Дар солнца

Есть у меня интерес большой, Любопытно мне, Что называете вы душой? Слабость, лелея тайком свою в уме! (с) КиШ

Застывший, спеленатый льдом океан сливался с небом, размазывая линию горизонта. Белым заволокло сверху и снизу — бесконечная ослепительная пустыня. Солнце висело низко, за дымкой облаков, рассеянно мерцало в снежных пластах, высвечивало алую черту ледокола и серую нить проломленного льда за ним. Мир казался разбитым надвое. Протяжный гудок взрезал полярную немоту. — Как бы не встрял он там, Глеб Сергеевич, — обеспокоенно раздалось за спиной, — мороз… — Не встрянет, — оборвал Глеб и махнул рукой механикам: — Тягачи подгоните, прожекторы до темноты надо выставить. Суета была непривычной, раздражающей: мельтешение техники и людей, крики и ругань. За недели покоя Глеб успел отвыкнуть от всего этого. Ветер был неожиданно спокоен, и это, несомненно, радовало. В прошлую разгрузку мело так, что ни разглядеть ничего, ни шагу ступить. Загубленного груза тогда было не сосчитать. Долгожданный, по́том и кровью выбитый новенький бульдозер лежал теперь где-то на дне океана. Разгружать судно начали в сумерках — быстро, как могли. До зимы было рукой подать, и мороз набирал обороты: глубоко сковал океан, почти критично. С поздними экспедициями всегда были проблемы. Медик обнаружился на судне, среди грузов, облепленных красными маркировками о хрупкости. Так вышло, Глеб его специально не искал: незачем, на станции насмотрится ещё, полгода зимовать вместе. Сначала Глеб услышал голос — надрывный и обвиняющий, — потом увидел спину в синей куртке. А потом почуял. Его звали Данияр, и вранья в его личном деле было больше, чем льда в Антарктиде. — Проблемы? Данияр вздрогнул и обернулся. Флисовая маска скрывала лицо, оставив только колючий чёрный взгляд. Два пистолетных дула. Теперь Глеб точно знал, что не зря ввязался в эту экспедицию. — Там медикаменты, ампулы, оборудование, а они, — Данияр отвёл взгляд и покосился в сторону грузчиков, — швыряют. Побьют же. — Судно льдом затягивает, а этот о своих пробирках переживает! — рявкнули в ответ. — На полгода станцию без медикаментов оставите! Прозвучало так отчаянно, что Глеб почти поверил. Почти, потому что знал главное правило: никогда не доверять выродкам.

***

Второй раз Данияр попался на глаза уже в корпусе. Он стоял в полутёмном узком коридоре, в окружении сумок и рюкзаков, ждал расселения. Глеб плотно закрыл входную дверь, снял куртку и валенки, стянул балаклаву. Лицо горело от мороза и ледяной испарины. Кожа под бородой зудела. Глеб щёлкнул выключателем и, наконец, смог рассмотреть Данияра. На вид ему было лет восемнадцать, хотя графа о возрасте настаивала на двадцати пяти. Худой, тонкие губы в цвет бледным, будто обмороженным, щекам. Какая Антарктида? Таких в средней полосе зимой на улицу выпускать нельзя — не выживут. А этот медкомиссию в полярники прошёл, да с такими показателями, что хоть в космос отправляй. — Свет экономишь? — спросил Глеб, подходя ближе. — Я... — Данияр переступил с ноги на ногу под пристальным взглядом, неловко подхватил накренившийся рюкзак, — выключатель не нашёл. Я Графов. Мне сказали, в этот корпус. Глеб ощущал его неуверенность, как свою. Но привычного азарта не было, хотелось просто по-тихому прибить его где-нибудь, наплевав на все правила и громкие слова о волшебной реабилитации для всяких выродков. Кабинетным крысам, конечно, виднее. Не им трупы по подвалам искать. — Верно сказали, — отозвался Глеб с плохо скрываемым раздражением. — Глеб Сергеевич, начальник станции. Данияр протянул руку, но Глеб сделал вид, что не заметил. Но рюкзак и сумки всё же подхватил и потащил по лестнице на второй этаж, не оборачиваясь. За спиной тихо заскрипели ступени. — Это центральный корпус, — сухо сказал Глеб, сгружая вещи на пол у нужной двери. На первом этаже — камбуз, на втором — библиотека, комнаты начальника станции, старшего механика и врача. Гальюн общий. Медблок — последняя дверь. Устроишься, отдохнёшь — ко мне в кабинет, расскажу всё подробнее. Ужин, — Глеб глянул на наручные часы, — через час. Вопросы? — Мне бы в душ, — пробормотал Данияр, быстро запуская пятерню в отросшие, грязные волосы. — Всем бы в душ, — хмыкнул Глеб. — Баня раз в десять дней, в остальное время — раковина. Воды дефицит. Привыкай.

