости постоянно выполнять ритуалы, которые делать не хотелось. На самом деле, чувствуешь себя омерзительно, когда каждый день спрашиваешь, как у человека дела, понимая, что тебе на это совершенно все равно.       — Странно это все, — Тарталья в очередной раз зевает, уже даже не прикрывая рот рукой, — у меня вот родители могут неделю не разговаривать друг с другом, но ничего, живут как-то.       Чжун Ли лишь поджимает губы, но ничего не говорит.       — Блядский хуй! — ругается Чайльд, когда они стоят у двери, ожидая такси. — Кажется, я выронил ключи в том дворе.       Тарталья трет переносицу. Ситуация осложняется тем, что у него разряжен телефон. Приехать к Скарамучче? Нет, он покроет хуями и не впустит. К Люмин? Засмеет. Комнату в отеле тоже не снять. Документы дома, карта в телефоне.       — Останься у меня, — Чжун Ли мог бы даже поиграть бровями, но, отвлекшись от захватившей его темы, он вдруг понял, что чувствует себя ужасно. Тело горит, глаза болят от света, сердце бьется быстро, а ноги едва держат. Его предложение было сказано скорее на автомате.       — Эм, это как-то…       — У меня двухместный номер, разные кровати. Я жил с переводчиком, но ему перестали платить, и он уехал.       Тарталья недолго раздумывает, а потом все-таки соглашается. Оставаться в музее не хочется, а из круглосуточных мест у них только одна Десяточка и несколько небольших магазинчиков на отшибе.       Это действительно могла бы быть очень интересная ночь. Если бы Тарталья хотел спать чуть меньше. Если бы Чжун Ли не чувствовал себя как машина на социальном памятнике «финиш лихача» на въезде в Морепесок. Если бы, в конце концов, в соседнем номере не решил потрахаться кто-то другой, произнося такие обращения и издавая такие звуки, что самое высокое либидо упало бы до уровня апатичной заинтересованности. Впрочем, оба отрубились даже под такой аккомпанемент. И никто не проспал достаточно долго.       Тарталья не сразу понимает, что его будит. Он тянется к заряжающемуся на тумбочке телефону и с трудом разлепляет один глаз. Цифры 6, 3 и 2 не внушают и толики мотивации к тому, чтобы пробудиться окончательно. Тарталья закрывает глаза, планируя вновь погрузиться в сладкий сон, но вдруг осознает, что разбудил его глубокий надсадный кашель, доносящийся из ванной.       Широко зевая, Тарталья кое-как выползает из-под одеяла и шлепает босыми ногами к источнику звука.       — Выглядишь отвратительно, — заключает он, смотря на отражение Чжун Ли. Красный нос, прилипшие к потному лбу пряди, слезящиеся глаза. Взгляд скользит ниже, но мгновенно возвращается на место. Распахнувшийся халат больше не скрывает стройное подтянутое тело. Неожиданно подтянутое. Теперь становится ясно, откуда силы, чтобы с легкостью повалить такого кабана как Тарталья на землю. — Возвращайся в кровать.       — Мне надо в больницу, — Чжун Ли набирает в лодочку из ладони немного холодной воды и умывается. Из-за боли в горле говорить тяжело, а одновременно осипшую и гнусавую речь разобрать очень сложно. Тарталья понимает смысл фразы не сразу, но когда он запоздало осознает, то добродушно усмехается.       — В больницу, хах. Ты вообще поправиться хочешь или как?       — Ну, так врачи…       — Иди в кровать, — говорит Тарталья уже серьезно и за плечо буквально выталкивает Чжун Ли в комнату, а сам захлопывает за собой дверь. — Я сейчас выйду.       «Сейчас» растягивается на двадцать минут, в течение которых Чжун Ли кое-как успевает переодеться. Он как раз, собравшись силами, натягивает второй носок, когда одетый во вчерашнее Тарталья возникает в комнате с полотенцем на голове. Фен сгорел еще при прошлых гостях.       — И куда ты вырядился? Мне как тебя обтирать? — и снова эта серьезность. Серьезность старшего брата с самым высоким иммунитетом в семье, которому столько раз приходилось заботиться о болеющих младших.       — Мне очень плохо, — Чжун Ли шмыгает носом. — Мне нужно в больницу.       Тарталья наклоняется к нему и смотрит в глаза Чжун Ли. Зачем ему все это? Он и сам не знает. Но не бросать же беднягу на произвол отечественной медицины в таком состоянии. Его же не бросили холодной ночью.       — Слушай, у тебя самая обычная простуда, потому что в Снежной в таком не ходят, — он кивает в сторону своеобразной прихожей, где стоит вешалка с тонким пальто. — А в больницах сейчас вирус, от которого умирают. Ты там никому не сдался, тебя уже из приемника отправят сюда же или, что хуже, в какое-нибудь отделение. Можно, конечно, еще пару часов посидеть в поликлинике. Правда, просто подожди меня… м-м, аптеки открываются в восемь. Поспи немного, я вернусь часа через полтора, и мы собьем тебе температуру. Горло сильно болит?       Чжун Ли кивает и падает лицом в подушку.       — Жду, — глухо произносит он, не чувствуя ничего, кроме отчаяния и необходимости повиноваться. Не то, чтобы он доверял Тарталье в вопросах лечения, просто ему было слишком плохо, чтобы этому противиться. Последний раз он болел года три назад, и это было отравление. Шашлычки из морепродуктов, после чего он не переносит даже вид того, что умело когда-то плавать.       