Проклятый

— Приговор окончательный и обжалованию не подлежит! Свист топора.

***

— Приговор окончательный и обжалованию не подлежит! Треск пламени.

***

— Приговор окончательный и обжалованию не подлежит! Скрип верёвки.

***

— Приговор окончательный и… Он уже даже не слушает, смирившись, закрывает глаза. Всё равно он не может ни-че-го.

***

Гарри десять, и он может написать книгу о разнообразных способах казни. Какая занятная всё же фантазия у людей. Какая болезненная. Гарри боится чужих прикосновений и смотрит на всех то волком, то безумно уставшим от жизни старцем. Гарри заебался и ему феерически похуй, что хорошие десятилетние мальчики не должны знать такие слова. Гарри знает, за что он проклят. И всё ещё не жалеет. Хотя стоило бы, наверное.

***

В Хогвартсе всё по-прежнему — он может судить, он помнит его и во время великой стройки, и во время расцвета эпохи Возрождения. Хогвартс — это всегда безумие, магия, дети. Гарри ненавидит детей. Гарри — местная знаменитость, он хочет сбежать, скрыться — некуда. Гарри — нелюдимый ворон, один из, не то чтобы это кого-то смущало или кому-то мешало. Гарри скалится, огрызается на все вопросы вокруг и около Дамблдора — отстаньте! Гарри прячется то в комнате Годрика, то в комнате Салазара — там тихо. Там даже есть портреты — болтай, не хочу. Гарри не хочет болтать, вспоминать прошлое. Гарри ненавидит прошлое. Ненавидит себя.

***

Гарри сплёвывает кровь, рукавом вытирает — размазывает скорее — по лицу. Вокруг трупы-трупы, всё как в старые времена. Гарри ногой толкает тело змеиномордого — не шевелится, славно. На всякий случай Гарри обрезает ещё его голову, так точно и некромант не поднимет. Гарри не совсем понял, как пришёл к этому моменту — ему всё равно. Гарри слышит, как вдалеке воют собаки. Он не хочет умирать, не опять, не снова. Он устал, устал, устал… Гарри нервно трёт ладонь об ладонь, жуёт губу. Гарри поджигает сухую траву и аппарирует куда подальше. Он уже три жизни не был в Новом Свете, самое время обнулить счётчик.

***

В Америке Гарри живёт тихо, ну, насколько живётся. Особо никуда не лезет, даже магией почти не пользуется — или не замечает, как пользуется, для него это норма. Гарри даже не совсем понимает, чем занимается и на что живёт. Внезапно он известный предсказатель-гадалка, порча-морча-приворот. Пока дело не доходит до спецслужб. Почему-то Гарри становится для них приходящим — на деле приходят к нему — экспертом в магии. Почему при этом молчит МАКУСА Гарри без понятия. Ему безразлично, он у тех и не появлялся с самого своего «переезда» в Штаты. Гарри терпеть не может Фьюри, безразличен к Хилл и питает странную ненависть к Колсону. Тот просто слишком напоминает старого знакомца — Гарри ничего не может с собой поделать. Он и не собирается. Зато Гарри удивительно снисходителен к Романофф и этим регулярно пользуются. Гарри не против — лишь бы платили. И Романофф, к тому же, своё мороженое всегда притаскивала сама, пусть Гарри и не понять этой любви есть его с чаем. Гарри празднует тридцатидвухлетие и всё ещё жив — почти рекорд, однако. Его портреты ещё даже не висят на всех столбах с надписью: «Разыскивается» — однозначно, рекорд. Гарри не уверен, стал бы он убегать, прятаться — не хочет проверять. На следующий день приходит потерянная Романофф и Гарри устало закрывает глаза. Симпатии всегда его губят. Но он послушно соглашается отправиться на их воздушную базу и посмотреть лично на пойманного колдуна.