***

Ни к какому ужину Данияр не спустился. Глеб другого не ожидал. В камбузе было оживлённо: механики активно обсуждали нового члена экспедиции, не забывая отпускать сальные шуточки. Досталось и гладким щекам, и тощей фигуре, и мелкому росту, и длинным волосам. — Ну девка, ей-богу, — хохотал Игорь Белов, старший механик, — такого и отыметь не грех. Научники веселье не поддержали. Глеб молчал. Знал, сколько силы спрятано в тощем теле, и уж кто кого в конечном счёте отымеет — не сомневался. Но Белова всё же после ужина отвёл в сторону и доходчиво объяснил, почему следует держать язык за зубами. Хуже конфликтов на полярной станции может быть только пожар. Данияр нарисовался в кабинете после ужина. Уверенности он явно где-то хлебнул по дороге: мямлить перестал, взгляд больше не отводил. В движениях его было слишком много выученного, неудобного. Как будто в детстве получал затрещины за неверно выбранную вилку для салата. Он сел на самый край широкого кресла с такой прямой спиной, что у Глеба невольно закололо в позвоночнике. Чистые, смоляные волосы доставали до самых плеч. Не лень же было в рукомойнике под ледяной водой корячиться. — Ты пропустил ужин, — заметил Глеб, раскладывая личное дело по столу. — Я не был голоден. Глеб еле сдержался, но промолчал. Враньё. Уж что-что, а голод выродки испытывали всегда, правда, гречкой от него не избавиться. — Любопытное у тебя личное дело. Отец — доктор медицинских наук, профессор; мать — преподаватель в консерватории. Образование у тебя медицинское. Нейрохирургия, — Глеб поднял взгляд на Данияра: — Так что ты, интеллигент такой, забыл на полярной станции? Медицинская практика? Сомнительно. Здесь только вывихи вправлять, раны шить и спиртовые компрессы на обморожения ставить. В голову тебя пустят разве что зуб вырвать. Так зачем ты здесь? Глеб ждал вранья про полярную романтику, проверку собственных возможностей и прочую чушь, но услышал только невразумительное «я приехал работать». На честное «здесь нет солнца» даже не рассчитывал. — Идём, — Глеб поднялся и кивнул на дверь, — будешь с рабочим местом знакомиться. За медблок краснеть не пришлось, в своё время было оборудовано целых три кабинета: стоматологический, операционный и физиотерапии. Техника была добротной и рабочей. Даже рентген-аппарат имелся. Зимой, как известно, до полярной станции помощи не добраться. Данияр ходил, осматривался, водил кончиками пальцев по операционному столу, полкам с лекарствами, останавливался, вчитывался в этикетки. — Со списанными медикаментами что делать? Глеб молча выдал папку с инструкциями. Открывшийся морозильный контейнер обдал холодом. Красные пластиковые пакеты ровными рядами висели на крючках, чуть покачиваясь. Данияр застыл, нервно проехался языком по нижней губе и отвёл взгляд. Вот и твой ужин, выродок, подумал Глеб зло. …Камерами была напичкана не только комната Данияра, но и коридор с медблоком. Глебу предстояло просматривать записи — и это было омерзительно. Гениальные правительственные планы всегда вызывали большие сомнения. Умники даже на цифровые камеры раскошелились. Поговаривали, что сначала закупили зеркалки и долго удивлялись, почему на плёнках нет никого. Глеб в перемотке смотрел недельную жизнь Данияра, и увиденное напрягало: выродок не спал. Вообще. Даже в тот единственный час, когда солнце всё ещё висело над горизонтом. Расстройство сна на полярных станциях зимой — обычное дело из-за постоянной темени и размытых суток. Но расстройство сна и полное его отсутствие — разные вещи. Терапия имелась, но только для людей. И ещё Данияр не ел. Пластиковые мешки все до единого были в морозильном контейнере в медблоке. Глеб пересчитал. Зато в камбуз он спускался строго по расписанию, старательно впихивал в себя еду, потом тихо поднимался на второй этаж и так же старательно её выблёвывал. Такими темпами он либо впадёт в анабиоз, либо сорвётся и перегрызёт всю экспедицию. Прижать к стенке и выбить из него, что он творит, — значило раскрыть себя, а Глеб здесь исключительно для вынесения вердикта: опасен ли Данияр Графов. Глеб бы и без всяких наблюдений ответил — да, опасен. Рано или поздно рванёт. Это как педофила в детский сад на работу принять. Но кто бы Глеба слушал? «Вы предвзяты, Хельсин, — нудела комиссия по надзору. — Все имеют право жить. Поставим каждого на учёт, изучим, создадим условия для жизни, обеспечим питанием». «В доноры не забудьте записаться», — едко ответил тогда Глеб, громко хлопая дверью. Все ли имеют право жить? У Глеба был однозначный ответ на этот вопрос.

