my home.

Профессор объявляет об окончании лекции и отпускает их. Чонин встаёт и собирает свои вещи, намеренно не встречаясь ни с кем взглядом, особенно с ней — своей одногруппницей, той, с милой короткой прической до плеч. Мягкий и тоскующий взгляд, который отталкивает его. Он ненавидит то, что должно произойти. Он просто хочет вернуться домой. Почему. Просто почему. Она подходит ближе. — Оппа, можно тебя на минутку? Ему нужно использовать эту возможность, чтобы прояснить ситуацию. Одну вещь, собственно, — то, что ему это неинтересно. Ничего личного, дело не в том, что он что-то имеет против неё. Он просто не ответит на её чувства, он вообще никому не ответит. — Потому что мое сердце уже принадлежит другому человеку, — заявляет он. Они на заднем дворе колледжа. Голубое небо с белыми пушистыми облаками — ложь, здесь довольно прохладно, признак наступающего осеннего холода. Она теребит рукав своего пальто, рассеянно кивая. Он чувствует, что она на многое не надеялась, но, конечно, всё равно разочарована. — Я понимаю, — говорит она. — Я ценю твою честность, Чонин-оппа. И желаю удачи, — она грустно улыбается. — Тому человеку повезло с тобой. Впервые он улыбнулся. Это маленькая, почти незаметная улыбка, но искренняя. Щекочущее тепло разливается по всему его телу, от низа живота до самых легких. — Да, — он кивает с медленным и сладким выдохом. — Мне тоже повезло.

***

Он заходит домой, вдыхает аромат специй и соусов, слышит шкворчание на сковородке — и довольная широкая улыбка трогает его губы. Сняв обувь, он проходит на кухню, и вот он здесь. Его папа. Чан стоит к нему спиной, судя по всему, готовит ужин. Футболка без рукавов, домашние шорты. Если это приглашение, то Чонин готов его принять. Всегда готов. Он подходит ближе, кладя ладони на папину талию и прижимается к спине. Его горячий рот слегка касается сухой нежной кожи на шее Чана. — Что делаешь? — спокойно спрашивает он. — Хм, кое-что простое из интернета. Выглядело забавно, так что я решил попробовать, — отвечает Чан, его внимание остается прикованным к сковородке. Но его сердцебиение немного ускорилось, и мурашки, появившиеся в тот момент, когда Чонин подошёл ближе, всё ещё покрывали кожу, как будто они накатывали волнами. Реакция его папы такая милая, всё на виду. Он уже опьянен этим, ему даже не нужно ставить вино на стол, как они иногда делают. Но это не значит, что этого не произойдёт. «Не слишком ли это вино крепкое для тебя?» попытался спросить его Чан несколько месяцев назад, когда они ужинали, прямо как сегодня. Вместо ответа Чонин уставился на него в ответ, полуулыбка не доходит до его глаз. Не разрывая контакта, он наливает себе ещё немного. Он знает, что Чан не имел в виду ничего серьёзного, спрашивая это, «предупреждение» лишь слабая попытка показать, кто здесь родитель. Чан отводит взгляд, признавая поражение. Он любит его, правда любит. — Ужин скоро будет готов, — говорит отец. — Достань тарелки. — Которые? — Обычные? — он звучит неуверенно. — Где они? — Там же, где и всегда, — Чан слегка хмурится и поворачивается. — В шкафу… Чонин ладонью ловит его лицо и целует. Язык вторгается между пухлых губ, проталкивается дальше, сталкивается с другим языком. Он прижимается к губам Чана, влажно целуясь, показывая весь свой голод, который не может утолить ни один ужин. Он кладет пальцы на отцовские челюсть и шею. Сонная артерия тепло пульсирует под его прикосновением, перекачивая кровь. Их общую кровь. Он заставляет себя отстраниться. Сначала ужин, потом десерт. — Тарелки, — хрипло шепчет он. Боже, что Чан делает с ним, и это был всего лишь один поцелуй. — Понял. Он отходит и идет к шкафу. Боковым зрением он замечает, что отец облизывает губы, а Чонин улыбается. Ужин проходит без происшествий, он уже в домашней одежде, и они просто разговаривают о том, как прошёл их день. Поскольку это только первый день отпуска Чана, ему всё ещё нужно было выполнить несколько небольших рабочих дел, но в конце концов он успел приготовить ужин вовремя. Чонин очень благодарен, но он не хочет, чтобы папа слишком много работал, в конце концов, это отпуск. Держаться подальше от работы — почти невозможный подвиг для такого трудоголика, как Чан, но Чонин сделает все возможное, чтобы помочь ему. Может быть, им стоит пойти в ресторан, думает он, лениво пережёвывая лапшу. Это было бы здорово, они довольно долго не ходили на свидания. — Что насчет тебя? — спрашивает папа. Дурацкое признание. — Ничего особенного, — пожимает он плечами.