Возможно, кто-то был бы обременен тем, что ему приходится ездить по городу в поисках лекарств и на скорую руку готовить дома (ключи были кем-то повешены на ветку дерева рядом с местом позорного проигрыша) диетический суп, но Тарталья, напротив, чувствует себя очень деятельным. Во всяком случае, ему не приходится маяться от безделья, хоть он и был бы очень рад поспать чуть подольше. Скарамучча хищно скалится, когда Чайльд заходит за стаканчиком кофе. Выпитой дома кружки не хватило, чтобы взбодриться.       — Ну, присядешь или не можешь? — тянет он. Слишком много самодовольства, Скарамучча теряет бдительность, и Чайлд утаскивает печеньку.       — Я, вообще-то, только сверху всегда. И ничего не было. Латте с дополнительной порцией эспрессо.       — Слушай, — Скарамучча привычным жестом убирает банки под стойку и начинает готовить. — Ты же, вроде, очень любишь выебываться, что тебе, святые Архонты, наконец-то кто-то дал, а сейчас сидишь, невыспавшийся, но довольный, и говоришь, что ничего не было? Вы же буквально ушли вместе. И он не заперся сюда спозаранку. Хватит заливать.       — Мы сходили в музей, просидели там до ночи, а потом разошлись, — пока Тарталья рассказывает это, опустив некоторые детали, улыбка не сходит с его лица. — А сегодня мы снова встречаемся.       — Сейчас, секунду, — Скарамучча, взбивая молоко, достает из кармана телефон и, нажав несколько кнопок, прикладывает его к уху. — Привет, прости, что так рано. Да, ты права, мне похуй. В общем, ситуация тут экстренная. Чайлд втюрился!       — Я не… это что, Люмин?! — тень ужаса ложится на лицо Тартальи. Перегнувшись через стойку, он пытается выхватить телефон из рук Скарамуччи, едва не опрокидывая кофе. Тот отдает смартфон сам, лишь бы Чайльд перестал распугивать потенциальных клиентов.       — Это все ложь. Мы знакомы меньше суток.       — Идешь на рекорд. Ты жалок как никогда, Тарталья, — Люмин смеется. — На меня ты запал через три дня.       — Да пошла ты.       — Ну, прости, — почти искренне. — Так кто она? Слышала, недавно твоя бывшая одноклассница вышла по УДО. Это не она? Ты же любишь опасных личностей.       — Женя откинулась? Пиздец, — Тарталья изгибает бровь, а потом вспоминает суть разговора. — Скарамучча козел, вот, что я хотел сказать. Я ни на кого не запал. Мы просто сходили в музей и всё.       — Ты? В музей? В наш? Слушай, а когда свадьба? Имя деткам придумал? — почти серьезно.       Тарталья приходит через два часа. Чжун Ли дремлет, а на тумбочке лежит несколько пустых упаковок из-под батончиков мюсли. Чайльд чувствует неприятный укол совести из-за того, что его спор с Люмин с переходом на личности и выяснениями, кто из них бревно, а кто клитор найти не может и последующим перемирием, затянулся на двадцать минут.       — Эй, Чжун Ли, — он ставит на тумбочку суп, купленную булочку и налитый из термоса настой шиповника с вареньем, — нужно покушать.       Чжун Ли, осознав, что от него требуется, хочет отказаться, но нос улавливает аромат куриного бульона и ванилина в булочке. Живот требовательно урчит. Батончики никогда не были приемлемым питанием.       — Я за столом поем, — он кое-как встает с кровати и на слабых ногах доходит до рабочего стола. Тарталья переносит туда еду, а потом открывает окно. Чжун Ли недовольно ежится.       — Холодно же.       — Я закрою через пять минут, нужно немного проветрить.       — Очень вкусный суп, где ты его купил? — спрашивает Чжун Ли, смирившись с морозным воздухом и съев несколько ложек.       — Сам сделал, — самодовольно отвечает Тарталья, и Чжун Ли улыбается своим мыслям.       — Спасибо, — Чжун Ли поднимает на него взгляд. — Правда. И тебе не обязательно сидеть со мной, у тебя же наверняка есть какие-то дела. Я тебе просто незнакомец, не хотелось бы быть обузой.       — Ешь молча.       Так проходит еще четыре дня. Тарталья сам старается не стать обузой. Приносит еду, немного разговаривает с Чжун Ли и уходит. Но каждый раз уход дается все сложнее. С Чжун Ли действительно можно говорить обо всем на свете, и речь тут не о душевных переживаниях, которых они, кстати, пока не касались. Просто кругозор Чжун Ли давал возможность обсудить все от зарождения религии до сексуальной революции, от патриархата до радикального феминизма, от архитектуры древнего востока до последних открытий Исследовательского Института Фонтейна. Тарталья часто оказывался некомпетентным и много слушал, но были и его минуты славы. Чаще, конечно, они касались похабных и не очень шуток, после некоторых из которых Чжун Ли не мог сдержать смех, а после некоторых едва не давал Чайльду подзатыльник. Иногда он все-таки говорил и серьезные вещи. Рассказывал о локальных традициях Снежной, о том, как иностранец видит Ли Юэ, истории о своих предках, о воспоминаниях о Царице не со страниц книг, а из уст в уста. На пятый день, когда Чжун Ли почти окончательно поправляется, они как-то незаметно для себя переходят к невинным сплетням, которые неизменно появляются в любых близких разговорах и не несут в себе ничего плохого, если только вы не выдаете то, что вас очень просили держать в секрете.       — И вот его девушка зарабатывает тем, что составляет гороскопы и гадает на картах Таро, представляешь, — воодушевленно рассказывает Тарталья, сидя на кровати в позе лотоса, которой его научил Чжун Ли.       — Нин Гуан пыталась и этим заработать на первых порах. Правда, она говорила, что через её уста говорит Властелин Камня. Был большой скандал, когда это раскрылось, но в конце концов решили, что если кто-то и должен стоять во главе столицы Предпринимательства, то кто-то с её хваткой.       