***

Баню ждали всей станцией, как манны небесной. Лёд плавили с самого утра, протапливали парную, распаковывали ящики с холодным пивом. По бокам пивных кружек стекали прозрачные капли воды, звучали байки вперемешку с хохотом, жар парной сменялся жгучим снежным морозом. Тело нежилось в истоме, голова дурнела от хмеля. Вода плескалась на раскалённые камни, горячий пар клубился, заполнял рот и нос, оседал тёплой влагой на коже. До одури пахло берёзовым лесом. Глеб блаженно растянулся на верхней полке и прикрыл глаза, когда кто-то зашёл в парную. — Плесни на камни, — попросил Глеб, не открывая глаз. Камни зашипели, волна жара потекла по телу. — Наверх полезешь? — спросил Глеб. — Я подвинусь. — Нет. Глеб повернул голову. Данияр зачерпнул ещё одну кружку воды и вновь плеснул на камни. Его руки дрожали. Он был болезненно, некрасиво худой: острые дуги рёбер того и гляди продырявят бока. Он забился в самый угол нижней полки, подобрал под себя ноги, часто задышал ртом. Расслабленность как рукой сняло. Глеб отвернулся. От мерзкого чувства жалости затошнило. Белов ввалился в парную, как медведь в берлогу, плюхнулся на нижнюю полку, заставляя Данияра сильнее вжаться в угол. — Что ж ты сбежал? Нам скучно без тебя. — Я вам не клоун, — процедил Данияр. А потом зашипел, как вода на раскалённых камнях. Следом заорал Белов. Глеб скатился с полки и не успел перехватить занесённую руку с кружкой кипятка. — Озверел? — заорал Белов, осев на пол, прижимая ладони к лицу. — Не смей ко мне прикасаться! — Да кому ты нужен, припадочный! Дверь скрипнула. — Вы чего тут? — сунулся в парную научник. — Ничего, — ответил Глеб, отнимая кружку и бросая в чан. — Белов перегрелся. Научник наморщил лоб, оглядел корчащегося на полу Белова, открыл было рот, но тут же захлопнул, напоровшись на злой взгляд начальника станции. Ретировался он быстро. Глеб выволок Белова в моечную и сунул головой в таз с ледяной водой. — Чтоб я тебя рядом с ним не видел, — сказал Глеб, брезгливо осматривая обожжённую кожу. — Никаких потасовок на станции. — Глеб, да я же в шутку, — возмутился Белов и, морщась, ощупал лицо. — И в шутку тоже. Тебе повезло, что кипяток не крутой. Без глаз бы остался. — Борзый, сволочь, — со злобой выплюнул Белов. Глеб толкнул его к выходу: — Иди, остынь. Данияр появился тихо: вышел из парной, упрямо задрав подбородок. Оправдал бы свою фамилию, если бы тощей белой задницей не сверкал. — Не обостряй. — Может, мне ещё и ноги перед ним раздвинуть? — огрызнулся он, окатывая себя с головой водой из ковша. — В камбузе ты больше не ешь, — сказал Глеб после паузы. — График дежурств я сегодня поменяю. Больше Данияр не блевал. Хоть одной проблемой меньше.

