Wildest dreams

— Точно уверен, что тебе надо ехать со мной на Совет? — Цзян Чэн недовольно выгибает бровь, в нём слишком явно борется желание открыто поговорить и — куда сильнее — сорваться. Обязанности главы ордена давят на плечи невыносимым грузом, а в глубине души мелькает неправильная мысль: было ли легче родителям справляться вдвоём? Вэй Усянь последнее время сам не свой. Конечно, как быть сомнительным «своим» после всего пережитого? На их глазах орден полыхал алым пламенем пожара, что сжигал дотла всё, что они так любили. Родителей, дом, шиди и шисюнов, любимые места, укрытые кронами деревьев. Три месяца, которые Вэй Ин провёл на горе Луанцзан, вдали от дома, для Цзян Чэна и Цзян Яньли прошли ужасно. Они взялись восстанавливать некогда великий орден в разгар войны, и дела шли медленно. Порой Ваньинь терял терпение, забываясь в объятиях сестры и иногда спрашивая себя о том, что ему есть, у кого принять успокоение, а она кому-то сможет выговориться? А-Ли обычно мягко улыбалась, а её «мне не нужна помощь» свидетельствовало о необходимости. — Шицзе справится и без нас. Цзян Чэн, — Усянь вздыхает, и он впервые не понимает, наигранно или нет, — если я не пойду с тобой отвечать на бесконечные вопросы о становлении тёмным заклинателем, они придут к нам. Разве ты позволишь главе Цзинь, купающемуся в золоте, любоваться на наши руины? — А-Сянь прав, — Яньли в редкие минуты отдыха оказывается рядом, — несколько дней, что вас не будет, я справлюсь здесь. После смерти родителей она, вопреки всеобщему ожиданию, не ударилась в горе и апатию, а поднялась с колен, утерла редкие слезы с глаз и принялась помогать отстраивать орден. Видеть Цзян Яньли серьёзной и расчётливой было в новинку даже для Цзян Чэна: увидев однажды, как она отдаёт приказы и точно чувствует, что нужно сделать первым, его пробрала гордость. И правда — на время отъезда орден в надёжных руках. — Опять не возьмёшь с собой меч, — прожигая Усяня с ног до головы, констатирует Цзян Чэн, — а мне расхлебывать твою самоуверенность. Никогда не думал, что твоя тёмная энергия может подвести? — Ну же, Цзян Чэн, не будь занудой. Если мне не нужен меч, я не возьму его, — Вэй Ин почти хнычет, запрокидывая голову назад и лениво глядя на солнце, — заклинателям нужны новые слухи: поговорят и утихнут. — Твоё «поговорят и утихнут» стоит репутации нашего ордена, — шипит Цзян Чэн, но не находит в себе сил спорить, — проспишь — оставайся тут и даже не думай гнаться за мной. Честно, остался бы дома. Проблем меньше, и А-Ли помощь. Вэй Ин и его шицзе за спиной главы ордена победно переглядываются. *** Вэй Ин знает: это тело на пределе. Он должен был умереть ещё в процессе падения — гора очень высокая — но остался жив. Его подхватили в руки тёмные мертвецы, окружили своей энергией и сгладили удар. Боль была. И много. Больше, чтобы не думать о ней, меньше, чтобы потерять сознание. Несколько дней Вэй Усяня окружал лишь их смех, шорохи, постоянные видения прошлого, пока он не сдался. Лучший ученик ордена Юн Мэн Цзян позорно сдался. Наверное, стоило умереть с честью. Стоило носить меч хотя бы из уважения к остальным, заботиться о репутации ордена и помогать Цзян Чэну. Стоило сразу сказать, что что-то не так и попросить шицзе или лекарей определить что именно. Стоило... Может, не стоило даже рождаться? Одним своим рождением он навлёк на близких смерть. Родители путешествовали, чтобы показать ему новые места, в одном из которых нашли смерть. Мадам Юй с дядей Цзяном поплатились, потому что Усянь не мог держать язык за зубами. И, видя осуждающие взгляды остальных заклинателей, которые те бросали искоса, Вэй Ин не сразу услышал, что ему задают вопрос. Вернее, он даже не понял, как от вопроса посильной помощи какому-то мелкому ордену они перешли к тёмной магии. Тягучее, вязкое чувство заполнило сознание; Вэй Ин пытался ответить, но его губы словно сшили. Он отчаянно смотрел в глаза Цзян Чэну, но Цзян Чэн смотрел сквозь него. Ему хотелось пошевелить рукой, но рука затекла. А потом Вэй Усянь увидел себя со стороны, словно душа покинула тело — так часто случалось, заморочки тёмной магии. Он наблюдал за безмолвно упавшим юношей, в волосах которого расплелась красная лента, и мог думать лишь о том, как жалко выглядит.