Чайльд внимательно слушает Чжун Ли и ловит себя на том, что любуется его губами. Он быстро отводит взгляд, но он непременно возвращается туда же, от чего в животе появляются эти мерзкие бабочки. Абсолютное клише, но Тарталья ничего не может с собой поделать. Он складывает руки на столе и пытается сосредоточить взгляд на них, пока в поле зрения не появляются тонкие, даже изящные пальцы Чжун Ли. Он секунду колеблется, прежде чем сжать руку Чайльда. Ненавязчиво, давая понять, что он поймет отказ. Тарталья поднимает взгляд и неловко улыбается, понимая, что краснеет. Аякс, ты жалок.       Он моргает, тупо смотря на их руки, и понятия не имея, что делать. Чжун Ли мягко улыбается, видя эту растерянность, и второй рукой приподнимает лицо Чайлда за подбородок.       — Могу я поцеловать тебя?       Их снова прерывают. Стук в дверь, от которого Тарталья испуганно подскакивает, разъединяя их руки. Сердце колотится бешено. Конечно, можно. Он последние две ночи засыпает с фантазиями об этом. Только вот он не привык, чтобы спрашивали. Девочек, конечно, надо целовать самому. Напористо, потому что они так любят. А мальчик может поцеловать и сам. Быстро, смазано, в темноте закоулка или клуба, чтобы после быстро отсосать в туалете клуба или дать себя трахнуть в маленькой квартире. В его мировоззрении не было места таким вопросам. Целуй, разве ты не видишь, как я этого хочу?       — Наверное, это курьер, — отвечает Тарталья и идет к двери, пока Чжун Ли неловко поправляет рубашку. Он смущен отказом и собственной поспешностью. Чайлд возвращается к нему с пакетами, которые сразу же начинает рвать.       — Не знаю, сколько ты тут еще пробудешь, — он старается не смотреть на Чжун Ли, — поэтому я заказал тебе пуховик, ботинки и мелочи всякие. Представляешь, не нашел ни одного нормального пальто на твои параметры, которое доставляли бы сюда. Поэтому вот.       Тарталья достает серый пуховик чуть ниже колена. Шапка оказывается с помпоном. К счастью, перчатки, ботинки и шарф смотрятся приемлемо. И даже в этом Чжун Ли умудряется выглядеть презентабельно и даже стильно, потому что Тарталья, честно говоря, распаковав заказ, боялся, что он станет похож на тех иностранцев, которые на ближайшем рынке предлагают купить два кроссовка по цене одного и называют тебя самым красивым человеком из всех, когда-либо существовавших на земле. Расизм? Возможно. Но попробуйте доказать это Тарталье. Красный флаг? Нет, вы правда попробуйте, просто никто до вас не пытался.       — Замечательно, — говорит Тарталья, почти копируя позу и интонацию матушки, когда они с сиблингами устраивали показ мод после очередного похода на рынок. Магазины в их жизни случились намного позже, когда рыбный магазин отца наконец-то стал приносить прибыль и постепенно превратился в сеть, а Антону стали платить столько, что он смог обеспечить квартирами всех младших. В Морепеске. Тарталья никогда не просил об этом.       Чжун Ли вертится перед зеркалом, явно не разделяя довольства Тартальи.       — Надевай термобелье и пойдем гулять. Тебе пора проветриться, а то протухнешь тут. Готов поспорить, что ты в жизни не катался на ледянках.       — Что? — для Чжун Ли слишком много незнакомых слов хотя бы из-за того, что Тарталья никогда в жизни не интересовался, как на лиюэйском будет «ледянка» и «термобелье», а потому просто произнес эти слова на родном языке.       С горем пополам, но они все-таки понимают друг друга. Касательно термобелья. А вот про ледянки Тарталья ничего не поясняет, лишь загадочно улыбается, когда Чжун Ли произносит это слово со страшным акцентом. Последние дни Чайльд все чаще вынуждает Чжун Ли произносить слова на снежняйском, умиляясь произношению.       И все-таки что-то между ними становится иначе. Непроизнесенные мысли повисают в воздухе и искрятся, когда они приближаются друг к другу. Оба это чувствуют и оба молчат, не зная, как бы лучше подступиться. На улице становится одновременно проще и тяжелее. Проще, потому что сложно думать о плохом в такой светлой атмосфере, где везде смеются дети и снует радостная молодежь, вернувшаяся домой на карантине. Городок постепенно начинает преображаться к наступающим праздникам. Тяжелее, потому что время от времени они ударяются кистями или соприкасаются плечами, а иногда и вовсе врезаются друг в друга, потому на узких дорожках бывает сложно разминуться с кем-то. И каждый раз Чжун Ли стремится отстраниться, чтобы не быть навязчивым, а Чайльд все ждет прикосновений более смелых или того самого обещанного поцелуя, не решаясь сделать этот шаг самостоятельно, потому что не может понять, почему Чжун Ли не осуществляет задуманное.       Так они доходят до горки. Начинает темнеть, потому что вышли они поздновато. Большую часть детей уже гонят домой, поэтому на горке оказывается не так уж и много людей. Чайльд специально выбирал не самое популярное место. Пусть горка и не была такой крутой, он был уверен, что Чжун Ли будет достаточно и этого. Те самые ледянки он купил в магазине за десять минут до этого.       — И ты предлагаешь мне скатиться с этого? — неуверенно спрашивает Чжун Ли, держа в руках оба стаканчика с глинтвейном, купленных Тартальей. — Ну нет.       — Да!       — Мне же не десять, в самом деле.       — Слушай, не веди себя как дед.       