***

Солнца больше не было. Случались дни, когда ледяной мир затягивало хмарью, и тогда наступала такая чернь, что чудилось, будто нет ни верха, ни низа. Случались дни, когда воздух был прозрачным, как слеза, и зеленовато-розовые всполохи полярного сияния змеились по небу до самого горизонта. Тогда на улицу высыпали все: бросали дела и пялились в небо с открытыми ртами. Данияр тоже выходил — вставал в стороне, как чужак, высоко задрав голову. Белое лицо его делалось разноцветным. Ни с кем контакта на станции он не нашёл. Вернее, не искал — держался особняком. По-прежнему не ел и не спал, и с каждым днём всё больше походил на сомнамбулу. Но к его работе было не подкопаться: выполнял всё, что требовалось, и даже больше. ...Посеревшее лицо в медицинской маске нависло сверху, две вертикальные морщины врезались в кожу над переносицей. От лидокаина немела челюсть, и вымотавшая за последние дни боль отступала. Глеб не собирался сюда приходить, но обезболивающие перестали действовать ещё вчера. Тогда же начался жар. — Зачем было тянуть? — со вздохом спросил Данияр и аккуратно постучал по зубу: — Чувствуете? Максимально открытый рот сделал из слова «нет» что-то похожее на «э-э». Данияр кивнул и завёл бормашину. Работал он быстро, аккуратно — вся экспедиция нахваливала. Даже Белов перестал к нему цепляться после вправленного вывиха. — Здесь же вода дистиллированная: ни витаминов, ни минералов. Зубы у всех сыплются. Так нельзя, — Данияр стянул маску, открывая заострившееся, нездоровое лицо. — Мышьяк поставил. Пока всё. Парацетамол выпишу. Он, пошатываясь, сел за стол и вырвал лист из блокнота. — А ты неплох, — сказал Глеб, трогая кончиком языка шершавую пломбу, — предыдущий медик только рвать зубы умел. — Я знал, куда еду: стоматологическую практику год проходил. — Ответственный, значит? — хмыкнул Глеб. Данияр промолчал. Протянул исписанный лист, стакан с водой и блистер с таблетками: — Вот. Примите сейчас и дальше по инструкции. Глеб поднялся и сел в кресле — голову тут же повело. Тело противно лихорадило. От прохладной воды стало чуть легче. — Вам лучше лечь и поспать, — Данияр забрал стакан из горячих пальцев и тут же выпустил из ослабевших рук. Брызги стекла со звоном разлетелись по полу. — Это тебе лучше лечь и поспать! — не выдержал Глеб и сполз на колени сгребать осколки. Рядом опустился Данияр. — Ты болен. — Всё нормально. — Врёшь. У тебя бессонница. — Нет. — Это был не вопрос! — рявкнул Глеб и проехался ладонью по осколкам. Кожу обожгло, и алые капли брызнули на пол. Данияр шарахнулся в сторону. Он испуганно смотрел на Глеба, и в его потемневших глазах отражался белый свет стоматологической лампы. Потом он, опомнившись, поднялся, суетно перебрал ящики, достал бинт и перекись. Его язык нервно елозил по зубам, когда он промывал и бинтовал рану. Он должен был сорваться, обязан был — Глеб ждал, сжимая в кармане рукоять кольта, но так и не дождался. Из медблока Глебу хватило сил добраться до собственной комнаты и рухнуть в кровать. Когда жар отступил, он услышал глухие шаги, шорох одежды, скрип ступеней и двери. Тело бунтовало, требовало отдыха и сна, и Глеб проклинал всё на свете, когда путался непослушными ногами в ватных штанах. Холод был зверский — от глубокого дыхания горели лёгкие. Ледяной ветер гудел, сбивал с ног, заметал следы. Россыпь звёзд полыхала на куполе неба ярче солнца, и можно было разглядеть, как далеко по белому насту быстро движутся чёрные тени. Воздух наполнился клёкотом — громким, отчаянным. Глеб сорвался на бег. Ледяная корка затрещала под ногами. Снег на берегу был вытоптан перепончатыми лапами. Данияр валялся на спине, с совершенно шальным выражением лица разглядывал небо. Его рот казался вымазанным красной краской. Он медленно перевёл взгляд на Глеба, потом на дуло кольта. — А я всё думал, за что ты меня ненавидишь, — прохрипел он, рукавом отирая губы. — Я никого не убивал. Никогда. — Выродки-пацифисты мне