***

Чан никогда не мог сказать «нет». Только не своему ребёнку. Много лет назад Чан рассказал ему, что, когда он только родился, его здоровье было очень слабым. Днём и ночью его папа ухаживал за ним, за его долгожданным чудом, кусочком его сердца, отделенным от тела. Его мать, тем не менее, устала. Она не была готова к трудностям, которые принесло его рождение, и эгоистично поступила так, как считала разумным. Она ушла, разбив Чана на тысячу осколков, и он вернул себя, только благодаря заботе о Чонине, так как никто другой не смог бы позаботиться о нём. Годы спустя она попытается вернуться. Она нанесла неожиданный визит в среду вечером, очевидно, пытаясь застать Чана дома. Однако всё было не так просто: он снова работал как сумасшедший, и её встретил слегка раздражённый Чонин, ученик муниципальной средней школы и, по совместительству, её сын, который даже не знал, кто она такая. Она рассказала ему. Сидя напротив него, по другую сторону кухонного стола, она показывала фотографии: их свидания в кино, их свадьба. Их ребёнок. Она кое-что сказала во время всего этого: — Сейчас я понимаю, какую ужасную ошибку совершила, но я решила дистанцироваться от тебя, потому что думала, что если я останусь, станет только хуже, — и в этот момент Чонин, честное слово, был на волосок от того, чтобы ударить её головой об стол. Только две вещи остановили его: первое, он не хотел пачкать руки, прикасаясь к этой суке, второе, он не хотел проблем для своего отца. Может быть, эти мысли так или иначе отразились на его лице, потому что его мать молча отпрянула. — Скажи что-нибудь, — умоляла она тихим голосом. — Не хочу, — процедил он сквозь стиснутые зубы. Он не хотел ничего говорить, потому что она этого не заслуживала, он не хотел, чтобы она была здесь, он просто не хотел иметь с ней ничего общего. В их мире, созданном двумя людьми, больше не было места для других. Жаль, что она вошла в жизнь Чана, а потом предала его. Он сказал ей никогда не возвращаться, и после того, как она ушла, он все еще кипел от ослепляющей ярости. В голове копошились разрушительные мысли, требуя выхода, и он был близок к тому, чтобы сорваться, но в тот момент его взгляд упал на их фотографии. Он, крошечный малыш, сидел на коленях у своего папы; Чан, с сияющим лицом. Затем на следующем он стоит в своей новой форме перед начальной школой. Это был его первый день, и он чувствовал себя глубоко несчастным, впервые так долго находясь вдали от отца. Чан, сидевший на корточках рядом с ним, держал его за руку, и его искренняя — как всегда — улыбка сильно контрастировала с мрачным лицом Чонина. Он почувствовал ком в горле. Слёзы были готовы обжечь глаза. Фотография из парка аттракционов в Сиднее. Несколько фотографий, сделанных дома. Здесь не было места для других. Никогда не будет. Позже, на выходных, он, наконец, сделал первый шаг, и Чан не сказал «нет», ни в первый раз, ни в следующий, ни после. Дело не в том, что он мог сказать «нет». Дело в том, что он неизбежно должен был сказать «да». Потому что, в конце концов, всё, чего он когда-либо хотел, — это дать своему сыну каждую унцию любви, которая у него была, всё, в чём нуждался Чонин. После их первой ночи вместе Чонин предложил переехать в другое место. Он не рассказал Чану о матери и не хотел ещё одной встречи. Чан не задавал никаких вопросов. — Нам действительно нужно начать все сначала, — всё, что он сказал тогда.