***

— Мы знакомы? — усмехается вальяжно Локи, и Гарри качает головой. А затем кивает, усмехается безрадостно. — Да, — отвечает зачем-то. Локи удивлён ответом, всматривается в него — не узнаёт. С чего бы ему узнать, с момента их знакомства Гарри сменил уже с десяток тел, конец всегда один. Но не о нём речь. Гарри ёжится, прячет руки в карманы — ох уж эти дети льда. Он может сколько угодно жить на севере, но ему, ребёнку огня, холод никогда не будет близок. Никогда. — Зачем вы его здесь держите? — Гарри не обращает больше внимание на Локи, смотрит на Романофф. — Только эта клетка способна его сдержать. Он подчинил моего… друга. Нашего друга. Это можно исправить. — Эта клетка не способна сдержать даже меня, — качает Гарри головой. — Не то что полноценного бога, хоть и полукровку. Слышится треск и Гарри оглядывается назад — половина камеры во льду, а Локи скалится, глаза его горят ненавистью — Гарри пофиг. Он отворачивается обратно к Романофф, продолжает говорить: — Относительно твоего друга — не имею понятия. Есть тысячи способов кого-то взять под контроль. Какие-то из них уже необратимы, какие-то смертельны, а у всех остальных — свой ключ. Если это всё — я пойду. Романофф кивает, и Гарри, сутулясь, идёт на выход. Ему надо на землю, быть в воздухе слишком больно, слишком… Просто слишком. В спину ему несётся: — Так откуда мы знакомы?! И зачем-то Гарри отвечает: — Я был во дворце, в день твоего представления, как второго принца, потеснившего почти весь остальной выводок одноглазого мудака. Но мы встречались и после этого.

***

Гарри следовало что-то сделать ещё тогда, когда Романофф рассказала, что встречи с ним ищет Тор. Гарри ничего не сделал, давно уже чересчур равнодушный. Когда Тор заявился на его порог, Гарри просто захлопнул дверь. Когда тот под ней заночевал, Гарри хотел разбить себе лицо — а лучше Тору. Их не оглашенная война длилась недели две, не меньше. Но куда Гарриному упрямству до барана Тора. Гарри скалился, кривился, но в Асгард отправился. Потому что Локи отказывается что-либо говорить без встречи с ним, Гарри. Мало ли, что там Локи не хочет — Гарри причём? Пусть внутри семьи своей разбираются, не впутывая других. Асгард совсем не изменился с веками — считай стагнация. Тор что-то заливает про Золотой Город, наверное, это экскурсия-хвастовство такое. Гарри всё равно, он смотрит под ноги, на приближающийся дворец, в спину Тору… В Асгарде сейчас нет ни одного представителя иных миров — можно считать ему повезло. Или он просто их не видит — тоже неплохо. Один тоже не меняется. Гарри смотрит на него равнодушно, даже не думает кланяться — много чести. Да и что тот ему сделает? Убьёт? Смешно. Это будет даже не палач, вот разнообразие. Один не меняется, Гарри наоборот, но тот его всё равно узнаёт. Это уже плохо… Наверное. Гарри так устал. — Моё имя — Гарри Поттер, прошу не путать, — перебивает он Одина на полуслове, как раз за миг до того, как тот назвал имя, которое нельзя говорить. Один улыбается снисходительно, почти презрительно. Одноглазый мудак, но Гарри и так это знал. Пусть думает, что хочет. Всё равно Гаррино проклятие никак его не касается. Они наконец-то двигают к тюрьме Локи, Гарри плетётся не спеша. Он хочет домой, в тишину и спокойствие. Гарри готов даже по возвращению съездить куда-то к вулканам — он держался подальше от них все жизни, что были у него после проклятия. У Локи камера-покои, Гарри готов смеяться. Тот скалится, стоит его заметить и Гарри отзеркаливает это. Гарри, конечно, весь из себя белый и пушистый, но осудили его именно за кровавую бойню. Ну или баню. Он без понятия, что там думали о том событии те, кто выносил его приговор. — Ты говорил, что мы встречались… Я не помню ни одного человека с такой же внешностью. Кто же ты, не человек Гарри Поттер?