Мимо них пролетает подросток на картонке. Возможно, часть очарования Тартальи состоит в том, что он разговаривает с Чжун Ли так, как не мог себе позволить никто другой. При Чжун Ли никогда не казалось, что он переходит границу. Десятки раз оказывается на грани, но никогда ее не переходит.       — Ладно! — он сдается и протягивает Тарталье его стаканчик. — Но после того, как все уйдут.       — Боишься завизжать как девчонка и опозориться? — посмеиваясь, говорит Чайлд и легко толкает Чжун Ли в бок. Тот делает три небольших глотка и пожимает плечами.       — Почему должно быть стыдно делать что-то как «девчонка»?       — Ну, — Тарталья пожимает плечами и тоже пьет, но так, что его глотки слышно со стороны, — они же слабачки.       — Ты же сам говорил, что ты меня обманул в кофейне, и тебя побеждали после того года. Люмин? Если не ошибаюсь в имени.       — Она исключение.       — Нин Гуан хоть в драке меня не побеждала, но в вопросах аналитики иногда была на несколько шагов впереди.       Чайлд решает не продолжать этот разговор. Быть может позже они вернутся к обсуждению этого вопроса, потому что отчего-то ему хочется выслушать доводы Чжун Ли.       — Жаль, сейчас облачно. Из-за того, что огни тут светят не так ярко, как в больших городах, звезды очень хорошо видно. В столицах нет такого.       — Я часто бывал на раскопках, так что знаю, о чем ты говоришь. Это правда очень красиво. Возможно, если нам доведется встретиться в Ли Юэ, я отвезу тебя в горы посмотреть на звезды там. У меня есть телескоп дома.       Они одновременно выбрасывают свои стаканчики, только Тарталья сначала плюется попавшей в рот гвоздикой. Он старается внять голосу разума и не строить слишком больших надежд, потому как мал шанс, что у них действительно получится, но влюбленное сердце всегда глухо к доводам рассудка. Они стоят тут, в Снежной, возле ледяной горки, а Тарталья уже представляет, как они поднимаются по каменным ступеням с рюкзаками за спинами.       — Мы остались одни, — замечает Тарталья и почти сразу прыгает на ледянку. Его радостные выкрики слышны, кажется, во всем парке. Назвать это лесом мешали лишь несколько тропинок с лавочками и полуразбитый фонтан, который, по словам Чайльда, последний раз работал в его детстве.       Тарталья уже забирается обратно, когда Чжун Ли только неуверенно садится на ледянку. Горка переливается в свете двух фонарей и с этого ракурса выглядит страшнее. Чжун Ли колеблется, но пути назад нет. На его спину опускается рука в перчатке и толкает. Вдогонку в Чжун Ли прилетает снежок.       Лицо обдувает холодным воздухом, а дыхание перехватывает. Кажется, что ветерок через все одежды и кожу пробрался в самые внутренности и сейчас витает между ними. Чжун Ли не издает ни звука, но он в восторге. Однако будет ошибкой посчитать, что выходка Тартальи пройдет безнаказанной. Возвращается он с пятью снежками, прижатыми к груди. Один за одним они летят в Чайльда.       — Эй! — смеясь, Тарталья собирает снег и пытается увернуться. — Это нечестно!       Два ответных снежка летят в Чжун Ли, и они перебрасываются еще пару раз, пока Тарталья не прыгает на Чжун Ли, явно раззадорившись. Он обнимает его со спины и плюхается на ледянку. Они начинают скатываться очень быстро, но в какой-то момент закручиваются и просто вылетают в снег. Чайльд громко хохочет, а Чжун Ли просто лежит на спине и улыбается, пытаясь отдышаться.       — Почему? — неожиданно серьезным голосом спрашивает Тарталья. Он приподнимается на локтях и поворачивает голову к Чжун Ли.       — М-м?       — Почему ты так и не поцеловал меня?       Чжун Ли удивленно моргает, а Тарталья не может перестать любоваться снежинками на его ресницах.       — Ты же не согласился, когда я у тебя спросил.       — Вот идиот, — с усмешкой говорит Чайльд и закусывает губу, а буквально через секунду залезает на Чжун Ли и напористо его целует, сжав щеки ладонями. Ему отвечают почти сразу и обнимают за талию.       Воздуха перестает хватать очень быстро, а губы явно не скажут спасибо за это маленькое негодяйство, но Тарталья ни секунды не жалеет. Улыбаясь, он прижимается лбом ко лбу Чжун Ли, но, быстро вспомнив, что тот только переболел, поднимается и протягивает руку, помогая встать.       — Я тут недалеко живу. Не проводишь меня? — спрашивает Тарталья и поправляет шапку, а руку Чжун Ли не отпускает.       — Надо за этой штукой для катания подняться.       — Пусть детям остается, у меня дома получше есть.       Они выходят на главную дорожку. Там еще встречаются люди, но Тарталья все равно не отпускает Чжун Ли. Пусть городок его и маленький, но даже сюда доходит тенденция совершенно не обращать внимания на других, будучи слишком погруженным в собственный мирок. Лишь однажды Тарталья ощущает на них взгляд, но он скорее любопытный, нежели враждебный. Конечно, мало будет приятного, если кто-то доложит семье, но в сумраке узнать Тарталью не так уж и просто.       — Ты ведь позвал меня, чтобы мы занялись сексом? — спрашивает Чжун Ли после достаточно долгих раздумий. Тарталья явно теряется. Еще одна вещь, которую он не привык обсуждать вслух. Во всяком случае, не называя ее чаепитием или просмотром фильма. Даже трахаться подошло бы лучше, немного дистанцируясь от неловкости.       — М-м… возможно, — неопределенно отвечает Чайльд и переплетает их пальцы.       — Просто тогда нужно зайти за смазкой и презервативами.       