Кто не умеет прощать

      Возражений против изгнания одного из них не возникло. То ли Мерфи и правда всех настолько достал и восстановил против себя, то ли свирепое выражение лица Беллами подавило все возражения на корню. Даже Мбеге не сказал ни слова, он вообще глаз не поднимал с того момента, как они вернулись с обрыва. От костра Мбеге ушел первым, едва стало ясно, что все объявления сделаны, слова сказаны, услышаны и приняты.       Беллами проводил его тяжелым взглядом и почти сразу забыл о нем. Надо было организовать охрану лагеря на ночь и подумать о том, кто и как завтра будет работать, на какой участок кого поставить... и теперь заниматься этим придется самому. Ни Атома, ни Мерфи больше нет, а на кого еще можно положиться, Беллами просто не знал. Кому можно доверять, тот полный болван, а кто умный — тот или не хочет, или не умеет, или смотрит волком, не заслуживающим доверия.       Уже потом, лежа в палатке в гордом одиночестве, он снова и снова прокручивал мысленно события дня. И хотелось больше не вспоминать — проблема решена, надо оставить ее позади, ведь завтра будет новый день, и завтрашние проблемы тоже потребуют сил и внимания, — и не получалось. Потому что львиная доля завтрашних проблем будет следствием решения, которое они с Кларк приняли сегодня. Которое он принял.       Сейчас, в тишине и темноте одиночества, ничто не мешало взглянуть на сделанное со стороны. И первое, что удалось сформулировать, была непонятная, необъяснимая злость на Мбеге и его приятелей. Сперва показалось — потому что они поддакивали ублюдку Мерфи, участвовали в травле Шарлотты, помогли Мерфи довести девчонку до самоубийства... А потом внезапно Беллами понял, что отвращение вызывает то, как послушно они вернулись в лагерь. Как бросили своего лидера, за которым еще час назад следовали совершенно бездумно и самозабвенно, бросили его там, в грязи, крови и одиночестве. Одному в этом лесу не выжить. А у группы таких отморозков были бы шансы. Только вот именно потому, что они отморозки, они и не способны на настоящую преданность. Едва запахло жареным, как они подняли лапки и предали друга.       Беллами перевернулся на другой бок и тут понял, что делает это раз десятый за последние полчаса, так что тряпки, имитирующие постель, намотались ему на ноги и запутались вокруг пояса.       Что ему Мбеге и его компашка? Они не стоят его мыслей. Просто потому, что без Мерфи они ничего из себя не представляют. Они уже сдались, покорились, повиновались Беллами и его авторитету, сильно возросшему за сегодняшний вечер. Авторитету, который он заработал на смерти Шарлотты и предательстве невиновного, в общем-то, человека, который ему доверял. Как и Мбеге, он тоже предал Мерфи. С самого же начала знал, что это не он убийца. Мерфи мог убить Уэллса задолго до роковой ночи, и никто бы слова не сказал тогда. Но он не убил, хотя имел возможность и молчаливое согласие всех, кого бесил канцлеровский ублюдок.       И нож свой Мерфи потерял пару дней назад — тот самый нож, которым махала Кларк во время обвинений. А Шарлотта, выходит, нашла. Что стоило Беллами тогда, в палатке, сказать, что этот нож был на момент убийства уже не у Мерфи? Что стоило вступиться? Впрочем, Кларк бы не поверила. И никто бы не поверил. И Беллами оказался бы рядом с Мерфи. И...       И может, это сработало бы. Он сумел бы всех убедить. Мерфи не повесили бы, он бы не слетел с катушек, Шарлотта не призналась бы — тогда, при всех не призналась бы, и все было бы иначе.       И Беллами не стал бы палачом.       Вот что душило сильнее всего. Черт с ним, с Мбеге, его подлая натура — не вина Беллами. И Шарлотту с обрыва не он сталкивал. И изгнание предложила Кларк, а не он.       