***

Гарри лежит на полу, вокруг полно стражи — неужели так его боятся? Он ведь просто маг, в самом деле. Гарри сюда притащили, чтобы он общался с Локи — Гарри молча лежит. Потолки красивые, сложно не признать. Локи тоже на полу, но сидит, смотрит и смотрит — зачем только, у Гарри иммунитет к таким взглядам. Локи тоже молчит, с того первого вопроса, которым он встретил Гарри, молчит. Взаимное молчание — как прекрасно. Гарри ни о чём не думает, ничего не вспоминает. Гарри равнодушен ко времени, а вот поесть было бы неплохо. Умирать от голода плохо, больно, он знает, помнит. Особенно, когда воды хоть залейся, ты пьёшь и пьёшь, пытаясь хоть как-то заглушить голод, оно всё булькает и… И всё очень плохо. Плохая смерть, хорошая пытка. Лишь бы пытали кого другого, не тебя. Словно в ответ на его мысли появляются с двумя подносами служанки, один ставят Гарри, второй телепортируют к Локи. Еда в Асгарде совсем не изменилась с веками — забавно. Или решили новых рецептов на чужака и заключённого принца не тратить? — Приятного аппетита, — звучит с насмешкой от Локи, и Гарри, сев, кивнул. «Приятного, приятного», — махнул он рукой. Чашу для рук Гарри зажали, но он давно уже не гордый, создаст её сам. Наполнить ту водой тоже не проблема. Как и проявить неслыханное благородство, заметив краем глаза, что Локи тоже обделили в такой малости, и создать вторую такую же, отправив её затем за стекло. Локи только сверкнул глазами на этот жест, но Гарри это было уже не интересно. Всё же готовить дичь в Асгарде умели — вкусно. Закончив, Гарри поменял воду в чаше, отмыл руки, вновь поменял воду, сполоснул те ещё раз. И опять лёг, скосил взгляд на Локи. Тот тоже уже поел и вновь сверлил Гарри взглядом. — И всё же кто ты — может скажешь, колдун? Тебя ведь для этого сюда привели. — Я — это я, второй принц Асгарда. И сюда меня привели только потому, что твоему брату Тору легче дать, чем объяснить почему нет. Мне не сложно полежать здесь несколько дней, чтобы затем вновь вернуться к своей обычной жизни. — Я не второй принц Асгарда, колдун! — Тебя понизили до третьего? Мои соболезнования, — усмехается Гарри. — И кто теперь второй: Бальдр или Тюр? Локи рычит, а Гарри смешно. Он устраивается поудобнее и засыпает.

***

— Кто ты? — требовательно повторяет и повторяет Локи. Они действительно братья с Тором — легче дать, чем объяснить почему нет. Гарри трёт лоб, лохматит и так лохматые волосы. Зевает. — Я — это я. Колдун ещё, сам же это видишь. Что ещё ты от меня хочешь, не второй принц Асгарда? — Кем ты тогда был при нашей первой встрече?! И я не!.. Гарри вздыхает. И зачем так наигранно, это ведь уже не так смешно, на третий-то день. Или это Гарри слишком привык уже к течению времени для смертных? Где и один день — маленькая вечность. — Если я отвечу, ты перестанешь играть, не второй принц Асгарда? Локи молчит. Гарри тоже молчит, лишь смотрит внимательно. Локи кивает, и Гарри усмехается грустно. — Я был джинном, не второй принц Асгарда. В день твоего представления народу — входил в официальную делегацию. — Не называй меня принцем Асгарда. Ни вторым, ни не вторым, — совершенно спокойно отвечает на это Локи. — Имени более чем достаточно. Гарри всё ещё ничего не вспоминает. Он запретил себе вспоминать ещё давным-давно. И жалеть, что он неудачник настолько, что его наказанием было вот это, а не Пещера Чудес, как для любого другого из рода первородных джиннов. — Можешь сказать Тору, что я поговорю с ним и матерью. Не с Одином. Ты свободен, когда-то джинн, — раздаётся спустя какое-то время опять голос Локи, и Гарри усмехается. Смотрит на него внимательно, качает головой. У Локи усталые глаза и обожженные кончики пальцев. И усталость, не ума, но магии. Вот только Гарри это всё не касается. Никак.

***

Гарри так и не решился съездить к вулканам. Что мертво — не должно оживать. Вернуться к обычной жизни было не сложно. Он будто и не отходил от неё, всё те же клиенты, всё та же Романофф с мороженым к чаю. Когда Романофф, не слушая возражений и вялых попыток отбиться, потащила его в Заковию — Гарри просто смирился. Там ведь нет вулканов и от Британии достаточно далеко — пойдёт. Гарри совсем не ожидал, что в конце концов будет вынужден самолично удерживать на исходе сил целую страну, пусть и карликовую. Гарри был сильным, как для мага, и бесконечно слабым, как для джинна. Он не мог, не должен был. Он сам не знал зачем. Гарри удержал. Пусть очнулся только спустя месяц в госпитале ЩИТа. И устроил очень громкий — бесконечно тихий — скандал Романофф.

