были твои губы сладкими, как вино

"Коллектив", в который Волкова самовольно переводится после распада своей прошлой команды (расстрела, если уж быть точнее), ожидаемо, не встречает ее с почестями и фанфарами. Обгоревшие по н-ному разу, потные и вонючие мужики, заебанные палящим солнцем, не привлекают ее внимания, точно как и тот двухметровый амбал, вдвое большее ее самой, пока — Ольга не знает, что им руководило — он не решает максимально эксцентрично выделиться, пресекая личное пространство и подходя вплотную сзади, обдавая уши горячим дыханием под озвученный вслух подкат, дешевле которого только чебуреки у питерского вокзала. Ольга не знает, что было у него в голове, но точно знает, что теперь этой частью тела он думать не сможет еще долго, даже если когда-то пытался. Она вправляет ему обратно вывернутую руку, и на этом ее знакомство с чепушилой чешуйчатым — Дракон, Вадик для своих — заканчивается. Что касается Джессики — Джессика... странная. Эдакое кажущееся отражение кажущейся луны. Ольга подмечает это случайно, когда Родригез, не отличавшаяся эмпатией в принципе к людям и симпатией конкретно к Волковой, заходит в больничку к ней, лежащей с ножевым, и начинает трындеть без умолку, положив щеку на руку, руку на стул, а откуда она стул притащила — уже и черт не ведает, в ее голове дьяволята у костра с вилами пляшут. У Волковой в руках лежит наспех открытая на первой попавшейся странице вадимовская книга (закладка случайно выпала, поэтому есть высокая вероятность, что как только она из палаты выйдет, обратно в нее войдет, получив порцию пиздюлей от Дракона. Джесс...странная. Волкова вроде (ключевое слово) и дает от ворот поворот, но та к ней свои красивые смуглые пальцы тянет, по скуле проводит, цепляя Ольгу указательным и средним за подбородок. У нее красивая улыбка, которую она обычно прячет под оскал, как это привык делать Вадим, красивые глаза, цвета сохранившего все краски жизни янтаря, красивые-красивые и, похоже, пьяные, видать, улов на барской кухне удался на славу. Робин Крузо 2: воруем — приватизируем, дорогая, приватизируем — бухло у богатых и распиваем его среди бедных. — В последний раз, когда я так надиралась, я переспала с Вадимом. Восхитительно, спасибо за информацию, можно подумать, она не догадывалась, что они не в морской бой играли позавчера ночью на соседней же, блять, койке. — И когда это было? Ольга спрашивает из какой-то вежливости, нежели из интереса, смотря с дежурной полуулыбкой куда-то сквозь девушку и чуть приподняв бровь, лишь бы не возвращаться к насмехающейся над ней тишине. — Во вторник. Родригез забавная, и чем больше пьет, тем забавнее — а учитывая, что всю бутылку она уговорила практически в одиночку, то так и сидеть ей, забавной, созерцать вечно хмурое Ольгино лицо. Она просит звать себя "Джесси", кажется, на манер английского sweetie и это застревает где-то на кончике языка, приторно покачиваясь: эта ваша "Джесси" сегодня утром голыми руками свернула шеи четверых. Джесси — это не про привычку, это не про любовь. Это про южный порыв воздуха, окутывающий Волкову и обвивающий чем-то отдаленно похожим на тепло. Она знает себе цену, самоуверенна и чертовски красива в лучах утреннего солнца, играющего на ее веснушчатом лице; в эстетику Олиного промозглого Петербурга, скрипучей детдомовских койки и вечно холодных рук она (не) вписывается, словно цветная клякса на черно-белой картинке. Старается не задавать лишних вопросов, чтобы не получать тех ответов, которые она явно не хотела знать. Родригез усаживается к ней на кухонный гарнитур, закинув ногу на ногу, когда Ольга потом и кровью выдирает себе свободное время и место на базе, под несколько удивленных пар глаз, обладатели которые стараются тут же ретироваться. Джесс, кажется, совершенно поебать: она требует к себе внимания, притягивая Волкову к себе и осыпая ее бледную шею кривой дорожкой влажных поцелуев. — И тебя даже не смущает, что у меня есть любимый человек на родине? Вопрос риторический. Южанка проживает за свободный день эмоций больше, чем Волкова за несколько лет, и разменивать это на косвенно влияющих на источник ее эмоций не собирается. Родригез шепчет ей невнятно что-то о том, как же красивы ее глаза/губы/груди, пока Оля неторопливо, будто бы она и вовсе здесь для красоты сидит, стягивает со своей тугой косы резинку, надевая на запястье; усмешка по лицу ползет, Волкова глаза закатывает — она-то так отчетливо как никто другой слышала, как Джесси и про член Дракона то же вкрадчиво, как змеюка, нашептывала ему пару дней назад. — Ага, — ехидно кивает уходящий Дракон, заржав себе под нос, — дал обет безбрачия и укрылся паранджой? Поварешкина, ты, чертовка, что людей хорошо отбиваешь, что мясо. Ольга не отвлекается на источник шума в помещении — списывает на овуляцию умоляющее выбраться наружу возбуждение. Так-то у нее и Сергей в Питере, и какой-то назойливый однокашник (жирным шрифтом: бывший однокашник), которому она по ошибке номер свой дала, и Вадим широкоплечий. Джесс, играясь губами с соском Волковой и перекатывая его меж зубов, выпутывается из яркой летней блузки, демонстрируя Олиному взору черный кружевной лиф, который Волкова, поддавшись внезапному порыву, оттягивает зубами за бретельку, спуская на плечо. Джесс вызывающе смеется, облизывая нижнюю губу, а ольга выдыхает ей в лицо клуб сигаретного дыма, втягивая в развязный поцелуй на фоне недовольного Вада, у которого в отряде две ахуенные девушки, — на самом деле их всего две, но это так, ненужные детали — и те мутят с друг с другом. Родригез зовет ее "волчонком" и Ольга с навязанным себе чувством уюта тыкается ей в шею, путаясь в ее кудрявых угольно-черных волосах, норовящих остаться в у нее в носу, во рту и на одежде. И даже когда Ольге в аэропорту перед вылетом в Доминикану приходит короткое смс с емким "мне нужна твоя помощь" и она как умалишенная сбегает с рейса, странной все равно остается Джесс.