Мы с тобою ели звезды

Господином Горных Дорог назову тебя. Кто сказал, что холоден снег? Перевал пройду и порог, перепутие, Перекрестье каменных рек. Я ухожу вослед не знавшим, что значит слово «страх». О, не с тобой ли все пропавшие, погибшие в горах, Что обрели покой там, где пляшут ветры под твоей рукой На грани ясного утра?

Тарталье пять, десять, пятнадцать, Тарталья на три месяца старше, чем настоящий он за пределами бездны, за пределами скорби и страданий, Тарталья чувствует, что горящее когда-то сердце практически потухло, так, теплит грудную клетку углями где-то глубоко внутри. У Тартальи мятая пожухлая листва в голове, а мысли покрыты пеплом и пылью. Голос — звон клинков, смех — вой вьюг. Тарталья еще плохо откликается на это имя, оно чужое и незнакомое, оно режет язык, словно дикая шипастая лоза, и напоминает о липких туманах и сводчатых потолках разрушенных залов. Идут годы, и к его рукам прирастает сталь, припекаемая кровью к коже. Не отнять, не выдрать, ни выбить. За спиной алой лентой вьется шарф, шлейфом тянется за ним запах смерти, Тарталья практически не живой, но и не мертвый тоже, он наполовину свет, на половину тьма. Он не видит разницы в хорошо и плохо, и играючи выбирает сторону, словно ему совершенно не важно, перед кем склонить колени и кому в верности целовать иступленные руки. Звезды в глазах тяжелеют, Аякс-Тарталья практически стирается под новым, броским и самоуверенным «Чайлд». Он исчезает, от него остаются разве что припорошенные морозом воспоминания о былом и сладком. Ветра в Снежной вьются, и под их давлением снег встает на дыбы, поднимается в небо, словно морские волны. Непокорные, буйные, как одиннадцатый предвестник. Тарталья носит в себе целый млечный путь на плечах и солнечную горячность в волосах, он молод и свободен, насколько вообще может быть свободен пес, сидящий на цепи. Тарталье, словно собаке, приносят кости и бросают под лапы, но псы верные и он даже не злится, не порыкивает — не на что рычать. Сам себе выбрал такую судьбу, сам себя убил. А Аяксу до сих пор пять и он ловит кристаллических бабочек сачком, рыбу удочкой, а удачу — маленькими нежными пальцами. Аякс очень плаксивый, не умеет сдаваться, и ни за что не станет причинять кому бы то ни было боль, просто не верит в главное правило жизни — око за око. Аяксу пять, когда он пробует на вкус падающие с неба снежинки, представляя, что они — самые настоящие звезды, что сияют в его глазах, когда видит в отсветах северного сияния свое далекое-далекое и светлое. Когда лежит на снегу ночью и плачет от красоты мира вокруг. Тарталье-Аяксу-Чайлду восемнадцать-пять-двадцать три когда он встречает Чжун Ли и склоняется перед ним в благоговении и восторге, падает на израненные колени. Перед ним Господин закатов и рассветов, горных дорог, перед ним его единственный бог. И он готов целовать запястья, опускать голову для поглаживаний и учиться складывать губы в живую и искреннюю улыбку, учиться жить, не являясь оружием, но являясь светочем. Он думает о промозгло-холодной Снежной, о ее седых хребтах, тянущихся у линии горизонта и скрывающих небо за пределами бурь, думает об открытом и страшно-черном небе над головой, и прощает себе и страх, и любовь, и прочие чувства. У него в волосах вместо красной маски венок из шелковицы и паучьих лилий, пахнущих отчаянием и чем-то соленым — кровью, слезами, морем. А в груди почему-то болит с новой силой. Он чувствует, что все это — просто вечный прекрасный сон, он чувствует, как в воздухе ярится далекая опасность. Чжун Ли закрывает его глаза руками и сильнее прижимает к своей груди, проводя губами по тонкой, взмокшей шее, словно отчаянно выцеловывает пульс под кожей мертвеца. А после примыкает к губам и пробует на вкус те самые звезды, горечью растаявшие на языке.

Я хотел остаться с тобой, Я уже успел посметь. Пахнет снегом, прозрачная боль — То ли даль, то ли высь, то ли смерть…