Окурки

Сколько нам тут осталось, прежде чем нас найдут? Наплевать на усталость, танцуй, хотя бы пять минут Да, я тоже танцор не очень, просто очень хочется жить Нам время теперь — злой отчим, но некуда больше спешить © 25/17 — Окурки

      Гермиона зевнула и потянулась за кофе. Новый рабочий день в Министерстве казался прямым продолжением предыдущего. Повтором. Снова не выспалась — уже в который раз. Картонный стаканчик из сетевой кофейни — качеству радоваться не приходилось. Этикетка монструозной корпорации, разросшейся практически на весь мир, была на её столе единственным цветным пятном. Блёклый тесный кабинет, в котором ютилась большая часть их отдела, неустановленное время назад успели перекрасить. Теперь стены стали какими-то неопределённо-синими. Бесконечные отчёты, несчётные листы пергамента — министерские волшебники будто черпали силу из бюрократии. Иногда Гермионе казалось, что она теряет ощущение самой реальности, что всё это уже когда-то было. «Сегодня» — копия «вчера», неважно, будет с Роном очередная ссора или чахлое примирение. Уже полгода она мучилась бессонницей. Не спала и толком не бодрствовала. Вокруг одни копии старых колдографий, снятые с тех же копий, только ещё худшего качества. Чары совсем выдохлись, дёрганые движения то и дело замирают насовсем. Бегущие зеленоватые буквы служебной записки плыли перед глазами. Дежурное обращение сплелось с её собственными мыслями. Иного объяснения не было, но полученному совету стоило последовать: Проснись, Гермиона. Девушка встряхнулась и попыталась прочесть распоряжение ещё раз. Теперь символы сложились во что-то совсем странное: Ты погрязла в Маледиктуме. Гермиона отложила пергамент и глубоко выдохнула. Гомон голосов коллег, шум и шаги бесконечного множества ног из-за тонких стен — для этого в заранее уставшем сознании места уже не было. Сегодняшний день обещал быть долгим и трудным. По крайней мере, вечер был свободен — она прекратила посещать психолога, справедливо решив, что раз для решения проблем в отношениях требуется кто-то третий, то и сами отношения ей уже не требуются. Осталось только Рону как-то об этом сказать. Роза? Кажется, из коридора послышалось. Видимо, отделом ошиблись — у них таких нет. В любом случае звали точно не её. Как-нибудь позже. Совет анонимно посетить магловские группы поддержки оказался дельным, эмоциональная разгрузка не оставляла разуму сил на кошмарные сновидения. Что уж говорить о потребности в эмпатии. Прикоснуться к чужому горю, утешить и искренне, по-дружески помочь. Даже если только на время. Даже если для этого приходится врать. В конце концов, она ведь единственная симулянтка.

•————「ＬＯＡＤＩＮＧ… 」————•

      Сегодня Гермиона притворялась в группе проходящих лечение от ПТСР. От души поплакала вместе с выжившей жертвой автокатастрофы, рассчитывала на в кои-то веки спокойный сон. Не помогло. Едва голова коснулась одиноко-прохладной подушки — снова кошмары о том, чего быть не могло. Какой-то военизированный лагерь, в толпе — она и Гарри, у него перевязан лоб. Рон отдельно, у Рона цветная повязка поверх дешёвой однотонно-серой униформы. Распоряжения синтетического голоса из репродуктора теряются и перемешиваются, не разобрать ни слова. Чей-то насмешливый голос, сомневающийся в лояльности нового сотрудника. Удар ногой в живот. Настолько реальный, что на этом моменте она просыпалась десятки раз. От фантомной, несуществующей боли, которую её тело ощущало слишком хорошо для простого сна. Иногда даже видела, что произошло дальше. После того, как сама повалилась на землю. Но чаще всё-таки вскакивала посреди ночи в бессловесном ужасе. Не сегодня. Продолжение не тает в сером сумраке, кошмары и старая военная хроника оживают и наслаиваются друг на друга. Она видит этот грёбаный концлагерь так чётко, будто была там. Все возмущающиеся получают глухие удары прикладами и предостерегающую очередь в воздух. Колдовать им всё равно нечем, а для беспалочковой магии они слишком (намеренно) истощены. Из толпы вылетает мужик. Рослый, даже несмотря на заметную худобу — по-прежнему грозный противник. Валит её обидчика на землю, ему не мешают даже наручники. Огромные кулаки смыкаются на тощей шее, он топит ублюдка-капо в пепельной грязи. Душит, пока, наконец, не оттащат. Вчетвером. Угрожают карцером, проверками каких-то новых прототипов — шлёт всех нахуй. Такой и есть, как его называют украдкой — «Mad Russian». M.A.D… Она точно знала этого человека.       Проснуться на дне ночной темноты от собственного крика. Лампа, часы, палочка на тумбочке. Тусклый свет мажет комнату желтизной, полчетвёртого утра. Даже если Рон уже вернулся — на её комнате всё равно заглушка. Она почти смогла отрешиться в группе. Не хватило совсем чуть-чуть — и для выморочных видений этого оказалось достаточно. Шкатулка с кошмарами снова распахивается настежь, они разбегаются по углам вслед за холодным сквозняком. Потому что вчера в группе она была не одна. Её план дал осечку. Всё шло неплохо, пока не появился он. Такой же гастролёр и притворщик. Абсолютно здоров, его душевный покой вряд ли что-то может поколебать. Если бы прилагательное «мужественный» решило воплотиться в одном человеке, это был бы именно он. «Навязчивый» — хотя не сказал ей ни слова. «Жёсткий» — минимальной сколько-нибудь ощутимой проблемой для него мог быть разве что развал государства. Или конец света. Эти раскаченные плечи и бардак кудрей она узнает из миллиарда. Будто когда-то они виделись раньше. Появлялся в тех же группах, что и Гермиона — то есть почти во всех. И курил. Практически безостановочно. Садился на самом последнем ряду, в стороне от остальных. Тяжёлый и длинный кожаный плащ, такие же непроницаемо-чёрные рубашка-джинсы-ботинки. Всегда одно и то же, всегда. Гермионе хотелось возразить, но раз за разом она осекалась. То синеватый рисунок вен на широкой кисти, то крупные и зачастую разбитые костяшки, то сигарета, парящая в длинных пальцах. Что-то всё время её отвлекало. Она была готова возмутиться, когда он с наслаждением затягивался в одной душной аудитории с больными раком лёгких. Она хотела (безнадёжно) сгрести его за воротник плаща и вытолкать вон, когда он заявился в группу переживших изнасилование. Но ничего из этого Гермиона не сделала. Тяжёлый выступающий подбородок, край шрама на шее, уходящий к квадратной челюсти. Кривая линия переносицы — следы многочисленных переломов. Ещё и в тёмных очках сидел. Чтобы она не видела прожигающего взгляда. Такой у него и есть — в этом Гермиона не сомневалась. Потому что вычислил её моментально. Не преследовал, лишь наблюдал. Не помогла ни смена мест, ни времени — пара собраний, и он снова молча возникал за спиной. Не дальше, не ближе — смутное воспоминание о том, чего не было.

