Тень за моей спиной

Первый раз он приходит осенью, когда дни становятся короче, а на спокойной поверхности озера уже лежат желтые листья. Сидя на дальнем причале и разглядывая их в воде, Цзян Чэн краем глаза замечает неподалеку знакомые черные одежды. Последние несколько дней были солнечными, доски причала рассохлись и скрипят, вряд ли человек сумел бы подобраться к нему незаметно. Да и не может он быть человеком. Настоящий Вэй Усянь умер, а если это темная тварь или призрак, Цзян Чэн не собирается терпеть ее присутствие. Хватает короткой мысли, чтобы Цзыдянь развернулся в кнут, устремился к цели. И все-таки, в последний миг Цзян Чэн сдерживает силу удара, будто до сих пор надеется, что перед ним настоящий Вэй Усянь, что он где-то скрывался весь этот год. Темный силуэт не уворачивается, и Цзыдянь ложится поперек его груди — мог бы, но проходит насквозь. Значит, все-таки не живой Вэй Усянь, и не темная тварь — просто видение. Он просто слишком устал. Цзыдянь послушно сворачивается в кольцо, настроение находиться возле озера пропадает, и Цзян Чэн поднимается на ноги, собираясь вернуться домой, закончить дела и, возможно, лечь спать пораньше. Старые доски действительно скрипят под ногами. Как он и думал. На по-прежнему сидящего на краю причала воображаемого Вэй Усяня он не оглядывается, но застывает на месте, когда слышит голос, который не звучал здесь уже давно. — Ты, как обычно, само дружелюбие, Цзян Чэн. — А чего ты еще ждал после того, что натворил? — машинально рявкает Цзян Чэн и только потом понимает: он здесь один, не с кем разговаривать. Наверное, это глупо, но сейчас его все равно никто не видит, и Цзян Чэн возвращается, присматривается уже внимательнее. Вэй Усянь тот же, каким он его запомнил: не исхудавшим и обезумевшим, как в Безночном городе, а раньше, сразу после Низвержения Солнца. Тогда они все наконец поверили, что наступил мир и дальше все будет хорошо, Вэй Усянь казался беззаботным и веселым, почти как прежде. Только флейты не хватает. Но флейта хранится в его кабинете, поэтому ее отсутствие Цзян Чэна не удивляет. Вэй Усянь разворачивается к нему вполоборота, продолжает покачивать ногой. — Насмотрелся? — Он улыбается до странного спокойно, без насмешки, хотя его слова подначивают, и Цзян Чэн невольно усмехается в ответ. — Да кому ты нужен, смотреть на тебя еще! — Но тут же мрачнеет: с настоящим он бы не говорил так спокойно. — Уже прошел целый год, почему ты никак не угомонишься? Зачем ты появился теперь? — Не знаю. — Вэй Усянь тоже больше не улыбается. — Наверное, тебе этого хотелось. — Нет. Мне не хотелось. Цзян Чэн почти заставляет себя отвернуться, уйти. Глупо цепляться за наваждения, еще глупее — бросаться обвинениями и спорить с ними. Посмотрел и хватит. Он все-таки оглядывается, прежде чем свернуть с дороги, зная, что уже через пару шагов причал скроется из виду. Конечно, там никого нет. *** Цзян Чэн уверен, что Вэй Усянь скоро появится опять: каким назойливым был при жизни, таким, скорее всего, остался и после смерти. Но дни идут, а призрака он больше не встречает. И это злит. Слишком долго хотелось высказать ему накипевшее за те несколько лет, пока тот сидел на Луаньцзан со своими Вэнями. Но сначала все откладывал, после — слишком ненавидел за то, что по его вине погибли Цзинь Цзысюань и сестра, а Цзинь Лин остался сиротой. А потом Вэй Усянь умер и выговаривать стало некому. Цзян Чэну казалось, что за год дурные воспоминания и злые мысли опустились осадком на дно, но теперь они всколыхнулись снова и успокоиться уже не получается. Это тяготит настолько, что высказал бы и воображаемому Вэй Усяню, раз уж до настоящего теперь не добраться. По вечерам, оставаясь один, Цзян Чэн мысленно перебирает слова, представляя, что мог бы сказать ему: обвинял, требовал, ругался, — и что говорил бы в ответ Вэй Усянь. Стал бы оправдываться? Или опять сделал вид, что так и надо, и неправ здесь сам Цзян Чэн? Подобрать его ответ сложнее, Цзян Чэн пробует разное. Не находя выхода, мысли разъедают душу. Вино не то чтобы помогает, но с ним у Цзян Чэна хотя бы есть занятие на вечер, а после он засыпает быстрее, без снов. Он успевает выпить не так много, когда Вэй Усянь приходит опять, появляется так же неожиданно, как в первый раз: Цзян Чэн ненадолго отворачивается к окну, а когда снова смотрит перед собой, тот уже сидит напротив, так, словно был здесь