***

Гарри на деле не был пророком ни разу. Просто знал и понимал чуть больше — намного больше — обычных людей. У него было предчувствие битвы, но оно нормально для любого, кто родился уже с клинками в руках. После того, как Гарри засняли камеры в Заковии, бизнес стал идти слишком хорошо. Настолько хорошо, что Гарри был вынужден прекратить всю эту практику и сменить дом — за что Романофф выслушала по новой, Гарри не собирался терпеть, зная виновного. Благо хоть денег хватало. И он всё ещё не красовался на плакатах «Разыскивается», удивительно. А ведь ему уже тридцать семь. Гарри не знал, отчего его так тянет в Асгард. Почему ноздри уже который день улавливают сладость крови, полной силы. Почему он зависает на объявлениях кузнецов-оружейников. Он не брал в руки глефу уже пять тысячелетий, в самом деле. Оружие, за столь несвойственную их народу любовь к которому его не раз пытались задеть. И от искусного владения которым его боялись задевать даже мыслью. А если кто-то решался вызвать его в круг и ограничить оружие саблей… Что же, ею он владел не хуже. Просто не любил. Брат всегда смеялся над этим. Всегда понимал. Гарри в конце концов не выдерживает, заказывает оружие по личным чертежам и с доплатой за срочность. Любовно зачаровывает его. И в какой-то момент обнаруживает себя на потайных тропах, на полпути в Асгард. Уже как-то поздно поворачивать назад, да?

***

Танос. Ну надо же. Гарри ведь знает эту сволочь. Помнится, рельефный такой подбородок у того не с рождения, а в попытке замаскировать позорные шрамы. Гарри скалится, облизывается. Наблюдает за трагедией со стороны, ожидая… чего-то. Глефа горит в руках, лезвия жаждут крови, сам Гарри её жаждет. Он никого не убивал с девяносто восьмого, где его медаль за выдержку? Гарри просто растворяется в огненном всполохе, в какой-то момент. Локи падает, чудом избежав гибели, Гарри ногой подталкивает к нему кинжал — хоть какая-то защита. Раз мозгов нет. Танос намного улучшил технику с их последней встречи, у него есть перчатка, а Гарри просто колдун, а не дитя огня. Гарри безумно смеётся, о как же давно ему не было так хорошо. В какой-то момент они отпрыгивают друг от друга, ходят кругами. У Гарри дымные ошмётки, вместо одежды и часть спалил он сам. У Таноса кровь заливает левый глаз и новый шрам в копилку. Танос его узнал, но Гарри без-раз-лич-но. — Я слышал тебя прокляли, Галиб сын Сулеймана. Видать не ошибалась молва, раз ты всё ещё в этой жалкой форме. — А я слышал, что ты, эрд, по ошибке названный Таносом ибн Ментор, решил, что выше Сущностей. И что совсем ослаб, раз вынужден искать себе костыли. — Это не костыль! Это оружие, что позволит мне привнести новый порядок!.. — Оружие, которое не помешает мне тебя убить, — перебивает его Гарри и скалится. Зачарованный металл горит под ладонями, больше всего Гарри хочет сейчас перестать быть скованным жалкой оболочкой. Гарри знает, что ему не победить. Гарри знает, что умрет сегодня, в этом бою. Но это бесконечно лучше, чем вновь погибнуть от рук исполнительного палача. Слышать перед смертью набивший оскомину приговор и не иметь возможности что-либо изменить. Гарри просто надеялся, что времени, выигранного им, хватит, чтобы Тор с Локи слиняли куда подальше. Почему-то это кажется важным и у Гарри никакого желания себя препарировать и искать причины и следствия. Из Гарри магия брызжет искрами, огненным ореолом окружает. Он раз за разом наскакивает на Таноса, уворачивается от импульсов Камней или, стиснув зубы, принимает их на лезвие. Гарри чует как гудит натужно воздух, как сладка кровь на вкус. Гарри хохочет, кидаясь всё яростней и яростней, пусть сил с каждым разом всё меньше. Он не оглядывается, ни на миг не снижает внимание, первая же ошибка станет смертельной. Гарри просто верит, что данной им форы хватит. Гарри чувствует, как от очередного удара не выдерживают рёбра, булькая внутри легких теперь при каждом выдохе. Гарри скалится вновь, не обращая внимания на пузырящуюся на губах кровь. Гарри бросается в свою последнюю атаку, главная цель которой не убить, это у него всё равно не получится, но повредить левую руку так, чтобы нормально ею пользоваться тот точно больше не смог. А ведь перчатку эту на правую руку не натянешь. И, зная этого сына собаки, новую создать — уже невозможно. Гарри подныривает под удар Камней, падает на одно колено, ценой надорванных связок меняет траекторию удара глефы. Из последних сил, Гарри «опоясывает» лезвием левое предплечье Таноса, у кромки перчатки. Использует обратный конец глефы рычагом, вставая и продолжая удар, перерезая сухожилия — и сразу их поджигая, выжигая, чтобы нормально срастить те стало невозможно. Танос рычит, здоровой рукой отшвыривает Гарри — он смеётся. Гарри захлёбывается в крови и смеётся, ни о чём не жалея. Пусть недолго, но в этой жизни он жил. И такой славный конец — Гарри встречает прямо взгляд подходящего Таноса, презрительно кривит губы — совсем не о чем жалеть. Мир потонул в огненной вспышке.