•————「ＬＯＡＤＩＮＧ…」————•

      Гермиона отвела взгляд от граффити и подняла воротник пальто. Порывистый ветер начинавшейся зимы цеплялся за волосы, рвал прочь из рук блёклую визитку с адресом. Размашистые красочные линии на стене сами собой сложились в аббревиатуру. «m-a-d». Снова. Теперь ей отчего-то кажется, что буквы должны идти в другом порядке. Сегодня она притворяется в группе поддержки для женщин, борющихся с раком яичников. Нужное здание ничем не отличается от десятка таких же. Клетка подъезда пуста, свет последней целой лампочки потерянный и жёлтый, этажи абсолютно идентичны. Пока Гермиона дошла до указанной аудитории, пыльные бесцветные коридоры уже переплелись в памяти во что-то невразумительное. Не была полностью уверена, что сходу найдёт обратную дорогу. Но это того стоило — сегодня она наконец выспится. Отрывисто прошагала к последнему ряду дешёвых стульев. Он снова здесь. Её навязчивый тягостный сон. Её молчаливый обвинитель. Не мог быть в этой группе, это просто нелепо. У него тестостерона хватит на десяток Ронов. Насмешливо — она знает, что насмешливо, — наблюдает за ней сквозь тёмные стёкла круглых солнцезащитных очков. Медленно выдыхает, укрыв грубое лицо прогорклым серым дымом. Все вопросы улетучиваются из головы. Взгляд останавливается на едва заметной ухмылке жёстких обветренных губ. Дым ластится к ней, окружает и затмевает свет, как хлопья сажи с заводских труб. Которые она видит каждый раз по дороге в ещё какую-то группу, названия которой даже сейчас — хоть убей — не вспомнит. Но горечь всё-таки вкуснее пустоты. Сигарета догорела почти до фильтра. Он в своей любимой манере беззвучно тушит окурок в ладони. Даже не шелохнувшись. Так начинается катастрофа. Гермиона отвернулась. Слишком резко, наверняка заметил. Она чувствует запах табака. Эти летучие сожаления заполняют всё пространство, оседают на ней невидимым слоем радиоактивного пепла. Пепла, в котором барахтается её жизнь. Если удастся сегодня уснуть — шоу кошмаров обеспечено. Придётся поговорить, разделить дни и группы, если он пробрался даже сюда. Она впервые не могла дождаться конца собрания.       На улице накрапывает дождь, небо затянуто тусклыми тучами. Неугомонный городской шум и рыжеватые отсветы редких фонарей уходят на второй план — вынужденный коллега позволил нагнать себя только у пустой автобусной остановки. Её злит, что он всё знает, её злит даже необходимость смотреть в ответ снизу вверх из-за разницы в росте. Гермиона убавила голос, умерила праведный гнев. Как смогла. Почти шипит на него: — Что ты здесь делаешь?! — Могу задать тебе тот же вопрос. Басит. Очень сильно, тяжесть тембра ощутима физически. Окутывает, крадётся до дна сердца, отдаёт чем-то металлическим. — Ладно, допустим, я не буду спрашивать, как они тебя пропустили, но… — она продолжила, бросив попытки вспомнить, откуда именно помнит этот голос. — Не в этом дело, — он аккуратно перебил её, — я единственный, кто здесь реален. Гермиона опешила. Продолжил дальше почти флегматично: — Приходи днём в Лютный, там один-единственный паб. Бармену скажи сделать «белый русский» — если хочешь узнать, как далеко на самом деле ведёт кроличья нора. Или «чёрный» — чтобы этот разговор перестал существовать. Одёрнул тяжёлый воротник и ушёл. И, она могла поклясться, в темноте поворота переулка просто исчез. Не трансгрессировал. У остановки затормозил полупустой автобус, окатив её ледяными брызгами из придорожной лужи. Гермиона расплатилась и села в самый конец — спешить домой к кошмарам совсем не хотелось. Рон всё равно придёт позже. За залитым дождём окном город плывёт в потоках воды. Болезненно-жёлтые огни раскалываются и преломляются. Маглы торопятся по своим делам, низкое пасмурное небо давит на обрывки неоновых вывесок. Искала зацепки совсем не там. Прокрутив в памяти ещё раз (и ещё) оттенки колоритно-низкого голоса, она наконец заметила акцент. Совсем лёгкий, но всё же есть. Оснований не доверять ему не было.