ещё не попадались. А вот выродки-вруны — каждый первый, — Глеб убрал пистолет. — Поднимайся, минус шестьдесят — околеешь. — Ты был бы рад, да? — И оставить станцию зимой без медика? Наше правительство уверено в вашей пользе. Вот и будешь доказывать. Поднимайся. Данияр перевернулся на бок, с усилием оторвал тело от земли. Красные губы и щёки забелило инеем. Глеб скривился: — У тебя донорским пойлом морозилка забита, а ты пингвинами питаешься. Вкусные хоть? Данияр растянул губы в кривую улыбку, выдал сипло: — Глупо было надеяться, что хоть здесь я смогу жить спокойно. — Глупо, — согласился Глеб. — Выродки, задирающие людей, спокойно не живут. — Я никого! Никогда! Не убивал! — сорвался Данияр в злую истерику. — Ещё успеешь. — А ты будешь ждать, да? Порезанные руки мне в рот пихать? — Ты и без моей помощи справишься. Данияр замолчал. До корпуса они дошли, шатаясь, как пьяные. Глеб первым поднялся по лестнице, без спроса зашёл в чужую комнату. Данияр равнодушно смотрел, как он бесцеремонно выкидывает вещи из узкого шкафа. — Мне кажется, я догадываюсь о причинах твоей бессонницы, — сказал Глеб, отрывая шкаф от стены и горизонтально втискивая его в проход между кроватью и окном. Данияр нервно дёрнул щекой: — Какая забота. — О тебе — никакой. Мне нужен здоровый медик для моих ребят. Залезай. Как раз тебе по размеру. — Глеб грубо ухватил застывшего Данияра за локоть и запихнул в шкаф. — Проспишься — вылезешь, — сказал он, захлопывая дверцы. Из шкафа раздалось сорванное, тяжёлое дыхание, и следом истеричная дробь ударов по стенкам. — Что ещё? — устало спросил Глеб. Челюсть вновь наливалась болью, тело душил жар. Слабость высасывала последние силы. В чёрных глазах плескалась паника. — Какого… — протянул Глеб. — У тебя что, клаустрофобия? Данияр не ответил, только шире в страхе распахнул глаза и с шумом хватанул ртом воздух. — Это грёбаный финиш, — Глеб выволок полуобморочное тело из шкафа и бросил на кровать. — Ты как живёшь в этом мире вообще? Бинты есть? — В столе. Данияр не сопротивлялся, когда Глеб надёжно заматывал его рот и связывал руки. — Это на случай, если ты пацифистом быть передумаешь. Не принимай близко к сердцу, — прошипел он, и, помолчав, добавил: — Если оно у тебя вообще есть. Глеб выключил свет, на ощупь лёг в кровать, притянул к себе Данияра и намертво оплёл его руками и ногами. Саркофаг вышел вполне приличный. …Глеб проснулся от резкого пиликанья будильника. Темнота была плотной, почти осязаемой — пришлось вслепую шарить по тумбе в поисках выключателя. Слабый свет настольной лампы мягко высветил очертания чужой комнаты. Данияр лежал ничком, подтянув под живот связанные руки. Лицо было занавешено чёрной гривой волос. Глеб перевернул его, слабо зашевелившегося, на спину, освободил рот и руки от бинтов и поймал заспанный взгляд. — Лучше? — спросил Глеб, хотя мог и не спрашивать: пусть бледный, но не серый цвет лица и отсутствие синяков под глазами сошли за ответ. — Спасибо, — ровно ответил Данияр, потирая запястья. — О нет, благодарности… — Не нужны, — перебил он. — Ты не для меня. Я запомнил. — Вот и умница, — кивнул Глеб и откинул одеяло. — У меня сейчас завтрак, у тебя — дежурство по камбузу. Он не успел подняться, как на лоб опустилась прохладная ладонь. Если бы это оказалась чья-то другая ладонь, это могло быть даже приятно. — И тебе лучше, — констатировал Данияр. — Как зуб? Глеб сквозь бороду прощупал челюсть, потыкал языком с другой стороны. — Терпимо. — Я рад, — так же ровно донеслось в ответ. ...