***

— У господина Вэй нет золотого ядра, — если бы взглядом можно было испепелить, от целителя осталась горстка пепла. Так Цзян Чэн реагировал на всё, что ему говорили, — его тело на пределе, и... Всё из-за тёмной энергии. Не так уж он и подчинил её. Трава, мокрая от утренней росы, холодными каплями оседала на стопах. Они бежали, стерев ноги в кровь, и идти по мягкой поверхности казалось нереально-сладкой иллюзией. Знакомый сценарий. Вэй Ин повязывает ленту вокруг его глаз. Цзян Чэну неудобно, но он терпит, потому что привык. «Поднимайся по горе, там тебя встретит Баошань-саньжэнь» В груди холодно из-за отсутствия ядра — оно и правда согревало. Сейчас не до этого. Все мысли сосредоточены лишь на Вэй Ине, безбашенном шисюне, брате, лучшем друге, который всегда знал больше. Цзян Чэна подпитывает только благодарность, когда он поднимается по неровной горе и внезапно осознаёт, что если бы не Усянь, навсегда ходить ему без ядра. А была ли Баошань-саньжэнь? Резкая мысль вырывает из потока нахлынувших воспоминаний. Ваньинь ощущает покалывания в пальцах. Он не удивится, если Вэй Ин и правда отдал своё ядро. У него помимо самоуверенности всегда яро прослеживалось самопожертвование. Матушка называла это глупым героизмом. — Когда примерно он очнётся? — спрашивает Цзян Чэн, удерживая самоконтроль. Главе ордена нельзя проявлять слишком много чувств. Как же иронично — в том, что с детства ему было запрещено, Вэй Ин всегда преуспевал. Цзян Ваньинь знает, что в его сердце нет малейшего места злости на Усяня. Зависть осталась в прошлом. То, что глубоко залегло на дно, должно навеки оказаться погребено там. — Не знаю, глава Цзян. Может, к вечеру, а может, через три дня. В любом случае, с приходом в сознание его лечение не окончится. Цзян Чэн не отвечает, только крутит Цзыдянь на пальце и нервно усмехается. Как долго они обманывали друг друга?