•————「ＬＯＡＤＩＮＧ…」————•

— Один «белый русский», пожалуйста. Хмурый бармен кивнул, смёл со стойки деньги и отвернулся к стеллажу с разномастными бутылками. Обратил на новую посетительницу ровно столько же внимания, сколько и на пустой воздух. Он вышел откуда-то из хозяйственных помещений невозмутимо, будто был одним из работников. Пригнулся в дверях, рассеянно поправил наглухо застёгнутый воротник рубашки. Отчего-то Гермионе показалось, что они, должно быть, часто на нём рвутся. Есть детали важнее. Капли дождя на его плаще. На улице солнце пробивается сквозь скупые облака. — Как ты меня нашёл? — Произошло маловероятное событие. Гермиона не сразу заметила, что перед ней уже стоит запотевший стакан светлого коктейля. Её собеседник говорил правду, но вдумываться в его слова было слишком мрачной перспективой. Решительно подтолкнула разговор: — А узнал об этом, потому что мы находимся в математической модели? — Конечно же нет, просто я хорош в Прорицаниях, — он ухмыльнулся, — некоторые вещи лучше не упоминать вслух. Она промолчала и немного отпила — не зря же заплатила. Нахмурилась. Сливки и аромат кофейного сиропа, больше ничего. — Не добавил водку? — низкие ноты насмешливо ложатся прямо на её собственные мысли. — Да, кажется, — Гермиона не нашлась, что ответить. То ли искала хоть какие-то простые и прозаичные причины происходящего, то ли пыталась смириться с тем, что её собеседник чертовски хорош в Прорицаниях. — Здешний бармен забагован. Кое-что из меню никогда не наливает нормально с первого раза. Чтобы объяснить то, что происходит вокруг сейчас, надо объяснить и всё то, что происходило за последние полгода. А случайностей случилось уже слишком много. — И не только он, раз ты позвал меня сюда? — она видит отражения своего лица в тёмных стёклах очков, растерянные и решительные. — Именно. Не могу сказать всё, привлеку нежелательное внимание — но в дальнем углу подсобки ткань привычной тебе реальности очень тонка. Без слов парировал её слегка скептический взгляд. Продолжил: — Просто пройди дальше по коридору. Только не вздумай колдовать. — Ладно, — Гермиона рассеянно оглядела полупустой зал, — что дальше? — Место, которое ты увидишь, возможно, будет худшим в твоей жизни. Не подходи к маглам. Не пытайся помочь остальным, спасти их сможешь, только когда выберешься, — он объяснял коротко, предостерегал доходчиво. Будто знал её прежде: — Я примерно представляю, где тебя держат, на улице встречу. Помедлил и аккуратно достал из-под полы пистолет с глушителем. — Возьми. Легко и буднично. Теперь всё серьёзно. Никто даже не обратил на них внимания. Гермиона поборола дрожь и спрятала оружие в сумку. Непринуждённо задала самый логичный вопрос: — Патроны? — Не зря я схватил шесть пуль, пока выяснял, где они тебя спрятали, — усмехнулся и протянул ей пару запасных магазинов. Она почувствовала, что слегка краснеет. Так и не вспомнила его имени. — Почему… — Всё, когда уберёмся отсюда. Я выйду первым. Подожди пару минут и иди. В конце освещённой части одна дверь, дальше темно. А потом свет уже не нужен. Он поднялся и ловко бросил ей зажигалку. Тяжёлая, внешне что-то вроде бензиновой, но работает точно на чарах, покрыта незатейливой гравировкой. Череп и змея. Бывший Пожиратель. — На удачу. Гермиона кивнула.       Коридор вполне обычен, правда, никто не сказал ни слова на вторжение в подсобку. Дверь в конце даже обшарпанная. Очень прозаично для места, в котором обрывается мир. Если ей не кажется, что вокруг только копии копий — то пора взглянуть на оригинал. Она рывком открыла дверь и подняла зажигалку повыше. Дрожащий огонёк выхватил из темноты едва ли толику пустого чёрного пространства. Дощатый пол продолжался едва ли пару футов, как и стены. Гермиона подавила дрожь и осторожно наступила на совершенное ничто — забираться сюда ей точно не следовало. Вперёд. Это не комната, это даже не чары и не реальность. Просто какое-то неопределённое место, в котором можно находиться. Постепенно вокруг стало светлее. У сияния не было конкретного источника — просто чёрный фон понемногу серел. Гермиона всё шла и шла, пока свет не стал совсем ослепительным. С каждым шагом — труднее, ноги будто вязнут в невидимом болоте. Или одеяле. Точно так же, как она уже сотню раз просыпалась после очередной кошмарной погони.       