Он просто выбил опору из-под ног невиновного человека с петлей на шее, который надеялся на его, Беллами, справедливость. Который сам Беллами ни разу не подводил и не предавал.       И который никогда бы не бросил ни Мбеге, ни самого Беллами, окажись они на его месте изгнанника.       Палачей Беллами ненавидел всей душой, но сейчас с ледяной ясностью понимал, что стал одним из них. Одним из тех, кто выкидывал людей из шлюзов на Ковчеге. Одним из тех, кто посылал детей на верную смерть или от взрыва при посадке, или от радиации снаружи. Стал словно одним из компашки Мбеге, предавших того, кто никогда не предавал их.       И с этим надо было что-то делать. Заодно это может решить и часть завтрашних проблем.       Мысль о завтра стала последней каплей. Беллами сбросил с ног тряпичные путы и поднялся, мимолетом пожалев, что пистолета у него больше нет.              Лес выглядел бескрайним, темным и опасным. Но дорогу к обрыву Беллами хорошо помнил, а земляне и дикие звери его сейчас беспокоили в последнюю очередь. Больше всего волновала темнота, потому что искать в большом темном лесу человека, который умеет скрываться и не хочет, чтобы его нашли — довольно безнадежное дело. Однако он помнил, с какой силой на прощание бил Мерфи, а ведь его и до Беллами лупили всей толпой. Повешение тоже вряд ли придало сил, и наверняка далеко от обрыва тот не ушел. Скорее всего, заполз под какой-нибудь куст и отрубился в ожидании рассвета.       Беллами остановился на том самом месте, где последний раз видел сгорбленный силуэт Мерфи. Сейчас, когда отчаяние от гибели девочки, за которую он нес ответственность, бешеный гнев и ярость больше не душили его, он впервые подумал о том, что Мерфи-то тоже был под его ответственностью. И он не справился. И с самим Мерфи, и с собой. Позволил ярости решать вместо разума и совести... Она и решила.       Оглядываясь по сторонам в поисках возможных путей ухода Мерфи, Беллами поежился. Вечерняя прохлада сменилась ночным холодом, непроглядная темень не позволяла понять даже где тропа, по которой он только что пришел сюда. А еще не вовремя вспомнилось, что Мерфи ненамного старше Октавии. Да, они все тут примерно одного возраста, все дети, и Шарлотта, которую Мерфи вынудил спрыгнуть с обрыва, была еще младше... Но все это никак не оправдывало его самого — несколько часов назад Беллами фактически отправил на смерть ребенка. И еще других убеждал в том, что это правильно. И сам тогда думал, что прав. Снова. За один день он предал и убил Мерфи дважды.       Беллами опустился на корточки и осмотрел землю. В бледном свете луны удалось рассмотреть след чуть левее. И еще. Мерфи явно было тяжело идти, поэтому следы остались четкие, с указанием направления, словно он вспахивал почву носками ботинок, не в силах оторвать ноги от земли.       Он поднялся и двинулся в сторону, куда вел этот усталый, тяжелый след.       Среди деревьев было несколько светлее, чем казалось снаружи, и, несколько раз припадая к земле, Беллами сумел не потерять направление. Пока он шел, совесть окончательно изгрызла его так, что когда след внезапно закончился прямо у ноги, обутой в ковчеговский ботинок, он уже забыл, как бесил его сегодня Мерфи, забыл, как хотел убить его за смерть Шарлотты, забыл и о самой Шарлотте, помнил только, что этого пацана он обязан вернуть в лагерь, как только сможет привести его в чувство.       Он стремительно опустился на землю, чтобы дотянуться до плеча Мерфи, спрятавшегося меж корней большого дерева, так что только ноги наружу и торчали, и вздрогнул, когда в лунном свете, пробившемся сквозь ветви и листву, блеснуло лезвие ножа, направленное прямо ему в глаз.       — Мерфи, — сдавленно вырвалось у Беллами. — Это я.       — Я вижу, — глухо отозвался тот совсем не умирающим голосом и выглянул из своего укрытия. Теперь их лица были рядом, и Беллами видел опасный блеск правого глаза Мерфи — левый заплыл от удара. Видимо, его собственного кулака. — Чего надо?       Разговор начинался как-то не так. Образ одинокого напуганного ребенка отступил, сменившись реальностью — наглый самоуверенный парень, побитый, но не разбитый, не нуждающийся в помощи... и очень злой.       Беллами медленно отодвинулся, чтобы не спровоцировать нападение. К драке на ножах он готов не был. И только отодвинувшись, заметил, как дрожит рука Мерфи с зажатым в ней ножом. В помощи он все-таки нуждался, просто никогда не дал бы это понять, особенно ему и сейчас.       — Я за тобой, — сказал Беллами решительно, протянул руку и перехватил Мерфи за запястье, отчего тот зашипел и пальцы его словно сами разжались, выронив оружие. Беллами сам вздрогнул, понимая, что только приступ острой невыносимой боли мог заставить Мерфи вот так расстаться с ножом в такой ситуации.       — Пусти! — рявкнул тот и попытался вырвать руку, но только выматерился, замерев после первого же движения.       Беллами разжал захват, опасаясь сделать еще больнее, и тихо сказал:       — Прости.       — Иди к черту, — сквозь зубы выплюнул Мерфи, и Беллами должен был бы разозлиться, но вместо этого только вздохнул — и мысленно, и вслух.       — Я бы тоже злился, — сказал он и сел на землю перед деревом. — Имеешь право.       — Да ну?!       — Я пришел за тобой, — повторил Беллами. — Вернись в лагерь. Завтра все будет по-прежнему.       Мерфи некоторое время помолчал, словно растерялся и не мог найти слов, но когда он слова нашел, растерянностью там и не пахло:       — По-прежнему? Это как? Словно меня не вешали ни за что? Словно ты не пнул тот ящик, когда я просил мне поверить? Словно это не ты эту девку к обрыву привел во всех смыслах этого слова, а обвинил меня? Я снова буду у тебя на побегушках, а ты снова меня сдашь при первом удобном случае? Так — «по-прежнему»?       При упоминании Шарлотты в Беллами снова заворочалась злость. Мерфи совсем обнаглел, перекладывать на него вину за смерть девочки? Но разозлиться не получилось, потому что в глубине души Беллами понимал, что тот прав как минимум наполовину. В смерти Шарлотты виноваты все они. И Мерфи, и Беллами, и даже Кларк с Финном. Они все сделали неправильно...       — Спасибо, Блейк, — Мерфи явно выдохся, и голос теперь звучал так, как Беллами и ожидал поначалу: слабо, устало, вымотанно. — Уж лучше дикие земляне, чем вы.       Он приподнялся от корней дерева в попытке встать, и только дыхание, которое то и дело замирало от резких движений, давало понять, как ему больно шевелиться. Беллами невольно закусил губу. Хоть он и привык к виду ссадин и синяков, и жалости ни к кому из этих преступников не испытывал с самого начала, но... Мерфи никогда не давал повода себе сочувствовать, а сейчас не мог сдержаться и не показать, как ему трудно, и это выбивало из равновесия.       Беллами вскочил и прежде, чем Мерфи отшатнулся, подхватил его под руку, помогая встать. Едва тот оказался на ногах, как вывернулся из поддержки, и шагнул в сторону.       — Не старайся, мне твоя помощь не нужна, — снова сквозь зубы бросил он. — Не верю. Тебе просто нужен мальчик для битья, а кандидатов не осталось. Понравилось, да?       — Нет, — честно ответил Беллами, судорожно соображая, что можно сказать и сделать, чтобы Мерфи поверил. — Не понравилось. Но я разозлился. Просто в бешенство впал. Понимаешь...       — Понимаю, Блейк, понимаю. Когда ты в бешенстве, ты соображать вообще перестаешь, я заметил. Ощутил, так сказать, всем телом.       Злой сарказм даже в этом слабом голосе Мерфи бил больно. Но, может, Беллами это заслужил.       — Мне жаль, — с усилием выдавил Беллами. — Прости.       Мерфи хмыкнул и выпрямился так, что, казалось, смотрел теперь сверху вниз, хотя вообще-то Беллами был выше почти на полголовы.       — Прощения в таких случаях на коленях просят, — вдруг жестко сказал он. — Давай. Тогда, может, поверю.       Беллами застыл, понимая, что из этой ситуации только два выхода. Сейчас никакие уговоры не подействуют и никакие слова Мерфи не воспримет. Есть два варианта: плюнуть, развернуться и уйти, оставив все как есть, или...       Мерфи гордый. Не менее гордый и упрямый, чем сам Беллами. И знает, чего будет стоить Беллами то, чего он требует. Сам Мерфи на колени никогда не встал бы по доброй воле. Но ему никогда и не требовалось доказывать, что он сожалеет и просит прощения. А Беллами это сейчас нужно. Чтобы просто суметь жить дальше, не мучаясь виной за роль палача и убийцы.       Мерфи в свое время много дров наломал. Он во многом виноват перед ребятами Сотни. Но он никого не казнил и не предавал, никого не посылал на смерть только потому, что не сумел справиться со своей злостью. И он никогда не был старшим братом, старшим в стае, лидером, ответственным за всех и каждого, и никогда не подводил тех, за кого отвечал... Такой вины, как на Беллами, на нем нет.       Беллами сделал шаг вперед и медленно опустился на колени, не отрывая взгляда от лица Мерфи, нутром чуя, пусть и почти не видя, как расширяется изумленно и без того огромный серый глаз. Правый.       Надо было что-то сказать, хоть повторить «Прости», но язык не ворочался и голос словно пропал. Беллами зажмурился, пытаясь найти слова, но мысли разбегались, как муравьи с тропы.       — Я слушаю, — раздался совсем близко голос Мерфи, и слабости в нем как не бывало. — Ты что-то говорил?       — Пожалуйста, — только и смог выдавить Беллами и открыл глаза, обнаружив лицо Мерфи прямо перед своим.       Чуть неуклюже протянув руку с опухшими пальцами, Мерфи коснулся его подбородка, приподнял лицо и выдохнул почти в самые губы:       — Нет. Мне нечего среди вас делать. Я сам по себе. Я выживу. Но спасибо, что пришел. Увидеть тебя на коленях напоследок — это было восхитительно, хоть ты и не умеешь прощения просить.       Беллами вспыхнул и вскочил на ноги, а Мерфи опустил руку и отступил на пару шагов, двигаясь почти так же стремительно, как и раньше, словно не он только что еле ковырялся в корнях дерева.       — Возвращайся, Блейк. Нечего тебе тут делать.       Он развернулся и бесшумно исчез меж деревьев.              Разбудили Беллами голоса снаружи палатки. Он отрубился поперек постели, как вошел ночью — так упал и заснул моментально, усталость взяла свое и перебила все мрачные мысли. Он сел и растер ладонями лицо. В памяти медленно всплывала прошедшая ночь, все обуревавшие его чувства, все надежды и чувство вины... и все это растворилось в жгучем приступе стыда при воспоминании о том унижении, через которое эта сволочь заставила его пройти только для того, чтобы напоследок вытереть об него ноги.       Больше Беллами не чувствовал тревоги и вины. Этот гад без сердца и совести везде выживет. Такая сволочь неубиваема. Сочувствовать надо не ему, а диким зверям и землянам, которые могут ему встретиться.       И пусть только попробует вернуться. Пусть только приблизится к лагерю. Никакого прощения, даже если он будет на коленях ползать.              Кто не умеет прощать, тот сам не заслуживает прощения.