***

Цзян Яньли выразительно молчит, ставя на стол небольшую чашку супа из куриных ребрышек. Цзян Чэн сидит у изголовья кровати, внешне спокойный. Если бы не Цзыдянь, поблескивающий на пальце, Вэй Ин, может, и купился на иллюзию спокойствия своего брата. — Зачем так смотреть? Ну шицзе, шиди... — он беспомощно переводит взгляд с Яньли на Ваньиня и обратно, — я же так и опять в обморок упаду. — Не упадешь, — хмыкает Цзян Чэн, а потом наклоняется почти к лицу и шипит: — где, твою мать, тебя на самом деле носило, когда я отправился к Баошань-саньжэнь? — Я? Я примерно дожидался на том самом месте, когда же ты собственной персоной явишься обратно, — возмущённо скрещивает руки Усянь в бессмысленной попытке отсрочить момент признания. — А золотого ядра у тебя почему нет? — нахмурилась Яньли. Вэй Ин действительно заволновался: раньше он не видел сестру строгой. — Шицзе, моя милая шицзе, посуди, какое золотое ядро может быть у тёмного заклинателя! — Бред. Лекари установили, что ты его потерял до того, как стал тёмным заклинателем, — отрезал Цзян Чэн, — то есть, ты уже вёл меня к этой горе... Без ядра? Вновь приступ усталости и тоски. Вэй Ин уверен — у них обоих. Он зевает, откидываясь обратно на подушки, и скучающе протягивает: — Даже если я отвечу положительно, то что? — А-Сянь, — Яньли берёт его ладонь в свою, успокаивающе проводя по линиям жизни. Он думает, что под властью её мягкого голоса можно сдаться. Ещё раз. Только уже близким, — мы — семья, и ты прекрасно это понимаешь. С такими вещами не шутят. Больше всего на свете могучий тёмный заклинатель, убивший более сотен Вэней, поднявший столько же мертвецов из могил, боялся обидеть свою сестру. Если бы Цзян Яньли знала, то, разумеется, даже не подумала пользоваться его слабостью. — Семья... — приглушённо повторяет Усянь, — да, мы правда семья. А разве ради семьи страшно пожертвовать всем? Будь он обычным человеком, а не тёмным магом, вполне реалистичен оказался исход, что его сердце прямо сейчас остановилось или выпрыгнуло из груди. Тайна, которую нужно было сохранить... И дело, которое не исправить. — На кону стояло слишком многое. Я не мог выбрать одно, не потеряв другое, — Вэй Ин прижал одну руку к своей груди, а вторую — к Цзян Чэну, где теперь теплилось его ядро. В голосе слышалась неутолимая скорбь, — так было правильно. Ваньинь поднял голову, во взгляде лихорадочно метались молнии, мысленно уничтожающие всё на своём пути. Его рука так и не разжала ладонь Усяня, а просто опустилась на неё. — Почему ты не сказал мне? Неужели мы бы не придумали что-то? — с отчаянием произнёс глава Цзян. Это была не та пелена отчаянного безумия, что окутала его в день смерти родителей и падения Юн Мэна. Вэй Ин улыбнулся. — Ты был не в лучшем состоянии размышлять. Ты был так опечален потерей ядра, что с трудом принял такую жизнь. Прости, что принял выбор в одиночку. Я уверен... — он приподнялся на локтях, чтобы взглянуть в глаза, — что ты поступил бы так же. — Как ты отдал ядро А-Чэну? — негромко спросила Яньли, — разве такое возможно? — Я долго умолял Вэнь Цин рискнуть. Не знаю даже, как мне удалось её уговорить, — Вэй Ин прикрыл глаза — перед ним вновь очутился облик властной девы Вэнь, шипящей, что он будет у неё в долгу. Это была самая ничтожная плата на спасение, которую только можно представить. — Вэй Ин, моя мать правильно говорила, называя тебя самоотверженным глупцом, — вздохнул Цзян Чэн, — я не подберу более правильного словосочетания, описывающего тебя. Вэй Ин облегчённо вздохнул и тут же оказался зажат в тесных объятиях. Яньли всегда обнимала тепло, убаюкивающе; Цзян Чэн последний раз обнимал мать, зная, что это последний раз, когда они видятся. Удивительно, что столь тесный жест не вызвал отторжения. — Можно ещё кое в чем признаться? — Усянь слегка отстраняется, наводя тревогу. Видя, как та загорается в глазах А-Ли, он быстро перескакивает на нужную тему, — я люблю вас. Цзян Чэн скептично складывает руки на груди, но Яньли ещё раз слабо дёргает его за рукав — и они снова и снова вплотную друг к другу. — А-Сянь, на тебя невозможно обижаться, — улыбается она, проводя рукой по его волосам. — Я ни разу не пожалел, что отдал своё ядро тебе, — медленно проговаривает Вэй Ин, замечая, как шиди отстранён от них, — и сделал бы это сотни раз. Цзян Чэн непривычно хладнокровно для себя смотрит на него, а потом отворачивается. Пылающие кончики ушей не скрыть за высокой причёской. — Одного и подавно хватило. Побереги мои нервы, если свои не бережешь. И, втроём обнимаясь впервые за десяток лет, они обретали себя вновь и вновь.