Вахта выдалась напряжённой: на территории станции разошёлся пласт льда и угробил тягач. Белова еле успели вытащить. Поломанного, но живого. До медблока его дотащили на самодельных носилках, сгрузили в операционную. Одежду пришлось разрезать. Глеб в первый раз слышал, как всегда тихий Данияр орёт. И ещё в первый раз молился, чтобы тот не сорвался. От тяжёлого металлического духа мутило. Им провонял весь медблок, но Данияр кропотливо работал: шил раны, вправлял перелом, накладывал гипс, ставил капельницу. Глеб и ещё пара стойких ребят выполняли его чёткие команды: держать, принести, унести, перевернуть, не материться, не дышать. Счётчик времени давно сбился, секунды теперь измерялись писком монитора. Позже, в курилке, все сошлись во мнении, что на край света теперь только с Графовым. Знали бы вы, думал Глеб, если бы вы только знали… Уснуть не получалось: стресс, чудовищная усталость, вернувшаяся боль в челюсти и, кажется, снова повысившаяся температура взорвали нервную систему. Жалкая таблетка парацетамола оказалась как мёртвому припарка. Глеб включил трансляцию с камер. Данияр поспешно одевался. На стук дверь открылась не сразу. Словно за ней кто-то раздумывал — пускать? нет? — Далеко собрался? — спросил Глеб, без спроса заходя в комнату. Данияр утомлённо привалился плечом к косяку: — Далеко. Извини, я не готов к твоим выпадам. Давай в другой раз. Глеб, напрочь проигнорировав его реплику, грузно повалился на кровать. — Ты в курсе, — сказал он, откидываясь на спину, — что с таким питанием ты долго не протянешь? — До конца экспедиции продержусь, так что тебе не о чем беспокоиться. — Воспринимай это спортивным интересом. Для вас даже госпрограмма сделана, доноры-добровольцы нашлись. Не так, наверное, вкусно, как прямая поставка, но лучше того, чем питаешься ты. — От добровольного донорства я не отказываюсь. — Данияр с усилием потёр лицо ладонями. — Слушай, у меня действительно нет сил. Совсем. — То есть если бы пара донорских пакетов была подписана «лично Данияру Графову», ты бы не стал ломаться? — Если я отвечу «да», ты уйдёшь? Глеб вглядывался в его измученное, посеревшее лицо и решал для себя дилемму: благо он собрался делать или глупость. Выбор наименьшего зла его порядком доконал за эту жизнь. Глеб, наконец, поднялся, и без особых церемоний запер Данияра в комнате, а сам ушёл в медблок. Белов спал в операционной, пришлось аккуратно пробираться мимо него, чтобы не потревожить. В третьем по счёту ящике обнаружилась связка катетеров. Глеб вытянул один, подумав, прихватил ещё пузырёк со спиртом, моток ваты и жгут. Попавшийся под ноги стул противно скрипнул ножками по полу — Белов чуть заворочался, но не проснулся. Тревога в глазах Данияра сменилась самым настоящим животным ужасом, когда Глеб перетянул жгутом своё плечо, плеснул на сгиб локтя спирта и приставил иглу к вене. — Не смей! — выкрикнул он и ломанулся к двери. — Тихо, тихо, — Глеб догнал его в один прыжок и пихнул на кровать. — Всё добровольно, как ты хотел. Могу письменное согласие дать. — Зачем? — Данияра трясло, словно голого на мороз вытолкнули. Он пополз по кровати, зажимая нос рукой. Как будто это могло ему помочь. — Затем, что мы не на курорте. Сегодня Белов с открытыми ранами, завтра — ещё кто-то. Сорвёшься — вся станция сдохнет. А не сорвёшься — так сам сдохнешь. Игла мягко вошла под кожу, точно нашла вену, и по длинной трубке катетера поползла бордовая змейка. — Нет, — вышло ломко, как хруст первого льда под подошвой. — Я разрешаю, — улыбнулся Глеб и оборвал сопротивление, ткнув дулом кольта ровно в вертикальную морщинку между бровей. Алая капля собралась на срезе трубки, сорвалась и растеклась кляксой по белой простыне. Тёмные глаза почернели — зрачок залил радужку; рот приоткрылся, и по влажным, острым зубам быстро прошёлся язык. В этом было что-то отвратительное и завораживающее. Глеб смотрел и не мог заставить себя отвести взгляд. И не был уверен, что хочет. Красная влага стекала по бледным губам и подбородку, капала на одежду, скатывалась и впитывалась, оставляя длинные бордовые полосы на белой футболке. Глеба вело и шатало, чёрные пятна цвели перед глазами, в ногах немело, в животе пекло́ и леденело. Он вдруг почувствовал силу, спрятанную в тощем теле — чудовищную, распинающую. Всё вдруг стало ненастоящим и неважным. Остался только этот дьявольский изголодавшийся взгляд и бешеная, захлёбывающаяся пульсация в собственных висках. Потом не осталось и их. ...