Вокруг камера, заполненная мягким серым сиянием. За мутным стеклом — лаборатория. Сумки нет, только костюм из какой-то тонкой синтетической ткани. Пистолет, патроны и зажигалка — на месте, лежат вместе с ней. Потому что были принесены из настоящего мира. Гермиона пошарила по дверце — ничего. Открывается только снаружи. Примерилась и врезала по стеклу рукояткой пистолета, прикрыв лицо. Паутинка трещин. Материал крепкий, но постепенно поддаётся. Ещё несколько ударов, и она наконец смогла неловко вывалиться из камеры. Даже руки расцарапала только слегка. В голове крутится моток киноплёнки. Вот её прежняя жизнь с Роном — а вот ещё одна, где у них семья и дети. Она почти счастлива, но чувствует, что что-то не так. И дело не в радостях супружества, угасших прежде, чем по-настоящему начаться. Теперь другой фрагмент, более поздний — но им опять по двадцать, они дерутся на кухне. Та же квартира, которая была в последний раз, но вспышек заклятий она совсем не помнит. Рон подозревает её в измене с «тем кудрявым из качалки». Другая жизнь, опять с начала — терпит его ради любимых детей, встречает старость с чувством выполненного долга, окружённая внуками. И снова, для закрепления — развод с делёжкой имущества длиной в пару лет, она садится на антидепрессанты. Обрывается перезагрузкой после передозировки ещё каким-то дерьмом. Всё с начала. Создатели лимба для неё даже не постарались. Сколько лет прошло на самом деле? Гермиона потёрла нещадно гудевшую голову и поднялась, оперевшись на шаткий стол. Оборудование очень непривычное, но с виду старое — техобслуживание здесь проводят нечасто. На стене ворох каких-то пыльных распечаток, техника безопасности. В глубине здания надрывно завыла сирена. Над пустой сияющей камерой напротив — план эвакуации к пожарной лестнице. Ей подойдёт. Пистолет снят с предохранителя, патроны и зажигалка брошены в единственный нагрудный карман. Её шаги услышат, за ней уже идут. Прямо, прямо, направо — преодолеть надо всего три развилки. Гермиона шмыгнула в коридор и бросилась бежать. Низкий холл тёмен и пуст, по бокам ряды одинаковых пронумерованных дверей. Где-то гудит тяжёлый подъёмник. На первом перекрёстке поворотам конца-края не видно, лаборатории тают в мгле. Она старается не думать о тех, кто в них стал жертвой безумного эксперимента вместе с ней. Драка с Пожирателями, ряды сияющих пророчеств. Точно так же бежит в темноте. Вторая развилка, слева слышны возгласы. Пара пуль навскидку. Ответ — лучистый плазменный снаряд, опаливший бетонную стену в паре футов от неё. Фиолетовая вспышка. Гермиона несётся дальше, петляет. Споткнулась, неуклюже перекатилась, пропахав рукой по жёсткому полу. Развернулась и выстрелила — вопль — мгновение форы. Каждый шаг отдаётся в саднящей голове, каждый удар обезумевшего сердца подгоняет потерянные воспоминания. Огромный Пожиратель, который ранил её когда-то. Который фактически сдался ей в кафе и позволил стереть себе память. Долохов. Гермиона еле вписалась в поворот. Впереди, впервые, окно. Запрыгивает на подоконник и проваливается плечом вперёд, кое-как сгруппировавшись. Она вылетает на улицу в потоке битого стекла. Простая подъёмная система на случай эвакуации — сугубо механическая. Рванула единственный рычаг — открытая клетка со скрежетом проехала в сторону от общего ряда и полетела вниз. Этаж за этажом, где-то горят окна. Гермиона не пытается и взглянуть на высоту. Оружие тех, кто сейчас снуёт по огромной лаборатории — реквизит фильма-антиутопии. Чудовищный улей из бетона и стекла, этот небоскрёб выше всех зданий, которые она когда-либо видела. И остальные почти не отстают. Страшное осознание подкрадывается неумолимо, как бы она ни прятала лицо в ладонях. — Тормози! Окрик почти грубый, но голос ей (теперь) хорошо знаком. Не глядя схватила рычаг и с трудом вытолкнула обратно вверх. Клетушка подъёмника замедлилась, с визгливым скрежетом проехала ещё, взметнув фонтан искр, остановилась. Гермиона наконец отвернулась от стены и бросила взгляд в тёмный провал улицы далёкого будущего. Долохов завис перед ней на лёгком мотоцикле. Почти такой же, как и прежние модели, только колёс нет, лишь гудящие генераторы, мягко сиявшие синим светом. И летает. А он совсем не изменился. Плащ, застёгнутая под горло чёрная рубашка, сигарета в зубах. Только очки снял — тёмный взгляд обжигает не хуже плазмы. Подрулил ближе, помог перебраться. Страховки не предусмотрено, обитое синтетикой сиденье лишь очертаниями подразумевает место для второго пассажира. — Как ты только успел? — она жмётся к его широкой спине так отчаянно, будто от этого зависит жизнь. Хотя, на самом деле так и есть. Дыхание окончательно сбилось, кожаный плащ под её щекой — единственная связь с реальностью. На этот раз настоящей. — Снаружи его облететь проще. Держись крепче. Переключил что-то на панели управления, направил неустойчивый транспорт резко вниз. Больше вспоминает, что она боится высоты, чем смотрит на неё: — Что упало на нижние ярусы, то пропало. Нам всё равно туда спускаться. Мимо летят несчётные этажи, гротескные сияющие высотки оплетены сетями переходов и почти не хаотического воздушного транспорта. Но какой-то мерный гул в уличном шуме звучит слишком подозрительно. Гермиона резко обернулась — за ними два беспилотника. — Отстреливайся давай! — он прокрутил какой-то регулятор до предела, из сопла двигателя вырвалось голубоватое реактивное пламя. Мотоцикл несётся мимо огромного голографического экрана. Вспышки выстрелов смешиваются с пёстрым потоком парящей улицы. До тротуаров падать — хорошо, если не