давно. Его появление нельзя объяснить крепостью вина, только личными помешательством. Скорее всего, так оно и есть. На этот раз Цзян Чэн не притворяется, будто не замечает его. — Значит, вернулся? — Сам видишь. — Не думал, что призраки могут приходить в дом, защищенный талисманами и заклинаниями. Разговаривать с ним так, будто ничего не произошло, — словно расковыривать старую рану. Но Цзян Чэну это доставляет какое-то извращенное удовольствие. — Ну, я же не просто призрак. Тем более часть этих талисманов создал я. — Завтра прикажу сменить. Вэй Усянь смеется, покачивая головой. — Это ничего не даст, сам знаешь. — Он тянется за кувшином, и Цзян Чэн почти со злорадством ждет, что призрачная рука пройдет сквозь тонкий зеленоватый фарфор. Но этого не происходит: длинные сильные пальцы ласково обхватывают горлышко, в оставленную на столе пустую чашу льется вино. — Ты ведь ждал меня. Зачем тогда так торопишься выгнать? — Я хотел поговорить. Все эти годы. — Тогда говори. Кажется, зря он ждал от него оправданий. Цзян Чэн смотрит на вздрагивающий кадык, пока Вэй Усянь пьет, запрокинув голову, и хочет вцепиться в его горло. — Я собирался тебя убить, когда шел штурмовать Луаньцзан с остальными. — А смог бы? — Вэй Усянь смотрит на него слишком понимающе, почти сочувственно, и это тоже злит. На миг возникает желание ответить «да» — и посмотреть, промелькнет ли в его глазах боль. — Ты не дал мне шанса проверить. Цзян Чэн тоже наполняет свою чашу и ставит кувшин поближе к себе. — Ну, извини, — Вэй Усянь разводит руками — и все-таки дотягивается через него за вином. — Зачем ты умер? — Просто умер, о чем теперь говорить. Вэй Усянь осушает чашу одним глотком, наливает снова, будто решил напиться за целый год своего посмертия. Ничего, у Цзян Чэна много вина, хватит, чтобы напоить всех своих призраков. И чтобы напиться самому. — Есть о чем. — Цзян Чэн не отстает от него, не думая, как будет чувствовать себя завтра — сейчас все равно хуже. — Ты это сделал специально! — Нет, конечно, кто бы захотел такой смерти? Я потерял контроль над мертвецами. — Как в тот раз, когда из-за тебя умерла сестра, — говорит Цзян Чэн — и наконец видит в темных глазах Вэй Усяня ту же боль, что в тот день в Безночном Городе — прежде чем он соединил части Печати, и стало невозможно думать ни о чем больше, только сражаться с уже не управляемыми его волей мертвецами, пытаясь унести тело сестры в безопасное место. Цзян Чэн все-таки добивается своего, но самому от этого легче не становится, только гаже. — А ведь она тебя любила больше, чем все остальные! Никогда не прощу тебя за это. — Я тоже ее любил. И не прощу себя, буду помнить об этом дольше, чем кто-либо. — Не так долго, как я. И Цзинь Лин. — Цзинь Лин… Интересно, какой он теперь? Я так ни разу его и не увидел. — Потому что убил его отца по дороге на праздник. — Рука дергается, и вино щекотно стекает между пальцами, капает на стол. — Там ты тоже потерял контроль? — Нет. Там я сделал другую ошибку. — Призрачный Генерал! Один из Вэней, о которых ты заботился! — Цзян Чэн понимает, что уже кричит. Но это не важно, никто не осмелится войти в его покои, когда он приказал не беспокоить. А что они подумают, ему все равно. — Мертвец, которого ты оживил своими руками! И к чему это привело? — Я был многим обязан ему и его сестре. Ты тоже. Если бы не они, мне бы не удалось вытащить тебя из плена. Вэнь Нин достал тела дяди Цзяна и госпожи Юй. — А меня ты спросил, когда принимал его помощь?! Вэй Усянь недоуменно качает головой, будто не может поверить его словам, снова тянется за вином, но Цзян Чэн выхватывает последний кувшин раньше, выливает в свою чашу до капли, пусть излишек и проливается на стол, выплескивается через края, пока он подносит ее ко рту. — Ты бросил меня, ушел ради посторонних нам людей, бывших врагов. Они были тебе дороже меня? Сердце сжимается от боли, обвинения льются все легче. — С тобой тогда все было хорошо, а они нуждались в помощи. — Гуя лысого у меня было хорошо! Ты обещал, что никогда не предашь меня и орден! Говорил, что в Гусу Лань Два Нефрита, а у нас будет Два Героя! И что теперь? Вэй Усянь молчит, в комнате настолько тихо, что Цзян Чэн слышит собственное тяжелое дыхание — только его, больше в комнате никто не дышит, не стучит второе сердце. Здесь никого нет. — Прости. Я нарушил обещание. — Тогда убирайся! Чтобы я тебя больше не