***

— Галиб ибн Сулейман, первый наследник трона Каф, ты признаешься виновным в истреблении всего народа дэвов. В наказание за сей проступок да будешь проклят ты в веках веков, раз из раза рождаясь смертным и умирая от приговора чужого. Приговор окончателен и обжалованию не подлежит! Последнее слово на суде Сущностей, Галиб ибн Сулейман, первый наследник трона Каф? — Я ни о чём не жалею.

***

Джинны рождаются в огне, в раскалённом планетарном ядре, и из огня же черпают свои силы. Из огня внутреннего, огня души, что была закалена ярчайшим самоцветом при рождении. Джинны — духи, их огонь всюду и нигде, и оболочка лишь дань удобству других видов и собственной любви к роскоши и бою. Гарри приходит в себя в столь родном и столь забытом ядре планеты. «Наверное, это ядро Земли», — хмурится Гарри, не понимая, почему он здесь. Он ведь проклят, давно уже не джинн, так почему? Отстранённо он замечает, что столь привычного уже ощущения оболочки нет, что он свободен. Что он огонь, и чтобы стать чем угодно ему надо лишь пожелать. Гарри греется ещё немного, ничего не понимая, но вспоминая, что же было до… Вот этого чуда до, что было? Бой с Таносом был. Была… смерть? Вспышка. Гарри помнит привычный холод и яркую-яркую — такую тёплую — вспышку. Уже не Гарри, уже Галиб. Он поднимается вверх, с мимолётной грустью расставаясь с теплом ядра. Чтобы вернуться домой, достаточно лишь подумать, и вот он уже в родном дворике, быстро-быстро собирает себя в оболочку — уже стала чернеть трава. Хорошо, что мозгов хватило не прямо в дом перемещаться. Из дома выглядывает Романофф с неизменным ведёрком в руках и Галиб только и может, что закрыть лицо ладонью.

***

— Я ведь вспомнил тебя, Галиб. В тот день твой брат просто стал первым, следующим на очереди был я. Спасибо. Галиб не знает, что на его диване забыл Локи, но ему всё равно. У него закончился одновременно и кофе, и чай (не без помощи вездесущей Романофф), и это настоящая катастрофа. — Не за что, — отвечает Галиб, не вслушиваясь, и продолжая дальше перерывать полки в поиске заначек на очень-очень чёрный день. Заначку на просто чёрный день и очень чёрный день он уже проверил — увы. — Ты станешь моим, Галиб? — Разуме… Что? — Галиб вздрагивает, оборачивается к Локи и недоумённо склоняет голову на плечо. — Телохранителем — для начала. А там я не откажусь и от всего, — тянется на диване Локи, Галиб может только моргать от такой наглости. — Я не собираюсь становиться твоим — или чьим-либо — телохранителем. — Но для джиннов это нормальная профессия, не так ли? — У меня нет недостатка в деньгах, спасибо. — А в битвах? — шепчет Локи ему на ухо, переместившись в мгновение за спину — Галиб даже не вздрогнул. — Меня тут в Мстители зовут, думаю там найдутся битвы. — Ни одни Мстители не способны дать тебе того, что и я. Тех же битв, что и я. Врагов… Подумай, Галиб ибн Сулейман, прозванный сперва Кровавым, а затем и Проклятым. Галиб молчит. Его огненная суть просит крови и битв. Натура, приобретенная за столетия проклятия, ещё сама не знает, чего хочет. — Я подумаю.

***

Галиб соглашается. И, пожалуй, впервые лёд не кажется ему холодным. Скорее уютным, почти… семьёй. Он ведь может… помечтать? Галиб не может не признать, охранять кого-то ночью, находясь в той же постели — намного удобнее стандартного варианта.