***

Он сказал отцу, чтобы тот оставил посуду ему. «Спасибо за вкусный ужин», — сказал он, — «ты много работал, а теперь, пожалуйста, иди отдохни». Чан вздохнул, но в конце концов сдался и куда-то ушёл. Надев наушники и включив музыку, Чонин включает воду и берет первую тарелку. Напевая себе под нос, он думает о завтрашнем расписании. Он готов к большинству лекций, осталось сделать только небольшое домашнее задание. Он решает сделать его перед сном. Когда он идет в свою старую комнату, которая теперь стала чем-то вроде кабинета, он слышит непонятные звуки из спальни. Спальня, которую он делит с Чаном. Нахмурившись, он подходит ближе, прислушивается внимательнее, и в следующую секунду волна дрожи пробегает по всему телу. Чан снова стонет. Чонин открывает дверь и заходит внутрь. Его встречают самым непристойным образом из всех возможных. Папа на их кровати скачет на прозрачном дилдо, одном из его любимых. Излучая чистое желание, он тяжело дышит, бледная кожа блестит тонким блеском пота в мягкой темноте, защищенной закрытыми жалюзи. — Что ты делаешь? — Чонин спрашивает, нет, рычит. Потому что, серьёзно? Он не хотел его ждать? Он не хотел его? — Малыш, — слабо шепчет Чан с затуманенным взглядом. — Малыш, я просто хотел подготовиться. Ох. Злость рассеивается, как будто её никогда и не было. Это меняет дело. Чонин начинает бездумно раздеваться, его глаза блуждают по силуэту соблазнительного тела отца. Он не может жить без его раздвинутых ног, мясистых бедер, осиной талии, сочного члена и широкой груди. Полностью обнажённый, он коленом опирается на кровать, нависая над Чаном, который в трансе продолжает смотреть на его лицо. Пухлые губы легко поддаются трем сильным и длинным пальцам. Чан сосет их, насаживаясь на дилдо до самого основания, и стонет открыто и хрипло. — С одной стороны, я ценю твои усилия, — шепчет Чонин. — Но с другой, я хотел сделать всё сам. Хотел раскрыть тебя своим членом, такого красивого и тугого. Это причинило бы боль, но это нормально. Они оба любят немного боли, Чонин — давать, Чан — принимать. Его отец закрывает глаза, веки трепещут. — Вообще, кто знает, — бормочет Чонин, прищурив глаза. — Сможешь ли ты когда-нибудь снова быть тугим. Мы занимаемся сексом слишком часто, чтобы ты разыгрывал тут невинную девственницу. Тебе вообще нужно было готовиться к этому дилдо? Держу пари, ты просто взял его, смазал слюной и сел на одном дыхании. Чан хнычет, влага скапливается на ресницах. Чонин вздыхает. — Люблю тебя, — тонкий металлический шепот срывается с его губ. Они целуются, глаза Чонина всё это время открыты и ловят каждую микрореакцию отца. Согретый его теплом и весом, он смотрит на основание шеи Чана, на его кадык. Маленькие морщинки в уголках его глаз только придают больше очарования его лицу, зрелости, которой так дорожит Чонин. Текстура его кожи рассказывает истории о времени и упорстве. Чан возобновляет движение бедрами, поднимаясь и опускаясь, стимулируя себя игрушкой. Чонин жаждет большего. Он отодвигается и с удовлетворением замечает, что его отец на секунду подается вслед, пытаясь почувствовать больше. — Хорошо, давай теперь сделаем это как следует, — говорит он, толкая Чана на кровать. Он лежит на спине, а его ноги раздвинуты — привычка. Чонин вытаскивает фаллоимитатор, и, возможно, всё это время было слишком тихо, или это всё-таки их действительность, но его отец стонет так громко, что Чонин сначала даже не верит собственным ушам. Но он быстро берёт себя в руки и, притворяясь спокойным, заявляет: — Бедняжка, — он смотрит на влажный, мягкий, расслабленный анус, не полностью закрытый, ожидающий его, а затем переводит взгляд на папино лицо, уязвимое и умоляющее. Острый, как лезвие, взгляд Чонина неумолим, как у ученого, который собирается препарировать бабочку, приколотую к доске. — Я просто хочу тебя, — Чан выдыхает несколько беспомощно. — Милый, ты такой красивый, мой малыш, я хочу тебя. — Я тоже тебя хочу, — говорит Чонин и пристраивается ближе к его коленям. Он гладит свой и без того твердый член, покрывает его смазкой, которая была здесь для фаллоимитатора, и, не теряя времени, проникает в Чана. — Да, да, — отец корчится, цепляясь за подушку, пока он медленно, но неумолимо толкается. Чонину нравится их секс, и то, что он впервые за долгое время входит до самого основания, определенно его самая любимая часть. — Так хорошо, — говорит он отцу, чувствуя невозможное тепло вокруг себя. Несмотря на то, что он говорил