Щеке стало горячо и больно. Потом ещё и ещё раз. Глеб открыл глаза — в нечётком фокусе было лицо. И это было очень злое лицо. — У тебя щёки порозовели, — Глеб попытался дотянуться до гладкой кожи, но ему не дали: в руки сунули тёплую кружку. — Пей. И убирайся. Чай больше походил на сладкую жижу, но с каждым глотком реальность возвращалась: тело ныло от слабости, спина — от твёрдого пола, сгиб локтя — от тугого бинта. — А ты силён, — прохрипел Глеб и попытался соскрести себя с пола. Получилось со второго раза. Мягкий матрас прогнулся под коленями — чужая кровать казалась лучше собственной. — Ложись. Будем спать. — Убирайся! — простонал Данияр и обессиленно упал рядом, потянулся руками к горячему телу, как наркоман в ломке за дозой. От его близости лихорадка отступала. — Себя не перебороть, верно? — хмыкнул Глеб. — Ты понятия обо мне не имеешь, — глухо раздалось в ответ. — Считаешь себя мучеником? Родился с золотой ложкой в заднице, но жизнь обломала? Не переживай, папаша тебе достойную вечную жизнь обеспечит. Уже целый дворец под землёй отгрохал и документы тебе оформляет. Вернёшься — будешь и неприкосновенен, и с донорским благословением. До первого прокола, конечно. — Я не вернусь, — после паузы жёстко сказал Данияр. — И где ж ты жить собрался? На Северный полюс переберёшься? — Там, где такие, как ты, меня не найдут. — В деревню, в глушь, в Саратов? — расхохотался Глеб. — Ну-ну. …Проснулся Глеб до звона будильника с расплывчатыми воспоминаниями о мутном сне. Кажется, там был его дом, и широкая опушка леса, и рябая река в излучинах. Данияр спал, задевая лбом его бороду. Из чуть приоткрытого рта вырывалось неровное дыхание и жгло ключицу, разливая по телу душное, голодное, неправильное чувство. Глеб отстранился и, не совсем понимая, что делает, обвёл пальцами край острых зубов, потом провёл по нижней губе. От жуткого желания снова увидеть этот рот в красных потёках он еле сдержался, чтобы не заорать. Он аккуратно перекатился по кровати и сел. Кольт валялся на полу, и Глеб долгую минуту рассматривал его, потом перевёл взгляд на спящего Данияра и никак не мог понять, как он позволил всему этому случиться. Надо было убираться отсюда и больше никогда не возвращаться. Завтрак стоял поперёк горла, разговоры в камбузе не клеились, и Глеб сбежал в свой кабинет. Он слонялся от стены к стене, потом завис у стола и хватался то за бумаги, то за ручки, то за книги. Двигал их по столешнице, раскладывал в ему одному понятном порядке. Наконец, он остановился и включил монитор, и, ненавидя себя, развернул окно с камерами, увеличил изображение той, что висела под потолком проклятой комнаты. В кадр попадали часть кровати, письменный стол и Данияр, мечущийся по комнате, как зверь по клетке. Под его ногами путались разбросанные вещи, книги, опрокинутый стул. Он запнулся, приложился коленом об угол кровати и зашипел сквозь стиснутые зубы, потом, обессилев, рухнул спиной на матрас. Он тяжело дышал, почти задыхался — грудь ходила ходуном. Футболка поползла вверх, оголяя впалый живот, и полетела на пол. За ней — штаны. Глеб замер перед монитором в жарком, жадном предвкушении, потому что там, по ту сторону экрана, бледные руки елозили по тощему телу, задевали соски, выкручивали их до малинового цвета, спускались ниже, к резинке трусов, под неё... Данияр выгнулся и застонал — бесстыдно, почти захлёбываясь. Глеб застонал вместе с ним, до боли стискивая зубами ладонь, чтобы не заорать. В паху горело, член больно упёрся в ширинку. Надо было к чёртовой матери выключить видео, чтобы не видеть, как Данияр проводит пальцем по нижней губе, точно как Глеб сегодня утром, как бёдра толкаются в руку — быстро, размашисто — и как сперма брызжет на грудь и живот. В чужом сорванном дыхании Глеб расслышал собственное имя. Рука потянулась к ширинке. Оргазм накрыл быстро, за пару движений.