видел! Забывшись, Цзян Чэн швыряет чашу, но она пролетает сквозь Вэй Усяня, не встречая сопротивления, ударяется об стену. — Ты ничуть не изменился. — Он качает головой и исчезает, а Цзян Чэн еще долго смотрит на осколки чашки на полу и пятно вина на деревянных панелях. — Ты тоже, — говорит он наконец в пустоту. *** Наутро у него раскалывается голова — совсем неудивительно после того, сколько он выпил. Но он уверен, что дело не только в этом. Разговор не помог, стало только хуже. Этот Вэй Усянь никак не может быть настоящим. И призраком не может: нечисти бы не удалось пробраться в Пристань Лотоса, в этом Цзян Чэн по-настоящему уверен, сам сделал все для этого. Да и Цзыдянь бы развеял его еще тогда, на причале. Значит, дело действительно только в нем самом. Но какое это теперь имеет значение? На этот раз Вэй Усянь появляется через несколько дней — почти как в детстве, когда уже спустя полчаса после ссоры первым лез мириться. Не совсем мириться, конечно: дурачился, доставал, добивался внимания, — и скоро они оба забывали о недавних разногласиях. Если бы сейчас все решалось так же просто. — Я же говорил, чтобы ты больше не показывался мне на глаза, — говорит Цзян Чэн, даже не поворачивая головы, но все-таки чувствует облегчение от того, что он не пропал насовсем. Листьев в воде стало больше, на склонившейся над водой иве — почти не осталось. Не дождавшись ответа, Цзян Чэн все-таки смотрит на него. Сегодня промозгло и ветрено, но даже самый сильный ветер не способен пошевелить полы одежды Вэй Усянь. Да по нему и непохоже, чтобы мерз: видно, могильный холод все равно сильнее. Глупые мысли: как может мерзнуть тот, кого нет, — и Цзян Чэн едва не фыркает от смеха. — А сам скучал. — Вэй Усянь пожимает плечами, и Цзян Чэн задумывается: что будет, если попытаться столкнуть его в озеро? Упадет, увернется, или даже не заметит, когда руки Цзян Чэна пройдут сквозь него? — Тебе показалось. Цзян Чэн сходит с причала на берег, и Вэй Усянь идет за ним. Цзян Чэн его не прогоняет и не начинает вчерашний разговор: глупо ругаться с человеком, которого сам придумал. Пожалуй, не тогда и не наутро, а именно теперь ему наконец становится легче, как будто что-то сдвинулось, начало занимать привычные места. Они проходят в ворота Пристани Лотоса, и стоящая в карауле охрана кланяется ему, но, как и предполагал Цзян Чэн, совершенно не замечает его спутника. Можно было отправиться сразу в свои покои, но торопиться некуда, и они проходят по внутреннему двору и мимо новых тренировочных площадок, по длинной веранде вдоль главного дома, которую закончили только в конце лета. — Пристань Лотоса сильно изменилась, — говорит Вэй Усянь. Конечно, изменилась. Сразу после осады Луаньцзан Цзян Чэн занялся перестройкой, пытаясь отвлечься на работу, чтобы некогда было думать, горевать, вспоминать, что остался совсем один. Цзян Чэн не отвечает ему, пока они не доходят до небольшого пруда в дальнем конце: здесь тихо, никто не заметит, что он разговаривает с пустотой. — Ремонт еще не закончен, — сообщает он, усаживаясь за невысокий столик. — Через пару лет ее будет не узнать. Тебе что-то не нравится? Вэй Усянь хмурится неуверенно, постукивает пальцем по подбородку — очень знакомый жест, даже странно, когда успел забыть. Сколько еще таких мелочей он уже не помнит? — Не знаю. — Вэй Усянь пожимает плечами. — Не хочешь сохранить то, что было? Со старой Пристанью Лотоса связано столько воспоминаний. — Именно поэтому не хочу, — собственный голос звучит резко, и Цзян Чэн отворачивается. Вэй Усянь тихо усмехается — как будто ветер шелестит листьями в кроне дерева. Может, так и есть. — В любом случае: тебе решать, ты здесь хозяин. — Да. Они молчат достаточно долго, чтобы начало казаться, будто он сидит здесь один: со стороны Вэй Усяня не доносится ни звука. Цзян Чэн не чувствует его присутствия и вздрагивает, когда поверх руки ложится прохладная ладонь. Смириться с тем, что его воображение оказалось способно обмануть не только глаза и уши, но и остальные чувства, оказывается трудно. — Холодно, — говорит Цзян Чэн, — вернемся в дом. Чужая рука убирается, напоследок легко погладив пальцами. Непривычно, но прикосновения призрака ему не неприятны. — Хорошо. — Ты можешь приходить сюда, — произносит он медленно, глядя на Вэй Усяня. — Иногда. Удивленным тот не кажется. — Уверен? Смотри, не пожалей потом. Цзян Чэн не уверен, произнес