мороз

‌о‌д‌и‌н‌ х‌о‌л‌о‌д‌н‌ы‌й‌ д‌е‌н‌ь‌, и‌д‌т‌и‌ к‌у‌д‌а‌ т‌о‌ п‌р‌о‌с‌т‌о‌ л‌е‌н‌ь‌, д‌а‌ и‌ н‌и‌к‌т‌о‌ с‌е‌г‌о‌д‌н‌я‌ н‌е‌ з‌в‌о‌н‌и‌т‌. ханма с вечера так и не ушел с балкона, просидел тут всю ночь, до самого рассвета. сейчас он встречает первые автобусы, пару человек ходили по улицам, мало, что можно считать на пальцах. все они куда то спешили, с сумками, пакетами, словно не из дома, а в дом. их лица ничего не выражали, будто бы все они были мертвы, что только ходили по улицам как ещё живые. им в цвет подходила окружающая суета, в нее входили молчаливые многоэтажки, мрачные, когда в них не горит свет, одинокие фонари, а с ними скамейки у подъездов, в добавок слепые разговоры прохожих о делах на работе. и пускай люди общались между собой, близкими они не были, ни друзьями, ни упаси бог семьёй. как же манила его эта безвкусица, утягивала в мысль об уходе из этого мира, иначе, что в нем ловить. ханма много смеялся, а от того что, к примеру избивал очередного по его мнению подонка. насилие распыляло единственные искры в его жизни. вот таким уникальным и мерзким человеком он был — утаивал свои проблемы и чувства за маской безнадёжного шута и гопника. пол на балконе холодный, продувало, да и ветер утром морозней обычного. он сидел, облакотившись о дверь голой спиной, на ногах домашние штаны. невыносимо использовать слово «домашние» говоря о ханме, так вышло, что нигде он не чувствует себя дома, везде чуждо и трудно дышать. конечно, об этом никто не знает, разве можно подумать о вечно смеющимся гопнике, что у него по правде даже нет дома? он взял сигарету с полупустой пачки, а с ней рядом лежала пустая полностью. глупо наверное, но почти все деньги он тратил на сигареты, медленно убивал себя, просто потому что быстро, боялся. зажигалка сработала не сразу, потом он черканул так, что обжег палец и смог подкурить. самым отвратительным была нескончаемая апатия, которая не покидала не на секунду, когда он оставался наедине с собой. и вроде мог бы и привыкнуть, да вот хер ты привыкнешь. плевать — так он думал. хотел думать. единственное. против всего выше написанного текста есть одно но. то, что ещё держит шюджи в этом городе, что ещё не позволило ему уйти. есть ещё один человек, за которым ханма мог следовать, кому не нужно было выговариваться, от него не требовали, но он знал, что может. вот такой человек, умный зараза, невысокий, жестокий, холодный, но ханма ему верил. кисаки был плечом, в котором ханма тешился вечерами и в то же время он был просто парнем, знакомым, ни в коем случае не близким. они оба таких слов не использовали и не любили. кисаки был плавающей доской, за которую держался ханма, боясь утонуть. иногда он был тем, с кем ханма спал, один лишь секс — уже утеха и побег от своей никчемной жизни. временами, они подолгу разговаривали, разжевывая самые разные темы, строя новые мнения, размышляя над удивительными теориями. кисаки был для ханмы кем то, будто не из мира сего. в нем сочетались качества злодея, чудовища, а также собранного умника, ответственного и сообразительного. он был из тех, кто впихивал ханме шапку в руки и назвал дураком. а последний только смеялся в ответ, но все-таки шапку надевал. ещё тетта любил закатывать глаза, когда ему что то не нравится, сбрасывать трубку и не отвечать на сообщения, тогда шюджи просто выжидал. он докуривает, плечи мёрзнут, но уходить на собирается, в квартире тепло, что лишь заставит чувствовать себя «как всегда», а холод не давал этому произойти. ханма будто оживал, когда тело пронизывает лёгкий утренний мороз. пускай, не закончит же он как девочка со спичками. к