милю. Жёлтый в шашечку кэб лихо вылетел навстречу — Долохов бросил их штопором вниз. Вырулил в сторону от моста между небоскрёбами, нырнул в арку. Беспилотники пробуксовали — Гермиона почти прицелилась по одному. Не успела — зато автоматические системы захватили цель. Крохотный заряд плазмы прогудел мимо, задев лишь бампер. Долохов рванул руль на себя, вышел в пике. В низкое пасмурное небо уходят бесконечные башни, переплетения коридоров и щупалец настырных вывесок смешиваются в одно люминесцентное пятно. Чтобы тут же оказаться у неё под ногами. Полная мёртвая петля. Она обнимает его, прижимается всем телом. Одолжить бы хоть чуточку бесшабашной храбрости. Вырулил в какой-то тоннель, ушёл от дребезжащей цепочки вагонов. В сторону и вниз, вновь на улицу — теперь высота ощутимо ниже. Вокруг лишь чернильно-чёрная пустота и огни неона. Обхватывает пониже рёбер — так одной рукой держаться проще. Её неумелые выстрелы лишь слегка мешают дронам, вынуждают корректировать курс. Повезло — пуля попала в лёгкое крыло. — Молодец, — приглядывает за ней в дисплей заднего вида. Даже не уронил сигарету. Новый манёвр, бросок прочь от блеска и вспышек, вокруг не то завода, не то оставленного склада. Один беспилотник отстал, второй замешкался. Они уже почти на земле. Перекрытия и застывшие производственные линии, бардак и запустение — Долохов какой-то магией ориентировался во всём этом. Резко затормозил, обходя застывшую колонну синтеза, нырнул в открытую дверь. Самый первый этаж. Петляет по пустому переулку, очередь плазмы — мимо. Разогнался, зафиксировал руль. Едва кивнул — Гермиона и сама поняла, что делать. Удар, холодный асфальт под расцарапанными руками, она катится прочь по тротуару. Дрон не успел перехватить новую цель и пронёсся мимо. Потерявший управление мотоцикл закрутился и врезался в глухую стену. Последнего преследователя накрыло ярким взрывом. — Плевать, я его всё равно угнал! В её глазах отражается синеватое зарево горящего топлива, её смех уносит рваный порыв ветра. Бывший Пожиратель и по умолчанию враг, теперь оказавший такую неоценимую услугу, рывком помог подняться. — Вытаскивай чип, чтобы снова след не взяли, — небрежно указал себе за ухо. Гермиона осторожно коснулась пальцами головы, отодвинула волосы. И правда, разъём. Едва слышный щелчок, и миниатюрное магловское устройство, смутно похожее на прежние карты памяти, оказалось у неё в руках. К нынешним технологиям надо привыкнуть, и чем быстрее она с этим справится, тем лучше. Молча отдала своему провожатому по дивностям нового мира — они не в том положении, чтобы разбрасываться ресурсами. — Рассказывай, что я пропустила. Долохов невесело усмехнулся. Говорить будут долго. На её вопросы отвечать он будет ещё дольше. — После открытия магического мира маглы принялись изучать нас, и доизучались до нового источника энергии. Не нам было диктовать условия — где наши тысячи и где их миллиарды. — Кто устроил это? — Гермиона опешила и не смогла подобрать слов. Несмотря на некоторую косность и закрытость, маги жили в своём мире не без объективных причин. Чем закончилось столкновение двух цивилизаций, она видела во снах. А теперь — ещё и в реальности. — Агенты старика в Министерстве. Оставил после себя такую сеть, что до сих пор неизвестно точно, кто с кем был в круговой поруке. После войны сразу дали отмашку снимать Статут, пока не появились новые недовольные. Он говорил почти ровно, но низкий окутывающий голос и пустая улица заброшенной промзоны сами по себе были благодатной почвой для хроники падения магического мира. Кто-то брёл навстречу — свернули раньше, чем оказались в его поле зрения. Дальше в паутину переулков. Перекрытия и соединительные коридоры уходят вверх, в громоздкий лабиринт всё новых и новых ярусов, осенённых неопределённо-ультрамариновым светом негаснущего неонового зарева. Где-то далеко над ними вполне респектабельный футуристический район. — В первые года уже заговорили, что скоро нам всем кранты из-за смешанных браков — будущие поколения просто не осилят прежние чары. Но магическая сила снова оказалась в цене — когда кто-то из магловских учёных научился извлекать из неё электричество в промышленных масштабах. Шикарный способ придумали — засунуть магов в параллельное измерение, чтобы протянули дольше, а потом качать из него энергию. — И моя прежняя жизнь, это… — она не была уверена, какую именно из них имела в виду. — Маледиктум. Сочетание магии и технологий, нескончаемый сон, в который погружены почти все колдуны планеты. Для каждого он свой, что-то вроде идеального мира. Маглы видят в этом гуманность. Они вышли к жилым районам. Простые трущобы, ни в какое сравнение не шедшие с теми кварталами, которые она уже видела наверху, тем не менее представляли собой громоздкие многоэтажки. Гермиона с тоской узнала обветшавший и нещадно перестроенный, но сохранивший прежние очертания даже на фоне гораздо более высоких небоскрёбов Канэри-Уорф. Когда-то