это голос Вэй Усяня или его собственный: слишком уж слова похожи на его мысли и опасения. Он словно спорит сам с собой. — С чего бы? Если будешь надоедать — просто снова выгоню. — Боюсь, тогда это будет не так просто. Цзян Чэн тоже этого боится. *** И Вэй Усянь действительно приходит: то каждый день, то пропадая неделями. Появляется чуть в стороне и наблюдает за его тренировками, молчаливо идет рядом, когда они с адептами направляются на ночные охоты, или стоит позади них, когда он раздает приказы — и от этого иногда кажется, будто он снова часть его ордена. Но гораздо чаще Вэй Усянь оказывается рядом, когда он один. Только тогда Цзян Чэн дает понять, что видит его, разговаривает с ним. Прикипает к нему гораздо крепче, чем собирался. И только заметив на воде озера желтые листья вдруг понимает: прошел год с тех пор, как он появился впервые. Сидя с вином дождливым вечером, Цзян Чэн не чувствует себя одиноким. Вторая чашка, которую слуги по его приказу продолжали ставить на стол даже после того, как он лишился привычной компании, больше никогда не пустует. — Жениться до сих пор не надумал? — спрашивает Вэй Усянь мимоходом, покачивая сосудом где, судя по глухому плеску, уже почти ничего не осталось, и Цзян Чэн чуть не расплескивает вино от неожиданности. — И что это значит? — Ну как же: семья, продолжение рода, наследники. Ты же глава ордена, тебе надо. А то что предки скажут? — И это говоришь мне ты? — А что? Я же не глава ордена, с меня какой спрос. Да и не могу я теперь. — Когда ты только устроился в Илине, ходили слухи, что ты собрался возродить клан Вэнь и стать его главой, — мстительно говорит Цзян Чэн, напоминая о том времени, разговоров о котором они оба обычно избегают. Но Вэй Усянь не реагирует, отмахивается все так же беззаботно. — А еще — что у меня гарем из тысячи девственниц. Люди вообще много всего говорят. Хорошее дорогое вино горчит, когда Цзян Чэн, вздохнув, делает глоток. — Еще успеется. — Он просто вспоминает об этом из-за начатого Вэй Усянем разговора о семье, а вовсе не пытается перевести тему: — Завтра я уеду по делам в Башню Золотого Карпа. — Снова совет кланов? — Нет, по личным делам. — Вопроса от Вэй Усяня он так и не дожидается, потому говорит сам: — Скоро день рождения Цзинь Лина. Опять забыл? — Извини, память после смерти стала только хуже. — Вэй Усянь удивленно качает головой, усмехается. — Надо же. — Радуйся, что ему оставили выбранное тобой имя. Сестра этого хотела, и госпожа Цзинь не стала ничего менять, пусть и знала, кто его придумал. Улыбка наконец исчезает с лица Вэй Усяня. Он наклоняет голову, не глядя на него, разливает остатки вина по чашам. — Давай выпьем за Цзинь Лина. Пусть будет счастлив. На этот раз Цзян Чэн сдерживается, не напоминает, что Цзинь Лин был бы счастливее, будь его родители живы. Простить это все равно невозможно, но хотя бы не портить хороший вечер он уже в состоянии. — За Цзинь Лина! — Он поднимает чашу. — Ты сможешь его увидеть. Не сейчас. Через пару лет, когда станет взрослее, он будет приезжать на часть года в Пристань Лотоса, я уже договорился с Цзинь Гуанъяо. Явная радость Вэй Усяня согревает душу лучше, чем выпитое вино. *** Появившись в следующий раз, уже после его возвращения из Ланьлина, Вэй Усянь замирает, глядя на лежащую на столе флейту. — Ты сохранил ее? Нашел раньше остальных, подобрал с земли, то и дело доставал из хранилища, где держал опасные и ценные артефакты, думая, куда все же делся ее бывший хозяин. Но флейта молчала, а душу Вэй Усяня так никто и не смог отыскать. — Она твоя. Забирай. Длинные пальцы касаются черного дерева, гладят ласково, как живое существо. На миг кажется, что он возьмет ее. — Сам знаешь, что не могу. Пусть пока будет у тебя. — Он опирается локтем на стол, подпирает голову рукой, снова приходя в свое привычное насмешливое настроение. — Может, я еще вернусь за ней чуть позже. — Только попробуй захватить чье-нибудь тело, и я вытряхну тебя оттуда! — Ну, своего у меня теперь нет. Иногда Цзян Чэн и правда забывает об этом: слишком легко поверить в то, что он настоящий, когда видит его, чувствует прикосновения, разговаривает с ним. Теперь он даже оказывается в комнате по-человечески, заходя через дверь. Через закрытую, правда, но все лучше, чем раньше, когда просто вдруг появлялся там, где только что была пустота. Находя повод прикоснуться к нему, Цзян Чэн сам берет