Тарталья даже поворачивается к нему.       — Ну, допустим, смазка у меня есть, а второе зачем? Не бойся, я не залечу, — он посмеивается, а Чжун Ли изгибает бровь.       — То есть, ты не боишься подхватить от меня, например, фонтейнскую болезнь?       — А должен?       — Всегда есть шанс, пока мы не обменялись справками.       Тарталья выдерживает паузу слишком долгую для его таланта ляпнуть не подумав.       — Ты боишься, что я больной?       — Ровно настолько же, насколько я не хочу тебя заразить, потому что я давно не проверялся, а плохие ночи бывают у всех.       Тарталья выдерживает еще одну долгую паузу и выдыхает.       — Ладно, — они выходят за пределы парка, и Чайльд жмется к Чжун Ли чуть ближе.       — Тот мой придурок-друг дарил мне на День рождения упаковку презервативов. Идиот пошутил, что это мне на целый год.       — А когда у тебя День рождения?       Тарталья мнется.       — Летом.       — И они запакованы?       — Ты самый настоящий разрушитель настроя! — бурчит Тарталья и даже убирает руки в карманы.       — Мне солгали, когда сказали, что в Снежной нет солнца. Они, видимо, не встречали тебя, — Чжун Ли целует Чайльда в щеку и прижимается губами к шапке в том месте, где она закрывает уши. — Я устрою тебе такой настрой, что ты никогда не забудешь.       Тарталья неловко опускает взгляд не столько от фразы, сколько от того, сколь явно он ощущает, как чужая рука сжимает его ягодицу. Как этот сдержанный мужчина способен быть… таким?       — Я это… — Чайльд мнется и будто бы очень увлеченно ищет в кармане ключ. — Сверху. Обычно. Да.       — Ты уверен? — разговор продолжается уже в прихожей однушки Тартальи. Стоит им закрыть за собой дверь, как Чжун Ли вжимает Чайльда в стену и сквозь слои одежды добирается до шеи, жадно целуя, от чего внизу живота у обоих приятно тянет.       — Да. Нет. Я уже ни в чем не уверен, — Чайльд запрокидывает голову и шумно дышит через рот, когда Чжун Ли чуть продвигается к уху и касается особенно чувствительной зоны, еще и массируя пальцами заднюю часть шеи. Когда только успел перчатки снять?       — Если тебе нужно время, мы можем просто подрочить друг другу сегодня, — говорит Чжун Ли, стягивая с Чайльда верхнюю одежду. — Тебе и готовиться не придется.       — Готовиться? — Тарталья наступает на задники и скидывает ботинки, с не меньшим энтузиазмом расстегивая злосчастный пуховик Чжун Ли.       — Кл…       — Я понял, не продолжай, — перебивает он и целует Чжун Ли в губы, а потом быстро проскальзывает в ванную, закрывая за собой дверь. — Скоро буду.       — Эй! — весело восклицает Чжун Ли и стягивает с себя шарф. — Мне бы тоже в душ сходить.       — Я тут не самыми приятными вещами заниматься собираюсь. Потом зайдешь.       — Тебе помощь не нужна?       Чайльд молчит, а потом даже высовывает голову. Чжун Ли через щель пытается разглядеть обнаженный торс. Знал бы Тарталья, какой выдержки ему стоило не облапать его раньше.       — Ты сейчас серьезно предлагаешь мне помощь с… этой гадостью-пакостью?       Чжун Ли даже перестает вытягивать шею и смотрит Чайльду в глаза.       — Относись к этому проще. Все какают. Намного хуже, если человек этого не делает. Была у меня ситуация…       — Не продолжай, мерзкий тип! — Тарталья захлопывает дверь.       — Странно. Я думал, в небольших городах к этому проще относятся.       — Это мой первый раз. Сделай скидку. Я… немного нервничаю, если честно.       — Ты в ужасе, верно?       — Есть немного.       — У тебя есть еще время. Не забывай, что ты в любой момент можешь отказаться.       — Ага, — слышно, как Тарталья гремит шкафчиками за дверью. — Я разведу ноги, у тебя будет крепко стоять, и я вдруг такой: «Упс, я передумал». Как тебе такое понравится?       Чжун Ли медленно расстегивает рубашку и спускает ее с плеча, открывая начало покрывающей руку татуировки дракона. Он хотел прогуляться по квартире, но разговор оказался важнее.       — Ну, так это и работает. Я хочу, чтобы ты стонал от удовольствия, а не для того, чтобы меня не расстроить.       — Поставь чайник, пожалуйста, — говорит Тарталья, очевидно для того, чтобы спровадить Чжун Ли. Он заходит на относительно просторную кухню и оглядывается. На столе отходы от принесенного сегодня салата. Чжун Ли даже становится немного стыдно, что он подозревал, будто Тарталья готовил не сам. Но слишком уж вкусно все получалось.       Он сгружает всю грязную посуду в раковину и вытирает крошки. Именно в этот момент ему на глаза попадается бутылка вина, закрытая неким подобием пробки из салфетки. И когда Чайльд выходит, он получает важное задание: выпить один бокал. Не больше и не меньше. Поэтому к тому моменту, когда из душа выходит Чжун Ли, он чувствует себя хоть и немного, но все-таки раскованнее.       — Прошу пройти со мной в спальню, милорд, — Чжун Ли протягивает руку в полупоклоне, а Чайлд не может отвести взгляд от его члена.       — В меня это не влезет.       Чжун Ли выпрямляется и вздыхает. Он понимает, что за этим кроется простой страх от неопытности.       — Не такой уж он и большой.       — Ага.       — Посмотри мне в глаза, Тарталья, — просит Чжун Ли и хватает Чайлда за руку, притягивая к себе.       — Ты говорил, что в твоем роду были воины. Не копейщики, случаем?       Чжун Ли не отвечает. Затащив Чайлда в спальню, он толкает его на незаправленную кровать и смотрит сверху вниз.       — Где лубрикант и презервативы?       Наверное, где-то в этот момент Тарталья понимает, что пропал окончательно. Такое сочетание заботы и властности возбуждает сильнее видео с премиум аккаунта. Он приподнимается на локтях и оглядывает комнату, облизывая слегка потрескавшиеся с мороза губы. Слишком ничтожный повод, чтобы отказывать себе в поцелуях.       Чайлд переворачивается на живот и тянется к тумбочке. Тюбик со смазкой стоит прямо на ней, а презервативы оказываются в ящике, заваленные разным хламом. Тарталья даже замечает давно утерянную дисконтную карту.       — Вот, — он вновь переворачивается на спину и выдыхает от того, как резко Чжун Ли нависает над ним.       — Не забывай. Говори сразу, если почувствуешь, что что-то идет не так? — прошептав это, Чжун ли целует грудь Чайльда и гладит его бедро, откровенно наслаждаясь веснушками и родинками, покрывающими его тело. — Я буду нежен с тобой.       Тарталья сглатывает и судорожно выдыхает, слегка отводя бедро в сторону.       — Не нужно… слишком нежно. Я не сахарный.       — Да? — Чжун Ли играет удивление. — А это мы сейчас проверим.       Он сползает ниже и, прикладываясь языком чуть выше лобка, скользит им вверх по белой линии живота, по грудине и останавливается только у яремной вырезки, почти сразу переходя поцелуями на ключицы. Поднимаясь, он причмокивает.       — Правда не сахарный.       — Ты сумасшедший, — Тарталья улыбается, кладет руки на бедра Чжун Ли и сжимает их. — Я тоже хочу тебя попробовать. Он открывает рот и высовывает язык, а Чжун Ли, не сдержавшись, кладет на него два пальца. Чайльд закусывает костяшки и слегка посасывает пальцы, но довольно быстро выпускает их изо рта.       — Может, свет погасим?       Чжун Ли кивает и тянется к выключателю, однако одну лампочку все-таки оставляет.       — Так пойдет?       — Да, смогу видеть тебя. А ты… меня.       — Почему ты так смущаешься? Ты же прекрасно выглядишь, — Чжун Ли сам раздвигает ноги Чайльда и садится между них. Крепкие ладони ложатся на бедра и ведут по ним. Одна рука так и продолжает гладить Тарталью, а второй Чжун Ли обхватывает его полувставший член, аккуратно надрачивая.       — Я хорошо умею драться, прекрасно управляюсь на работе для своих лет, но в сексе я настоящий лузер. У меня была всего одна постоянная девушка, и она не устает говорить, что никогда не кончала со мной. Я не уверен, что… уф… кончили и другие. Еще я не представляю, как можно проглотить член как во всех этих видео, меня тошнить начинает, — Тарталья часто делает паузы, чтобы облизнуть губы или шумно выдохнуть. — А ты мне нравишься. Очень сильно. Мне не хотелось бы тебя разочаровать, но я понимаю, что легко могу облажаться.       — Так, понятно, — Чжун Ли прекращает ласки и тянет Чайлда на себя, вынуждая его сесть. — Давай разбираться по порядку. Во время отношений твоя девушка хоть раз говорила, что она не кончала?       Тарталья мотает головой. Он не знает, куда деть самого себя. Чжун Ли это замечает и берет его за руки. Он не испытывает особого удовольствия, вытаскивая других людей из паутины, в которой они сидят, но ему действительно хочется помочь. Он бы сказал, что Тарталья ему тоже нравится. Это чувство почти такое же сильное, как желание услышать его несдержанные стоны.       — Вот видишь. Это именно то, о чем я тебе говорю. Возможно, если бы она не имитировала, а вы просто поговорили бы, то все получилось бы. А порно вообще переставай смотреть. Нет там ничего полезного. Лучше на меня смотри. В фильмах вон люди и летать умеют, — Чжун Ли тянется за спину Чайлда и берет в руки презервативы. — Драки, работа…       Он надавливает на грудь Тартальи, вынуждая его лечь обратно, а сам быстро вскрывает упаковку.       — Это объединено одной меленькой деталью. Опытом. Я вот после свадьбы так устал и перенервничал, что у меня вообще не встал. А мы тогда были глупые, полтора года дальше петтинга не заходили, грешно, мол, перед Мораксом. Перед тем, который оргии в честь побед устраивал, — Чжун Ли дрочит член Тартальи активнее и, когда он полностью возбуждается, раскатывает по нему презерватив. — Я буду рассказывать тебе, как мне нравится. Будешь спать с другими — они расскажут. Постепенно ты поймешь и то, что больше всего нравится тебе, если позволишь себе просто расслабиться и получать удовольствие.       Чжун Ли двигается назад и опускается, почти сразу проводя широким языком по члену Тартальи. Тонкий латекс не мешает ощущать каждую венку. Чайлд приподнимается на локтях и протяжно стонет не столько от ощущений, сколько от открывающегося вида. Чжун Ли обхватывает губами головку и поднимает на Тарталью уже слегка затуманенный взгляд. Помогая себе рукой, он двигает головой, принимая член наполовину. Его опыта достаточно, чтобы взять полностью, но он решает повременить. Что-то подсказывает, что это не последняя их с Чайлдом встреча, и у него еще будет возможность удивить. Тарталья тянет руку, и Чжун Ли, заметив это, сам кладет ее себе на голову.       — Бездна, — Чайлд пропускает через пальцы жесткие пряди и тихо шипит, пока еще сдерживая стоны. Приподнятая и качающаяся в такт движениям задница Чжун Ли великолепно дополняет движения его головы и периодические томные взгляды на Тарталью. — Давай перейдем к основной части, пока мы еще успеваем.       Чжун Ли поднимается и вытирает уголки губ в абсолютно блядском жесте.       — Понравилось? — самодовольно улыбаясь, он наклоняется и целует Чайлда в губы, а потом просит его лечь на бок и прижать ноги к груди.       Первый палец проскальзывает… легко. Слишком легко.       — Тарталья, солнышко мое, — Чжун Ли проталкивает в него второй палец в латексе, другой рукой нежно поглаживая по веснушчатой спине, — не хочешь мне ничего рассказать?       Чжун Ли обеими руками чувствует, как он напрягается. Двигать пальцами становится почти невозможно.       — Я думал о тебе. Много.       Чжун Ли улыбается и покрывает успокаивающими поцелуями его лопатки.       — В твоих фантазиях я тебя трахал, а ты все равно хотел быть сверху? — тихо и очень мягко спрашивает Чжун Ли и чувствует, что наконец может продолжить растяжку. — Так лучше, на самом деле. Я боялся, что ты не сможешь принять меня сегодня полностью, но так все пройдет проще.       Чайлд прячет лицо в подушку, а Чжун Ли тихо смеется.       — Если тебе станет легче, я тоже на тебя дрочил.       — Правда? Ай!       — Извини. Так хорошо?       — А-ах, — стон глухо тонет в подушке, а Чайльд сжимается вокруг уже трех пальцев.       — Отлично, — Чжун Ли продолжает массировать чувствительную точку, наблюдая за тем, как Тарталья все глубже зарывается в подушку, едва не раздирая ее пальцами. — Да, это правда. И если бы не болезнь, то делал бы это чаще.       Чжун Ли вытаскивает пальцы и этой же рукой отбирает у Чайльда подушку. Тарталья поворачивает голову, и Чжун Ли не может сдержать восхищенного выдоха. Волосы превратились в хаос, лицо покраснело, а в глазах плещется похоть. Тарталья сам тянется к презервативу и надевает его Чжун Ли.       — Я не очень люблю современное искусство, но твои пальцы вокруг моего стояка завораживают, — говоря это, Чжун Ли выдавливает смазку на набухшую головку. — Давай, попроси меня.       — Что?       — Скажи, чего ты хочешь.       — Секса.       — Мастурбация — тоже секс.       — С тобой.       — Это все?       — Хочу… тебя.       — Не понимаю.       — Во мне.       — Что-что?       — Хочу, чтобы ты трахнул мою дырку своим великолепным хером так, чтобы я сидеть завтра не смог, — Тарталья переворачивается на спину и забирает подушку обратно себе. Он водружает ее на лицо и придерживает руками, а ноги широко разводит и чуть сгибает в коленях. Еще одно произведение искусства. Чжун Ли располагается между них и гладит коленки Чайльда.       — Отдай подушку.       — Неа, — голос звучит глухо, почти неслышно.       — Мне нужно положить ее тебе под поясницу.       Чайльд нехотя возвращает подушку. И очень скоро становится понятно, почему именно он не хотел этого делать. На первые толчки Тарталья хмурится, сжимается и все-таки, по настоянию Чжун Ли, просит делать паузы. Но все меняется слишком быстро. Сначала он только сводит брови к переносице и хныкает, но вскоре сдерживать стоны становится невозможно. Они срываются с его губ на каждый толчок и сливаются в протяжные, смешанные с матами на обоих языках.       Он заводит руки за голову и крепко сжимает перекладину на изголовье.       — Ах!.. Мгхм!.. Сильнее! Сильнее! Да! Да! Да! Чжун Ли, твою же мать, Чжун Ли! — он пытается сдержаться, поджимает пальцы на ногах и сжимает перекладину еще сильнее, но Чжун Ли, как только замечает это, совсем немного меняет темп и добавляет ласк: проводит ногтями по животу, сжимает соски, легко давит на яички или трет уздечку. Он не дает Тарталье привыкнуть к одной стимуляции, но и почти не меняет ее, чтобы не сбить темп.       Ближе к концу Тарталья уже даже не пытается сдержаться, да и Чжун Ли начинает гортанно постанывать, запрокидывая голову. Комната заполняется мужскими стонами и громкими пошлыми шлепками. Чайльд тянет руки к Чжун Ли и притягивает его к себе, утягивая в сбивчивый поцелуй, пока ногти оставляют на влажной спине яркие красные полосы.       — Хорошо… А-ах, что у меня… Бездна… Звукоизоляция, — выстанывает Тарталья и интуитивно скрещивает ноги на пояснице Чжун Ли. Угол проникновения меняется, и стимуляция ощущается еще ярче. Он закатывает глаза и скулит от удовольствия, цепляясь за Чжун Ли как за последнее спасение. Чжун Ли же заводит руку между их животами и обхватывает член Тартальи, надрачивая его в такт движениям.       — Я скоро… сейчас, — Тарталья кончает почти с вскриком, выгибается и сжимает в себе Чжун Ли. Его грудь тяжело вздымается, а наполненный спермой презерватив висит на конце члена.       — Это было слишком быстро, прости, — Тарталья снимает презерватив и завязывает его, откидывая куда-то в сторону, а Чжун Ли наклоняется и зацеловывает его лицо.       — Ты такой чувственный.       Чайлд же в это время тянется рукой к стояку Чжун Ли.       — В пизду, — он стягивает презерватив и резко двигает рукой по стволу, земедляясь у головки. — Я хочу, чтобы ты обкончал меня, чертов Чжун Ли.       Тарталья приподнимается и, не замедляя движений рукой, утягивает его в глубокий поцелуй, жадно толкаясь языком в горячий рот, пока вязкая сперма не брызгает на живот и грудь, а Чжун Ли не стонет в его приоткрытые губы.       