это был Лондон. Когда-то очень давно. — Какой сейчас год? — отрывисто выдохнула она, не в силах отвести взгляда от неонового провала улицы над ними. Парящие ряды летательных аппаратов, сотни этажей, уходящих вверх к рваным клочкам тёмного неба. Паутина коридоров и переходов, бегущие арки монорельса. Откуда-то — стрельба, откуда-то — очередной рекламный слоган. — Две тысячи семьдесят восьмой, — Долохов флегматично закурил и протянул ей пачку. Гермиона уже потянулась за сигаретой, когда их грубо прервали. Компания впереди. — Беги до тупика, третье окно справа, — он сбавил голос, коснулся её плеча, подтолкнув в сторону проулка. Пошёл вперёд. Жертве лабораторных опытов пока лучше не показываться. Гермиона скрылась в темноте, рассекаемой лишь редкими горящими окнами. Слышала лишь обрывки разговора — Долохов в привычной манере запугивал людей. Коротко и доходчиво. Чтобы обезопасить её. Внешний вид вызовет слишком много подозрений. Минуты под нужным окном тащатся слишком медленно. Из-под плотной шторы свет едва заметен. Удар чего-то упавшего, что-то на размашисто-певучем языке — без сомнений, мат; и, наконец, скрип старой оконной створки. Гермиона ухватилась за подоконник, оттолкнулась ногой от какой-то коробки и, придержавшись за край кирпичной кладки, забралась. Он подал руку почти галантно. Она проваливается в комнату — хорошо, что поймал, — прикосновение крепкой груди отзывается долгожданным теплом. Голос гремит где-то над ней, с первого же слова вселяет уверенность: — Будут тебя искать — не найдут. Никаких женщин в лабораторных комбинезонах тут нет и не было. Они всё делают сами, без магии. Раньше были чары Надзора. Очевидно, сейчас действует что-то подобное, если не хуже. У Гермионы вопросов на целый рассказ, но начала она с самого главного: — Как ты выбрался? — Почувствовал, что что-то не так. Проживал жизнь за жизнью — бухло, бабы, всё, чего только душа пожелает. Не жалуюсь, конечно, — он осёкся и поспешно добавил, — но хотел я не этого. Она уже устроилась на продавленном старом диване в его съёмной конуре так, будто была там всегда. Смотрит устало, но по-прежнему напряжённо — планирует восстанавливать справедливость. Не зря он её разбудил. — Понимаю. Тот, кто делал моё «долго и счастливо», тоже погорячился. — Вот да… Стал искать проблему и нашёл. Единственное, что по-прежнему беспокоило, — невыполненный… — сбился и тут же исправился: — Неотданный долг. Не люблю, когда кому-то должен. Гермиона улыбнулась. Долохов немного помолчал. Подбирал слова — сам себе объяснял, зачем она ему понадобилась. Не только же по причине ноющей совести. — Поэтому пытался найти тебя. Но раз за разом то забывал про это, то перезагружался. Пока однажды не запомнил рестарт системы. Они, наверное, даже не думали, что нас с тобой хоть что-нибудь связывает. Пара случайных выстрелов и проблеск взаимного милосердия. В его низком голосе растворяется и без того негромкий уличный шум. Их убежище так далеко от реальности, что кажется, будто они снова среди иллюзий. — Так скажу — не хотел, чтобы ты до конца жизни думала, что я ёбаный мудак. — Я думала, что ты очень злобный мудак. Но всё это — прошедшее время. В настоящем — вещи довольно приземлённые. Грязный и рваный комбинезон подопытной, сам по себе напоминающий, от какой участи он её спас. — Есть, во что переодеться? — Об этом я не подумал, — поднялся и задумчиво открыл куцый шкаф. Вытянул серую футболку и треники с заметными коленками: — Самое маленькое, что есть. Ванная за углом. — Спасибо. Не бардак, но заметно, что он живёт один. Настолько, что тяжесть осознания давит на неё гораздо сильнее, чем стены узкого полутёмного коридора, чем сотни этажей над ними. Гермиона оглядела себя в мутном зеркале — в его вещах выглядела совсем по-домашнему. Всё опрятно и чисто, но явно застирано. Футболка сойдёт за короткое платье, штаны пришлось подкатать едва ли не на треть. Надо же с чего-то начинать. Хронология наполовину забытой партизанской войны, в которой ей пришлось участвовать почти сразу же после войны обычной, никак не хочет прийти к хоть какому-нибудь порядку. Монструозные скелеты будущих небоскрёбов смешиваются с кадрами городских боёв, пламя заклинаний против разогретой плазмы. Много же пропустила. Но реально только её отражение в мягком свете единственной рыжеватой лампочки. Чуть усталое и уже потерявшее возможность удивиться или встревожиться. Больше Гермиона не сомневалась в реальности настоящего — действовать им предстояло с тем, что есть. Вернулась в комнату, к простому ужину и прерванному рассказу. Нынешние полуфабрикаты очень не очень — но с едой для них она ещё разберётся. — Я перехватил их внутренний канал. Дорылся до баз данных, нашёл твоё имя. Потом пришлось одолжить у одного из сотрудников служебный чип, чтобы залезть в твой мирок, — он подкинул на ладони крохотную карту памяти, — и вскрыть позаброшенную фабрику капсул. Об операции, по сложности не уступавшей задачам внутренней разведки, Долохов говорит просто и легко. Занят наподобие кухни — прежние кухонные комбайны узнаются в нынешней аппаратуре только примерно. Узкий старый диван уже застелен. — Спать можешь здесь. Опустил шторы. На улице всё загажено неоном, это — единственный способ создать иллюзию ночной темноты. Вместо луны ощерившийся прожекторами полицейский дрон, вместо звёзд рекламные баннеры.       