флейту, вкладывает ее в свободную ладонь и осторожно сжимает его прохладные пальцы вокруг нее. — Сыграй мне, — говорит он, усмехается, когда Вэй Усянь таращится на него удивленно. — Нормальную мелодию, не то, что обычно. Ты же наверняка и их знаешь. — Конечно. — Опомнившись, Вэй Усянь подносит флейту к губам. Льющиеся из нее звуки и правда ничем не напоминают резкие трели, которые поднимали мертвецов, заставляли их выполнять приказы, идти, не разбирая, кто перед ними. Кого считать врагом тогда решали только они с Вэй Усянем. Сейчас флейта не имеет той силы, но Цзян Чэн заслушивается и, только опознав наконец мотивы непристойной песенки, бывшей в ходу среди юньмэнских парней в дни их юности, выныривает из воспоминаний. Следивший за ним все это время хитрым взглядом Вэй Усянь торопливо заканчивает играть, уже тогда едва сдерживая смех, а потом громко ржет, стуча свободной рукой по столу. Он и правда совсем не изменился. — Твой меч остался в Ланьлин Цзинь. Говорят, он запечатал себя. Цзян Чэн знал об этом уже давно, занявший пост главы ордена Цзинь Гуанъяо не скрывал от него этого, пусть меч и не показывал. — Правда? Ого! А помнишь, ты говорил, что мне и через много лет такого от него не добиться? — Тебе просто достался очень хороший меч, раз его не испортило то имя, что ты ему дал. — Ну да, конечно, все дело именно в этом! — Он продолжает смеяться, потому что еще не знает, о чем Цзян Чэн собирается спросить его. — Ты не ценил его. В последние годы и вовсе забросил. Вэй Усянь вдруг замолкает, смотрит настороженно, словно наконец понял, к чему клонит Цзян Чэн. В любом случае, об этом тоже стоило рано или поздно поговорить. — У тебя не было золотого ядра, — произносит Цзян Чэн, не спрашивая, озвучивает ту ужасную догадку, подтверждения которой так и не решился спросить, пока Вэй Усянь был жив. От живого бы он ждал любой реакции. Призрак просто кивает, выглядит слегка печальным — но и только. — Вэнь Чао не рискнул бы оставить меня в живых, если бы Вэнь Чжулю сначала не сжег мое ядро. Ты ведь и сам это понимал. Да, Цзян Чэн понимал еще тогда, замечая все новые странности, то, как Вэй Усянь всеми правдами и неправдами избегал браться за меч, когда ни разу не видел его в воздухе, хотя раньше он любил летать. Цзян Чэн замечал, но все равно надеялся, что ошибается: не мог человек, оставшийся без золотого ядра, казаться жизнерадостным и веселым, дурачиться и развлекаться. Цзян Чэн бы не смог. И до сих пор сомневался, не верил, что Вэй Усянь смирился с этим так легко. — Прости, — говорит он глухо. — За что? — Что не спросил сразу, не попытался тебе помочь. — Не стоит. Я не хотел, чтобы ты знал, даже если бы спросил, ничего бы не изменилось. — А как же Баошань саньжэнь? Ты же показал мне ее гору. Мы могли вернуться туда вместе, я бы ей все объяснил! — Это бы не помогло. Что она тебе сказала тогда? Чтобы ты больше не возвращался. — Откуда ты знаешь, что она сказала? Я тебе не говорил. — Это же ты меня призвал. Я знаю все, что знаешь ты. Цзян Чэну нечего ему ответить. Возможно, он бы и правда не смог ничего сделать. Вэй Усянь смотрит на него и без слов понимает все, что он хочет ему сказать. *** — Зачем он тебе? Он же ничего особенного не натворил. Вэй Усянь никогда не вмешивается в его дела: Цзян Чэн бы не позволил. Это первый раз, когда он вечером заговаривает о том, при чем присутствовал днем. Обычно он просто находится рядом, иногда комментирует и шутит, но не ожидает ответа. А тут, значит, не захотел остаться в стороне. — Он темный заклинатель. И он собирался: если бы не ошибка в контуре, еще неизвестно, чем бы все закончилось. Весь заклинательский мир ужасался деяниям Старейшины Илина, но простые люди относились к нему по-разному. Именно среди них чаще всего и попадаются его последователи. — Ты не сможешь поймать всех: темный путь многим кажется проще. Удобная тропинка, доступная тем, кому не пройти по широкой светлой дороге. Вэй Усянь знает, о чем говорит. И все-таки он не прав: этот путь стал привлекателен для стольких людей именно из-за него, он первый начал практиковать темное заклинательство настолько открыто, с размахом. Красивый, яркий, словно окруженный ореолом темного могущества, — люди просто не могли не пойти за ним. Как и всегда, что бы он ни делал. — Вот и считай, что этому не повезло, и он встретил на тропинке меня. У Вэй Усяня не было выбора, теперь Цзян