слову, и спать ему ни капли не хотелось, хотя в его манере идти спать в момент, как не знаешь, что делать, но сейчас глаз не сомкнуть, как не старайся. небо синело, тонкие розовые полосы уходили за горизонт, солнце потихоньку поднималось выше. в очередной раз он встретил утро на балконе, выкуря почти две пачки сигарет и преследуемый сухой апатией. усмехнулся мыслям, закрыл глаза и хотел облокотиться головой о стекло, но услышал звук шагов. был там кто то что ли или ему слышалось? вряд-ли, шаги приближались, на балкон вошёл кисаки. — придурок, ты снова не спал, — в недовольном тоне произнёс он. — вставай давай. ханма рассмеялся во весь голос, откашливаясь в конце. — да ладно тебе, друг, сам то что здесь делаешь? — но ответа не последовало, кроме как цоканья. кисаки зашёл обратно в кухню и принялся набирать в турку воду. ханма пошел в след за ним, по комнате расплылся приятный аромат молотого кофе, ханма любил черный кофе без сахара и молока, кисаки приучил его пить правильный кофе — настоящий. — эту турку я тебе принёс, мог и спасибо сказать, — кинул кисаки, шюджи растянуто улыбнулся и подошёл к нему вплотную. его волосы хорошо пахли, чистотой и уютом, его кожа — твердостью и желанностью. ему потребовалось наклонить по ниже голову, чтобы поцеловать шею, а дальше плечи и оставшиеся не скрытые части тела. кисаки поддался на некоторые секунды, но позже вновь цокнул на него и увернулся от табачных губ. кофе вот вот был готов. ханма знал, что на самом деле кисаки любил его ласки и ему нравился запах табака, вот только гордость ему не позволяет это показывать, а сам шюджи держит это в секрете. он послушно отстранился и облакотился о столешницу, наблюдая как тетта занимается их кофе. и снова закурил, красиво было смотреть, как отсвечивает дым сквозь солнечные лучи, его взор не отрывался от него. пока кисаки не протянул ему чашку. ханма молча взял и сделал несколько глотков, обжёг себе язык и горло, но это не страшно. пусть он чувствует хоть что нибудь и ещё тетту. его ощущать было приятнее всего, особенно в первый раз. он был исключителен. как и сам кисаки тетта. вкус кофе и сигарет во рту являлся идеалом того, что существует в жизни шюджи, утро не такое уж ужасное выходит. даже кисаки здесь, становится теплее, внутри. только так он ещё позволяет себе жить. только так держится, из последних сил. — о чем ты думаешь? — поинтересовался тетта, ханма пожал плечами, подумал. — не о чем важном. он вмял сигарету в пепельницу и вновь прижался к кисаки, а вернее прижал его к столешнице и навис сверху. целовал его рот, жадно, будто бы вот вот он уйдет. так, словно хотел чувствовать больше и больше, ему было мало, а кисаки уже задыхался. последний понимал все прекрасно и неосознанно помогал своему знакомому, другу и наверное ещё одно слово, которое никогда кисаки не произнесет. спустя некоторое время, ужасное, тяжёлое, невыносимое. больное. ханма встретил очередное утро у могильной плиты. самое жуткое место в его жизни, здесь не бывает тепло, пусть будет на дворе хоть лето, а сегодня уж тем более декабрь. в этом году очень холодный декабрь. первый без кисаки. шюджи переживал, что он замёрзнет, потому снял с себя куртку и накинул на кисаки. не важно, что теперь он лишь камень, блять как неважно это было. — только согрейся. ханма облокотился рядом, засыпая и так желая никогда больше не проснуться. иногда все-таки кто то сверху слышит наши мысли и его мысли были услышаны. догадка про девочку со спичками — забавно. сегодня минус был ниже, чем в другие дни. он так и остался лежать у плиты. мороз забрал его с собой. вероятно, он встретит кисаки.