Тарталья просыпается с неприятным ощущением. И дело не в том, что ночью они занялись сексом еще два раза, и не в том, что после последнего на спинке кровати до сих пор висят галстуки, которыми Тарталья привязывал Чжун Ли, прежде чем оседлать, и не в том, что горло першит от громких стонов и попыток взять член Чжун Ли полностью, и даже не в том, что его назвали за ночь развратной сукой больше десяти раз и еще больше хорошим мальчиком. Засосы и укусы по всему телу тоже были ни при чем. Просто его больше не обнимали как во время засыпания. Тарталью посещает неприятное и очень тревожное подозрение, что Чжун Ли просто ушел. Он приподнимается на локтях и смотрит вниз. Твою же мать. Член снова стоит, и это не тот утренний стояк, который решается походом в туалет и прохладным душем. Чайлд снова возбужден.       — Ничего себе, — раздается со стороны двери. Чжун Ли стоит в одной его огромной футболке и опирается о дверной косяк, немного сонно улыбаясь. Его волосы растрепаны, а тело так же усыпано яркими засосами и следами зубов.       — Я хочу тебя трахнуть. Если бы похоть имела человеческое обличие, это был бы ты с твоей охуенной упругой жопой, — вполне осознанно говорит Тарталья. Иногда произносить вслух свои желания действительно удобно.       — Иди завтракать. Я приготовил рис с овощами, — отвечает Чжун Ли, мило улыбаясь. А уже через пять минут он сидит на кухонном гарнитуре и пытается не смахнуть рукой кофеварку, пока Тарталья в него входит после быстрой подготовки. Да, вчера они разным занимались.       — Селестия! — Чжун Ли хватается за край столешницы и широко раскрывает рот, а Тарталья придерживает его ноги на своих плечах. Стоны Чжун Ли больше похожи на скулёж. Он запрокидывает голову и ударяется головой об шкафчик. Чайльд замедляется и тихо смеется.       — Извини, — он гладит Чжун Ли по голове и внезапно тянет на себя. Чтобы ситуация не повторилась, он прижимает Чжун Ли грудью к столешнице и задирает футболку до середины спины, открывая обзору яркие царапины. Чжун Ли поднимает одну ногу и кладет на столешницу, а Чайльд снова в него входит. Одной рукой придерживая бедро, второй он удерживает запястья Чжун Ли за спиной.       — Ты… хах… вошел во вкус, — Чжун Ли чуть сильнее прогибается в пояснице, пока бедра Тартальи с силой ударяются о его ягодицы.       — Сам виноват. Быть таким невероятным просто незаконно.       Чжун Ли от толчков постоянно скользит по столу, но футболка смягчает трение. Во всех мышцах чувствует усталость, а поставленные в порывах страсти отметины болят. Оба ощущают это, но оба наслаждаются утренней близостью, пока на небольшом деревянном столе рядом остывают две порции риса с овощами.       Тарталья сидит на своей кухне, держа в руках кружку чая, и сверлит взглядом стену. Так и не решившись попросить Чжун Ли остаться с ним еще немного, четыре часа назад Чайльд проводил его на автобус до столицы. Еще через четыре Чжун Ли должен быть в аэропорту, а через час вылететь в Ли Юэ. В дороге связь ужасная, и даже сообщения не доходят до получателя. Совершенно глупые фотографии:

Смотри, какого я кота встретил по дороге. Пушистый такой. Вот, про этот дом я рассказывал тебе вчера Твое место в кофейне пустует Моя квартира тоже, если честно.

      Последнее он печатает и стирает несколько раз, но так и не отправляет. Он жалеет, что так и не признался за эту неделю их вроде как отношений в своей влюбленности, но понимает, что, поверни время вспять, он снова этого не сделал бы, боясь показаться слишком навязчивым или поспешным. Вместо этого он постоянно говорил, что намеревается взять реванш в драке при их следующей встрече, жадно цепляясь за мысль, что она все-таки произойдет. Ему страшно. Он слышал огромное количество историй об отношениях, которые не выдерживали расстояний. И намного меньше тех, в которых что-то получалось. А он даже не решился спросить, в отношениях ли они, хотя Чжун Ли пару раз все-таки упоминал, что они будут созваниваться и списываться как можно чаще. Но что такое чаще для него, занятого человека, который даже во время их посиделок провел несколько лекций и закончил писать главу какой-то исторической книги. В тот день, прогуглив, Чайльд выяснил, что Чжун Ли издал уже четыре труда, не считая огромного количества статей в различных исторических журналах. Восхищение Чжун Ли росло в нем каждый день, но что он может предложить взамен? Деньги? Пожалуй. Но это совсем не то, на чем ему хотелось бы строить отношения.       Тарталья роняет голову на стол, несколько раз несильно бьется лбом о столешницу и берет в руки телефон. Первым делом проверяет, не прочитал ли Чжун Ли его сообщения. Думает, может, стоит их удалить, а потом все-таки собирается позвонить Люмин, но откладывает и это. Он совершенно вымотан для разговора с кем-то.       — Да пошло оно все, — Тарталья идет в свою комнату и достает с верхней полки неразобранный после возвращения из столицы чемодан. И снова кладет его назад, пытаясь обратиться к голосу разума, мол, ты серьезно собрался сейчас лететь в Ли Юэ к человеку, которого знаешь две недели. Да, он невероятно близок к этому.       От созерцания чемодана отвлекает загоревшийся экран телефона. Пересланное сообщение Красивый. Похож на тебя утром. Пересланное сообщение Это там ведунья жила? Пересланное сообщение Придержи его для меня. Я постараюсь приехать к концу декабря. Хочу отметить с тобой твой национальный праздник. И мой День рождения, кстати говоря. Мы на стоянке. Тут так много ёлок. /селфи на фоне тайги/ И я очень хочу в туалет, но боюсь себе отморозить твою любимую часть тела.       Читая, Аякс смеется и ложится на кровать, набирая ответ.