Теперь её сон стал гораздо яснее. Едва увидев знакомые ворота концлагеря, Гермиона приготовилась к неприятному зрелищу. Она стоит в неровном строю пленных волшебников, Гарри на этот раз потерялся в толпе. Вспомнила перевязанный лоб — сердце болезненно сжалось. Они освободят всех, кого смогут, и его тоже. Ей есть, за что сражаться, ей есть, с кем стоять плечом к плечу — в знакомое веснушчатое лицо капо смотрит только с вызовом. Звучит приказ, сейчас будет очередной повтор памятного удара. Рон заколебался. — Неужели вашу преданность нашему общему правительству может пошатнуть одна девчонка? Мистер Уизли, вы были превосходным сотрудником, я не ожидал от вас… — равнодушный агент с залысинами нарочито-вкрадчиво сбавил тон. Они настолько похожи, что каждый серый мундир кажется близнецом предыдущего. В Министерстве всеобщего благополучия яркие краски вообще не очень любят. На бис и в завершение — тот самый удар в живот, который она хорошо запомнила за все эти десятилетия лжи. Падает в грязь, под обречённо капающий сверху мелкий дождь. Чтобы в перевёрнутом немом кино смотреть, как почти свершится возмездие. Прыжок вперёд, удар скованных кулаков, за ним ещё один. Удушающий. Спасать ублюдка-капо бегут четверо. Грозят всеми возможными карами — шлёт нахуй. Такие, как он, никогда не сдаются. Таких, как он, не сломать ничем. Её «M.A.D. Russian». И буквы действительно идут не в том порядке. Она может их прочесть. Сон расползается иллюзорными кусками по углам, Гермиона открывает глаза в темноте. Агент правительства сидит перед её диваном, держит палец на курке плазменного пистолета. — Почему, мисс Грейнджер? — голос неестественен и равнодушен. — Почему вы продолжаете бороться с неизбежностью? Ухмыляется. Его лицо распадается, превращается в немыслимый кошмар проводов и багровых инфракрасных камер поверх плоти, корёжится и воет на сотню голосов. Гермиона просыпается с криком. Кошмар продолжается — пара оглушительно-тяжёлых шагов — в проёме спальни Долохов с ножом. Прохладно-фиолетовые отсветы неона из-под шторы играют на кровостоке и зазубринах, лезвие длиннее её предплечья. Оценил обстановку меньше, чем за мгновение, опустил оружие. Она в безопасности. — Кошмар? — и это не вопрос. Всё он знает — сам проходил через то же самое. Гермиона кивнула. Неловко. Край тяжёлого пледа путается в пальцах. — Первые дни они становятся сильнее, потом пройдут, — в низком голосе обвинения нет ни на полутон, — теперь навсегда. Почти остановился, но продолжил. Вряд ли хотел говорить — просто решил, что так честнее: — Это моя вина. Я влезал в твою часть Маледиктума с технической стороны, что вызывало возмущения системы, усиливало видения и затёртые воспоминания. Последний кусочек мозаики встраивается в разноцветно-неоновый пейзаж. Стройное объяснение разгоняет прочь тревогу. Понимание выжигает ночные тени и всё, что бы в них ни было. Гермиона наклоняет голову, слегка улыбается: — Твоё второе имя начинается на «м»? — Отчество. В разговоре виснет пауза. Она не хочет обратно в темноту, она не может даже сообразить, что сказать, чтобы удержать его. Восемьдесят лет за один день — слишком много. — Можешь спать у меня, — помедлил, умерил свою прямолинейность, — я тебя не трону, пока сама не захочешь. «Пока», не «если». Что ж, он имел право на самоуверенность. Они всё равно единственные маги, которые знают правду. Им всё равно вместе прятаться от всевидящих камер и маглов-доносчиков. Где-то там под тоннами бетона и неона есть и другие, но тех ещё надо найти. Мрачноватый ей достался Адам. Зато можно не бояться змей. Вместо ответа Гермиона поднимается с дивана, тащит за собой покрывало. Его комната ещё меньше, вокруг кровати в темноте толпятся разномастные шкафы. На столе — громоздкие мониторы, горит один-единственный оранжевый огонёк. Где-то едва заметно жужжит системный блок. Он ложится молча и утаскивает одеяло на свою сторону. Она — на другой, плед ей согрет и расставаться с ним не хочется. Ничего личного, просто сухая практичность. Они — просто попутчики монорельса, летящего в виртуальную бездну. Потому что панический крик посреди ночи привлечёт нежелательное внимание. Не Министерства всеобщего благополучия, но приятного тоже будет мало. Может, других они никогда и не найдут. А может, их самих не найдут. Или другими станут они — освободив остальных. Что достигло городского дна, предоставлено само себе. Гермиона ворочается и наконец засыпает. Запах сигарет — теперь настоящий — горчит по-прежнему, но сожалений и холода больше нет.