Чэн это знает, у деревенских дураков, лезущих в то, чего они не понимают, — есть. — И что ты с ним будешь делать? — Еще не решил. Казнить вроде бы пока не за что, отпускать тоже несерьезно. Выпороть что ли? Вэй Усянь качает головой, не верит в то, что он действительно это сделает. Зря. Цзян Чэн начал ловить темных заклинателей едва ли не сразу после того, как тот умер: слишком хорошо помнил, к чему может привести эта удобная тропинка. Он мог бы сказать все это Вэй Усяню, но не хочет, словно злость, копившаяся несколько лет, стала наконец иссякать. — Перестань, он всего лишь мальчишка, кажется, сам испугался того, что сделал. Он одумается. — Мальчишка, говоришь? Мы в этом возрасте уже воевали. — Другое было время. Да и сам вспомни, какими дураками тогда были. — Ты уж точно! — Цзян Чэн усмехается, настроение становится лучше. — А сам? — А я был главой ордена. — Одно другому не мешает. Цзян Чэн замахивается на него, забывая, что перед ним призрак, но Вэй Усянь ловко отскакивает и показывает ему язык. — Ладно, я его отпущу. Теперь доволен? Возможно, Вэй Усянь прав, и не будет большой беды, если отпустить захваченного мальчишку, припугнув как следует, чтобы больше не полез. *** «Мальчишка» которого Вэй Усянь просил пожалеть, не пожалел никого. Вернулся в свою деревню и, не прошло и недели, начертил новый контур, на этот раз успешнее: отомстил выдавшим его соседям, заодно уничтожив половину домов вокруг. Сам, правда, тоже не выжил. Его счастье: Цзян Чэн убивал бы его гораздо дольше. Словно чувствуя, что теперь появляться не стоит, Вэй Усянь не показывается в тот день, пока рядом с ним находятся адепты, и Цзян Чэн едва сдерживает бешенство, даже понимая сам, что так лучше, а то бы наорал на него при всех. Но едва оказавшись один в своих покоях, он перестает сдерживаться. — Ну и где ты? Показаться не хочешь? — говорит он в пустоту, и Цзыдянь на его пальце искрит еще ярче. — Я здесь, — отзывается Вэй Усянь из-за его спины, и Цзян Чэн резко разворачивается к нему. Он выглядит спокойным и серьезным, пусть и невеселым, и в сравнении с ним Цзян Чэн чувствует себя глупо, как будто реагирует слишком бурно. — И я знаю, что произошло в деревне. — И как тебе? Мальчишка, да? Одумается?! — Я ошибся. — Не в первый уже раз. Все равно с последствиями разбираться не тебе! Вэй Усянь морщится досадливо, как от головной боли. — Перестань, сам же знаешь, что я теперь не могу ничего сделать. Цзян Чэн знает и это, и то, что просто выдумал его и теперь ругается сам с собой: он по-прежнему не знает, что стал бы делать настоящий Вэй Усянь, как бы он говорил. Наверное, заговаривать с ним с самого начала было ошибкой. — И что это меняет? Зачем я только снова тебя послушал?! — Цзян Чэн. Вэй Усянь делает шаг ему навстречу, как будто это что-то может изменить. Цзян Чэн бьет почти без замаха, коротко и быстро, но кулак проходит насквозь, не задерживаясь. Не стоило обманывать себя и тем более — верить в придуманное. — Убирайся. Уходи и больше здесь не появляйся. В этот раз Вэй Усянь растворяется в воздухе, даже не пытаясь сделать вид, что он настоящий. *** Время идет, но Вэй Усянь не приходит ни в открытую, ни украдкой — Цзян Чэн бы заметил, раньше иногда чувствовал на себе его внимательный взгляд. Теперь же его просто нет: ни в Пристани Лотоса, ни возле озера. Возможно, нет вообще. Поначалу Цзян Чэн с еще большим ожесточением ищет темных заклинателей, уже не обращает внимания на возраст: исправляет ошибку. Все они одинаковы. Видимо, прознав о том, чем заканчивают попавшиеся ему, темные заклинатели начинают избегать его земель, предпочитая более лояльный к ним Ланьлин и Цинхэ, где принявший пост главы ордена Не Хуайсан постепенно разрушает то, чего добились его отец и брат. Когда темные заклинатели заканчиваются, Цзян Чэн переключается на нечисть, ходит с адептами или в одиночку почти на каждую подвернувшуюся ночную охоту. А потом приезжает Цзинь Лин. Придя с ним еще в первый день в Храм Предков, Цзян Чэн понимает, что ни разу не приводил сюда Вэй Усяня, да и сам тот не появлялся. В общем-то, правильно, нечего призракам здесь делать. И все же никак не получается отделаться от ощущения, что он делает что-то не так, как следует. Цзинь Лин мало чем напоминает сестру, скорее Цзян Чэн видит в нем себя в детстве. Но с его присутствием Пристань Лотоса вдруг как будто оживает: веселее снуют слуги, приготовленная