ранее, Чан туго сжимается вокруг него. «Но, — самодовольно думает Чонин, — может быть, так будет всегда, учитывая мои размеры». Чан смотрит сквозь прикрытые веки, практически интимно, желая угодить. Ладони Чонина блуждают по его телу. Мышцы Чана, под небольшой жировой прослойкой и мягкой кожей, ощущаются как камни, сточенные водой. Изогнутые линии, заряженные чистой силой, но тающие под его прикосновениями. Чонин чувствует головокружение, опускаясь всё ниже и ниже, пока не накрывает член Чана и не начинает водить по нему рукой. Чан стонет и сжимается, заставляя Чонина выдохнуть. Он начинает двигаться, толчок за толчком. Напряжение нарастает, он замечает забытый фаллоимитатор и ухмыляется. — Не могу поверить, что ты действительно это сделал, — улыбается он, толкаясь особенно сильно. — Хотел секса в первый же выходной? — Да, — Чан кивает, облизывая губы, и Чонин содрогается. Они оба тяжело дышат и сильно потеют. — Всё в порядке, — говорит он. — Мы используем твой отпуск по максимуму. Я буду с тобой всё время. — Твой колледж… — бормочет Чан, чуть ли не плача от интенсивности движений сына. — Я буду писать. И присылать фотографии, — горячо обещает он. — Знаешь, я внезапно осознал, что мы не секстим. Может быть, мне пора начать посылать тебе дикпики, как думаешь? Чан откидывает голову назад и скулит. Чонин бредит, из его рта вылетает всякая чушь. — И я могу продолжить после того, как ты вернёшься на работу. Что, если твои коллеги увидят фотографию члена в чате с твоим собственным сыном? Ты хочешь этого? Ты хочешь, чтобы они знали? Экстаз возбуждения почти ослепляет его, и его толчки становятся все более и более беспорядочными. Всё сводится к простой первобытной потребности брать, брать, брать. Чонин раз за разом попадает по нужной точке внутри отца, и губы Чана широко раскрываются, издавая сдавленный стон. Он прижимается щекой к подушке и начинает пускать слюни. Капли пота Чонина падают на его шею и раскрасневшуюся грудь, смешиваясь с его собственным, и, о, это ещё не всё. Они — единое целое, всегда были и всегда будут. Считая про себя, Чонин выравнивает дыхание и пытается отвлечься от стимуляции, он наклоняется ближе и переплетает их пальцы, его размеренное дыхание почти неслышно за криками Чана. Он продолжает безжалостно таранить простату, и их кровать беспомощно скрипит, изголовье кровати ударяется о стену в быстром мощном темпе, пока напряжение, наконец, не достигает кульминации, и Чан кончает. Чонину требуются все возможные силы, чтобы не взорваться в этот момент, он вдыхает глубже, стараясь дышать ровно. Последние капли спермы срываются с кончика члена Чана, и он тратит еще несколько мгновений, чтобы немного прийти в себя. — Чонин~ах… — шепчет его отец, закрыв глаза и бессильно подпрыгивая под телом Чонина. — Ты близко? Чонин ухмыляется. — Почти. В смысле, я могу, но не хочу. Чан хнычет. — Малыш, пожалуйста, это становится слишком чувствительным. — Ты сам так хотел, — отвечает Чонин, не сбавляя темпа. — Ты хотел почувствовать меня, и я просто помогаю тебе с этим. Твоё желание закон. На последних словах он толкается особенно сильно, и Чан воет, пытаясь сомкнуть ноги, но Чонин расцепляет их пальцы и прижимает ладони к коленям отца, удерживая их на месте. Немного боли — принимать и отдавать. — Я хочу… Хочу… ох, малыш, да, вот так, — бормочет отец, сжимая предплечья Чонина так сильно, что он надеется, на них останутся отметины. — Люблю тебя, — кричит Чан, выгибая спину и туго сжимая его член. — Люблю тебя, малыш. С низким рыком, Чонин кончает, падая на Чана и обхватывая руками его торс. Он сильно вжимается в него, входя глубоко внутрь, до основания. Когда он чувствует себя немного спокойнее, он откатывается на сторону Чана, выскальзывая из невероятно мокрой дырочки. Откинув волосы, он бездумно смотрит в потолок. Однако он чувствует какое-то движение рядом, и через секунду Чан снова переплетает их пальцы. Чонин поворачивается к нему и инстинктивно возвращает отцу теплую и довольную улыбку. — Что? — спрашивает он. — Ничего, — Чан вздыхает. — Просто смотрю на тебя. Чонин подносит их руки к своему лицу и целует переплетённые пальцы. Затем придвигается ближе и крепко обнимает своего отца, чего не случалось уже давно. Он не может видеть лица Чана, но знает, что тот немного удивлен. — Ты моё всё, — шепчет он на ухо Чану, а затем целует его. — Ты ведь знаешь это, правда? Два сердца бьются, перекачивая общую кровь. — А ты моё, — отвечает Чан.