•————「ＥＲＲＯＲ」————•

      Они слишком далеко от неба, чтобы свет, пробивающийся из-под тяжёлых синтетических штор, был естественным. Просто вывески и фонари сменили люминесценцию на более тусклую и тёплую. В его спальне настоящий штаб. Массивный комп на столе сочетает в себе детали вполне футуристичные и напрочь старомодные. Рядом подключена капсула. Чуть меньше и легче, чем та, из которой она сама выбралась в реальность — служебная, а не энергетическая. Запас оружия и боеприпасов, несколько ящиков, судя по маркировке, экспроприированы у действующей армии. Много железа, форму он тоже не теряет. Пытался во сне накрыть ещё и своим одеялом. Просто бессознательная реакция на живое существо под боком. Которое так же просто нужно защитить от опасности — чтобы приносило пользу. Он одинок, как и она, только и всего. Но мысли не остановить, тихое глубокое дыхание касается шеи. Наверное, так должен был обнимать её любящий муж.       Зажёгся один из мониторов — системное уведомление. Мерное гудение процессора, к которому Гермиона уже успела привыкнуть, слегка умолкло. Долохов отстранился, поднялся и невозмутимо сел за клавиатуру. Что-то допечатал и выдернул из переходника её чип. — Убрал всё следящее и записал на твой часть своих навыков. То, что работает независимо от массы. Стрелять и драться будешь лучше, постепенно появятся новые рефлексы. — Спасибо. Благодарит уже в который раз. Наверное, ей стоило даже про себя перестать звать его по фамилии. На укрепление знакомства у них теперь времени предостаточно. Гермиона потянулась, теперь уже ловко зачипировалась обратно. Не то чтобы ощутила машинное обучение — скорее почувствовала, как смутно вспоминает что-то не менее смутно забытое без какого-либо сознательного участия. Кибернетика в мрачноватом недалёком будущем шагнула вперёд и, помимо пассивного улучшения навыков, наверняка могла предложить ещё много других полезных примочек. В одиночку Долохов был весьма ограничен, но теперь они здорово пополнят арсенал. — Ты здорово освоился. — Отжал чип у какого-то программиста, а дальше как по наитию — их сети не сложнее рун. Теперь уже неважно, кто и за что сражался — все они маги, и все они на грани уничтожения. — Сложно искать наших? Этого вопроса он точно ждал. Этого вопроса она не могла не задать. — Не слишком, но долго. Маледиктум делится на подсети, обычно пара на каждый небоскрёб Министерства, — ответил и тут же прибавил: — Энергетики. Продолжил и подвёл к напрашивавшемуся решению: — Уже потом каналы отдельных камер, где можно найти имена. Технически ты в карманном измерении, которое тормозит старение, но обслуживает всё развлекалово магловская программа, с которой уже можно поработать. Как успокоятся после твоего побега, поможем ещё кому-нибудь. Она кивнула. Он щёлкнул чем-то из темневшей на столе электроники, штора беззвучно поехала вверх. Пробасил уже отвлёкшись от партизанских планов и почти несерьёзно: — Как тебе нынешний Лондон? Гермиона покосилась на горевшую неоном даже при свете дня улицу и коротко ответила, за неимением других подходящих прилагательных: — Контрастно. — Где-то за сотню этажей от нас, — Долохов не без презрения указал вверх, — ты можешь лишиться карьеры за неосторожную шутку. Здесь же… Меня вот как-то пытались зарезать из-за подозрения о том, что в карманах есть инферний. — Наркотик? — она нахмурилась. — Что-то вроде. Называют, конечно, стимулятором, повышающим все способности, но пара дней без повторной дозы — и весьма неприятная смерть. Похожего дерьма вокруг навалом, так что даже не начинай. Лучше чипы.       Сегодня на повестке дня, сразу после синтетического завтрака, её новый прикид. Заказать и забрать в пустом, побитом нынешней нелёгкой жизнью и полностью автоматизированном пункте выдачи — совсем без приключений. Выделяться среди местных не стоило. Даже если это означает вырядиться как вооружённый попугай — за восемьдесят лет мода ушла совсем не в ту сторону. Хотя кожаный ошейник с шипами ей понравился. Как и куча прочих аксессуаров скрытого ношения. При свете дня будущее больше не кажется таким мрачным и пугающим. Гермиона держится стойко, новые реалии ей преподнесли почти заботливо. Откуда-то она уже знает, что за приборы мелькают у прохожих, как взломать и перехватить канал одинокого наблюдательного дрона, умотавшего обратно на ярус выше, не найдя искомой цели. И, конечно же, она знает, что из попавшегося под руку можно перепрограммировать в оружие. Практически всё. Кажется, на её чип вместе с навыками попала и часть смекалки. Думать о том, через что прошёл в чужом мире Тони, пока осваивался в одиночестве, не хочется и начинать. Теперь ему тоже станет полегче. Раз выбрались они, выберутся и другие. Дети с магическими способностями не перестанут рождаться — как и родители, не желающие им судьбы запертых в Министерстве энергетики овощей. Сменятся поколения, да даже если для этого потребуются десятки лет — новые волшебники заявят о себе. Загнанные на самое дно, закалённые выживанием в первобытном хаосе без закона и порядка. Магловское правительство само мостило дорогу своего свержения. Они не избранные и не разрушители антиутопии. Просто винтики, которые крутятся неправильно. Единственное, что пока возможно, — сделать так, чтобы порченых деталей стало больше. Сколько бы на это не ушло времени. Даже если вся их жизнь. Когда-нибудь масса неизбежно станет критической. Они идут мимо дешёвого кафе. Народ внутри сидит — реклама удалась. У входа транслируется полупрозрачная цветущая яблоня, по оттенкам почти что настоящая. Налетает несуществующий порыв ветра, качаются объёмные ветви. Среди толпы не выделяется ни его огромный плащ, ни её разрисованная кожанка. Издалека их даже можно принять за пару. Подельников. Тони говорит это, чтобы её обнадёжить, но у Гермионы нет оснований ему не доверять. — Это всего лишь ещё одна война. Не больше и не меньше. Голографические, ненастоящие лепестки падают сверху. Чтобы скользнуть сквозь подставленные бледные ладони и рассыпаться пятнышками света на бетонном тротуаре.