кухаркой еда кажется вкуснее, да и самому ему становится на удивление легче. Возможно, Вэй Усянь прав, и ему тоже пора завести семью? Приезд Цзинь Лина отвлекает, и днем Цзян Чэн почти не вспоминает о Вэй Усяне. Но, оставшись вечером один, то и дело ловит себя на мыслях о нем. Тот хотел увидеть Цзинь Лина, был бы рад. — Где же тебя носит, Вэй Усянь, — тихо говорит Цзян Чэн, снова разглядывая флейту, но та по-прежнему молчит. Он уверен, что поступил правильно, прогнав его, и все же иногда его не хватает. Спокойное время, наполненное привычным делами, тянется медленно, но оглянешься — и удивишься, как быстро пролетают недели и месяцы. На войне было не так. Лето заканчивается, осенью Цзинь Лин вернется в Башню Золотого Карпа. Он уже научился плавать, как будто стал крепче за проведенные здесь месяцы. Стрелять по змеям ему еще рано, но свой небольшой детский лук он уже держит уверенно. Он станет хорошим лучником, в Ланьлин Цзинь его не смогли бы научить этому. Цзян Чэн уверен, что время проведенное в Юньмэн Цзян, пойдет ему на пользу. Остается неделя до его отъезда, когда Цзян Чэн все-таки решается. Вернувшись вечером в свои покои, он зовет Вэй Усяня. Он по-настоящему хочет его увидеть — и тот приходит. — Давно не виделись, — Вэй Усянь улыбается, словно предлагая не вспоминать о том, что было, и, пусть неохотно, Цзян Чэн принимает его предложение. — Цзинь Лин приехал, — говорит он, стараясь не смотреть на него. — Все-таки решился показать его мне? — Ну ты же хотел его увидеть? — О Вэй Усяне он с Цзинь Лином не говорил и не собирается: ни к чему ребенку лишний раз вспоминать об убийце его родителей. — Хотя, может, и не стоило бы. — Брось, ты же сам знаешь, я никогда не хотел ему навредить. Вэй Усянь относится к этому недостаточно серьезно — по крайней мере, точно легче, чем сам Цзян Чэн. И, даже видя, что не прав, Цзян Чэн говорит то, о чем напоминать не собирался: — Сестре тоже, но теперь она мертва. Вэй Усянь мрачнеет, хмурится — и в этот раз Цзян Чэн не рад тому, что смог задеть его. — Зачем ты меня позвал, если настолько не доверяешь? — Цзян Чэн и сам не понимает. Вэй Усянь не нужен Цзинь Лину, тот его совсем не знает. Вряд ли о нем печалятся многие в этом мире. Но он необходим самому Цзян Чэну, и потому отпустить его сложно. — В конце концов, я могу и уйти — мир большой, мне будет, куда отправиться. Цзян Чэн молчит, даже когда, не дождавшись ответа, Вэй Усянь пожимает плечами и отворачивается, машет на прощанье рукой и направляется к двери свободной легкой поступью. Он не выдерживает раньше, чем тот проходит половину пути: — Стой! Не уходи! Цзян Чэн хочет, чтобы он остался с ним, окончательно понимает то, о чем догадывался и раньше. Удивительно, но слушается тот сразу, подходит вплотную, его руки привычно ложатся на плечи. — Я бы и не смог. Все зависит только от тебя. Цзян Чэн обнимает его. Кажется, будто, если прислушаться, то услышит, как бьется его сердце. — Да. — Это его воображение, и его Вэй Усянь, а значит, он может помечтать и о большем. — Скажи, ты вернулся бы теперь в Юньмэн Цзян? Теперь, когда все закончилось, больше не осталось Вэней, ради которых он ушел когда-то. Он не договаривает: вряд ли Вэй Усяню понравились бы его слова. — А ты этого хочешь? Цзян Чэн кивает, не раздумывая: раньше сомневался, а теперь уверен. И почти не удивляется, когда черные одежды идут рябью, сменяясь фиолетовым — не ученическая форма, взрослая одежда адепта, которую Вэй Усянь так и не успел надеть при жизни. Только алая лента в волосах остается прежней, стягивает их в высокий хвост. Не удержавшись, Цзян Чэн вплетает пальцы в его волосы — густые, тяжелые, шелковистые, — перебирает, давит на затылок, заставляя наклониться ближе. Они ни разу не целовались, хотя в юности Вэй Усянь заявлял, что все учатся именно так, с друзьями можно — а то как иначе потом не опозориться перед девушками? Но Цзян Чэн и тогда был не настолько наивен, чтобы поверить в такую чушь. Отказал, а потом, уже гораздо позднее, — жалел об этом. Теперь Цзян Чэн и сам знает, как целоваться, и, судя по тому, как под его напором раскрываются губы, как язык Вэй Усяня проскальзывает к нему в рот, — тот тоже умеет. Цзян Чэн ожидает, что он будет холодным, но ему жарко, так же, как от близости с живым человеком. Согревшиеся ладони Вэй Усяня уже успели незаметно пробраться под одежду, скользят по бокам и