***

Глеб запил. Отрабатывал вахту, запирался в комнате и валялся в пьяном отупении. Это была его первая полностью проваленная работа. Заниматься самокопанием и искать причины было без толку — ни одна из них не могла вернуть ему профпригодность. Сон теперь всегда был рваным, поверхностным; еда не лезла в глотку, мысли — в голову. Время потеряло правильную хронологию. Смешивались лица, боль в челюсти и обмороженных щеках, вахты, водка, бессонница, тошнота. Редкий тёмный взгляд был точкой отсчёта между всем этим хаосом. Как-то под дверь кабинета попала записка с двумя словами: «Долечи зуб». Глеб выкинул её, потом схватил плоскогубцы, открыл рот и рванул со всей силы. И рухнул на пол от болевого шока. Провалялся в дурном сне часа два, потом, очнувшись, долго разглядывал потолок и ощущал себя самым последним идиотом. Путь до нужной двери вышел бесконечным. Данияр стоял на пороге — бледный и прямой. Он молчал. Глеб молчал тоже — вглядывался в лицо напротив и не знал, что сказать. Оба не знали. Дверь скрипнула, и Глебу показалось, что она сейчас захлопнется, но он прогадал: Данияр распахнул её шире и сделал шаг в сторону. Глеб переступил порог. Узкая ладонь тронула бороду, чуть надавила — Глеб сморщился. — Ты всё-таки идиот, — вздохнул Данияр. — Жди здесь. Он вернулся быстро, с пакетом звенящих инструментов, уложил Глеба на кровать, заставил широко открыть рот. Тихо ругался сквозь зубы, но Глеб не разбирал слов. Чувствовал только тёплое дыхание на шее и осторожное касание пальцев. Резкая боль от укола стала почти наслаждением. Когда Данияр закончил, Глеб не дал ему отстраниться — мягко удержал за плечи. — Что будет потом? — тихо спросил Данияр. Он не отстранялся и не приближался — завис ровно посередине между «да» и «нет». — Оформлю официальное разрешение на донорство. Для тебя. Сейчас справимся без него. — Тебе сейчас нельзя. — Это тебе сейчас нельзя. Ты себя в зеркало вообще виде… — Глеб осёкся и улыбнулся: — Ах, да. Данияр не ответил на улыбку. В его глазах колыхнулась чернота. Глеба повело, как когда-то, в другой жизни. Но мысли не путались — всё было предельно реально. От резкого, душного возбуждения можно было задохнуться. Он лежал на кровати, будто распятый, и с жадностью наблюдал за каждым чужим движением и взглядом. Опять два пистолетных дула. Чуть подрагивающие пальцы требовательно легли на губы, заставляя их приоткрыться. Во рту сделалось приторно сладко. — Это шоколад. Так будет проще восстановиться. — Врёшь, — рассмеялся Глеб, — ты просто любишь сладкое. Данияр неопределённо дёрнул плечом, низко склонился, почти касаясь носом носа, и чудовищная сила наконец вырвалась: пригвоздила, обездвижила, подчинила. Одежда затрещала, разошлась, оголяя тело — стало проще дышать. В голове мутнело от смеси резких вспышек боли и мучительного, голодного движения языка. Острые зубы вспарывали кожу, губы собирали алую влагу, заживляли, распаляли. От шеи ниже, к груди, к животу. Тело горело в боли и возбуждении. В паху тянуло, и когда прохладная ладонь провела по члену — Глеб застонал в голос. Было мало, дьявольски мало. Хотелось толкнуться в горячую глотку, хотелось почувствовать чужую бешеную силу в себе, хотелось уже что-нибудь, чтобы отпустило. Данияр всё это знал. Не мог не знать. Но доводил до предела, отступал, начинал снова — и так до бесконечности, до треснувшей реальности. От вторжения пальцев хотелось стонать на весь корпус. Глеб вскидывал бёдра, насаживался, зло шептал: «Ну давай же!». Данияр навис сверху, глаза в глаза. По его лицу было размазано алое. Лоб, щёки, губы, подбородок — Глеб вылизывал их, выглаживал языком и не мог остановиться. Данияр улыбался. Он двигался хаотично, глубоко, почти на грани возможностей. И целовал быстро и жадно. …Давящая сила закончилась — и мир расцвёл. Сначала всё залило красками — яркими, сочными, — такой красивой реальность ещё никогда не была. Глеб смотрел в потолок и не мог насмотреться. Потом мир восторженно зазвучал, и его можно было слушать вечность. — Ты весь зарос, — сказал Данияр. — Похож на медведя. — Тебе не нравится? — Нравится. В густую бороду мягко зарылись длинные пальцы. — Ты знал, что твоё имя означает «Дар солнца»? — помолчав, спросил Глеб. — Удивлён, что ты это знаешь. — В словаре посмотрел. Губам сделалось горячо. Язык влажно проехался по ним, зубы прихватили кожу, сдавили. По телу потекло вязким жаром. Данияр остановился, когда Глеб был готов задохнуться от закончившегося воздуха. — У меня есть дом. Там нас никто не найдёт, — отдышавшись, сказал Глеб. — Думаешь, у нас есть шанс? — Мы рискнём.