Навечно Ваш Пушкин.

Николая Васильевича Гоголя на протяжении долгого времени мучает дисфория, единственный человек, с которым он был обходителен и чувствовал себя комфортно – это его близкий друг Александр Сергеевич Пушкин. Но и он стал погружаться в атмосферу жизни Гоголя, они вместе сидели над своими произведениями днями напролёт, не отличая уже утро от ночи. Несколькими словами: зависели друг от друга. Но сегодня же, к одному из них пришло осознание, что такой образ жизни лишает их вдохновения и возможности быть счастливыми. Пушкину удалось уговорить Николая Васильевича выйти на свет. — Чудный день, Александр Сергеевич. — Да, Николенька, определённо. Я удивлён, что слышу это от Вас, — Он опустился на траву и сорвал одну небольшую травинку соцветия колос, вставил её меж зубов и поднял глаза на своего собеседника. — Хоть день побудем простыми людьми, падайте рядом. Гоголь в раздумьях пробыл недолго, практически сразу устроился рядом с кудрявым мужчиной на зелёном покрывале природы. — Я так давно не видел солнца свет, что утомляет сейчас мои глаза, — Николай Васильевич зажмурился, невзначай задев локтем плечо Александра Сергеевича. — Прошу простить меня… — Пушкин лишь усмехнулся и осторожно уложил голову друга к себе на колени, что было для обоих (не)понятно. — Хочу поделиться с Вами своим последним стихотворением, что Вы ещё не слыхали, Николенька. Вам удобно? Гоголь лежал спокойно и расслабленно, приоткрыв один глаз, смотрел на голубоглазого сверху. — Вполне, но чувствую себя неловко, — Он приподнял уголки губ и на лице нарисовалась смущенная улыбка, от которой Пушкин был в восторге. Николай Васильевич всегда был отдалённым от людей, сложно было кому-то довериться, никогда не выходил за некие границы, как с ним… Александр Сергеевич лишь восхищался смущением близкого друга… или не совсем друга? — Так, вот… — Голос его был столь спокойным и бархатным. — Медлительно влекутся дни мои, И каждый миг в унылом сердце множит Все горести несчастливой любви И все мечты безумия тревожит. Между этим была небольшая пауза, взгляды поэта и писателя встретились. Гоголь с диковинным интересом внимал слова, льющиеся из уст того. — Но я молчу; не слышен ропот мой; Я слезы лью; мне слезы утешенье; Моя душа, плененная тоской, В них горькое находит наслажденье. О жизни час! лети, не жаль тебя, Исчезни в тьме, пустое привиденье; Мне дорого любви моей мученье — Пускай умру, но пусть умру любя! Кажись все поняли, кому посвятит это Пушкин. На улице нет ни единой живой души, просветы солнца сквозь деревья падали на лицо Александра Сергеевича, а тот вновь глянул на кареглазого, что был поражён написанным. — Это так… Пушкин приложил палец к своим губам, показывая, что ничего говорить не стоит. Аккуратно убрал выбившуюся прядь мужчины за ухо и вздохнул. — Сердечно благодарен Вам за то, что послушали меня, но я не готов сейчас к Вашему ответу. Гоголь растеряно посмотрел на поэта и поднялся с его колен, выдыхая. — Не берите ничего на свой счёт, я без ума от Вас… А сейчас я вынужден удалиться. Пушкин поспешил исчезнуть из поля зрения, а Николай Васильевич остался в недоумении сидеть на траве, где только что ему признались в любви. Вернувшись туда, где они вместе работали, Гоголь ощутил сияж. Час за часом, Александра Сергеевича он там так и не застал. Приблизилась густая ночь, кареглазый забрёл в спальню и обнаружил письмо на краю койки, автор которого был Пушкин. Руки Гоголя затряслись, когда он его раскрывал: «Я пьян, о чёрт, так пьян, что всё смешалось в голове, сумбур! Не вижу красок жизни, всё так туманно. Мне бы видеть Ваше лицо, вновь заглянуть в те глаза, что так влекут, будто тёмная ночь, но тяжко бы мне стало расстаться, Николенька, с Вами. Обещайте, что будете помнить меня, что буду жив в сердце я Вашем, а более мне и не надобно. Навечно Ваш Пушкин.» Что это могло значить? Пальцы драматурга крепко сжимали, вроде обычную бумажку, но теперь для него самую важную. Николая Васильевича всю столь длинную ночь, как тогда казалось, мучила бессонница, но вскоре заснуть получилось, к сожалению! Сон заставил проснуться в холодном поту, его окружала темнота и пустая комната в каковой хотелось бы видеть те самые голубые глаза, которыми он был пленён и с каждым разом всё глубже утопал в той синеве. Дуло револьвера у виска кудрявого, ни шага назад, ни шага вперёд. Он обречён на смерть. Бах! И пуля пронзила смуглую кожу поэта… Оказалось, это вовсе был не дурной сон его возлюбленного. Ушёл не возвратившись, той ночью несправедливость жизни раскрылась. Вести дошедшие утром до Гоголя убили его окончательно. Между ними было столько, что, о Боже… Даже пребывая мёртвым, чувства оставались живы. Только вчера оба были счастливы вместе, но сегодня… Он тогда и не знал, что посвящать ему будет несколько строк, а не всю свою жизнь.