спине. Цзян Чэн тоже не хочет медлить, снимает с него одежду цветов Юньмэн Цзян слой за слоем, пока не добирается до тела — гораздо более бледного, чем пока он жил в Пристани Лотоса и купался в озере полуголым, но в остальном мало изменившегося с тех пор, только ставшего худее и жилистее. Взрослее. Он красивый, и, как и раньше, на него невозможно не любоваться. След клейма тоже по-прежнему здесь — даже после смерти не исчез, — и Цзян Чэн надавливает на его неровную поверхность. Хочется вцепиться ногтями, разодрать ненавистный символ Вэней, испоганивших жизнь им обоим, — но он этого не делает. Поглаживает и убирает руку, наконец встречаясь взглядом с внимательными темными глазами Вэй Усяня. — Ты давно хотел этого? — спрашивает он вдруг. — Нет. Но теперь мне нужно именно это. — Хорошо. — Вэй Усянь раздвигает ноги, и Цзян Чэн устраивается между ними, вжимается в него. — Это совсем просто. Я и раньше был готов дать тебе это. Возможно, если бы взял его еще тогда, проблем у них обоих было бы меньше. Задумавшись, Цзян Чэн сжимает его бедра сильнее, чем собирался, но Вэй Усянь не возражает. А стоит потереться об него крепко стоящим членом, — стонет низко и протяжно. Да, ему можно шуметь, все равно никто не услышит. Все это не на самом деле, но Цзян Чэн старается быть с ним ласковым: растягивает долго, медленно проталкивая в него пальцы, не жалеет масла. Вряд ли он у Вэй Усяня первый, наверняка еще раньше него самого зашел достаточно далеко с какой-нибудь девчонкой или парнем. Цзян Чэн помнит, как восторженно смотрел на Вэй Усяня Вэнь Цюнлинь на соревновании лучников, где тот похвалил его, и сестра у него была красивой… Будь дело действительно в этом, Цзян Чэну было бы легче принять его уход с ними. Но он не спрашивает: какая разница, если сейчас Вэй Усянь принадлежит только ему. Он впускает легко, обхватывает ногами, подаваясь навстречу. Неугомонные руки все-таки добираются до гуаня, распускают собранные в пучок волосы, и они рассыпаются по плечам, жаркой тяжестью накрывают их обоих. За это Цзян Чэн уже сам тянет его за длинные непослушные пряди, заставляя запрокинуть голову, целует шею так, что наверняка останутся следы — ему хочется оставить на нем подтверждение того, что все было на самом деле. Вэй Усянь смеется от щекотки, но только прижиматеся еще плотнее, насаживается резче. Ему нравится — и он говорит об этом: сначала шепчет, потом выкрикивает слова между стонами. Притираясь к нему так, словно еще немного, и сольется с ним в единое целое. Цзян Чэн чувствует жар его тела, стук сердца и тяжелое дыхание. А достигнув сияющего пика, Вэй Усянь бьется под ним, царапает неожиданно острыми ногтями плечи — и Цзян Чэн знает, что утром эти следы не исчезнут. Все это слишком настоящее, живое — и это самое лучшее: Цзян Чэну хватает нескольких сильных рывков, чтобы излиться в него. Он не встает с Вэй Усяня сразу, не вытаскивает из него член, как будто стоит отпустить хоть на миг — и он снова исчезнет, а так сможет удержать его подольше. Под мягкими прикосновениями Вэй Усяня он все равно засыпает слишком скоро. А проснувшись рывком среди ночи, бесопокойно шарит по постели, почти не сомневаясь, что тот ушел. Но он рядом: рука задевает бедро, проводит по гладкой, снова прохладной коже, и темнота отзывается тихим смешком. — Я здесь, — говорит он. Цзян Чэн обнимает Вэй Усянь за талию, притягивает ближе к себе и накрывает одеялом, чтобы он согрелся: даже если ему не холодно, это нужно самому Цзян Чэну, он так хочет. — Не уходи, — то ли просит, то ли приказывает он — сам не знает, чего больше в его голосе. — Не уйду, — обещает Вэй Усянь. — Спи. И Цзян Чэн забывается глубоким сном до самого утра. *** Совет кланов снова проходит в Ланьлин Цзинь. После того, как верховным заклинателем стал Цзинь Гуанъяо, влияние ордена только усилилось. Смотровые башни, против которых в свое время возражали многие, начали превозносить как шаг мудрый и дальновидный, богатства у ордена прибавлялось, а среди картин вдоль главной лестницы появились несколько, прославляющих нового главу. Поднимаясь, Цзян Чэн лениво скользит по ним взглядом, уже зная, что увидит. — Идем вместе на совет, как раньше, — говорит шагающий рядом Вэй Усянь, но Цзян Чэн ему не отвечает: не хочет привлекать внимание, когда на них смотрят. Да и каким образом это вообще может напоминать прошлое? Ничего общего. Хотя Вэй Усяню, кажется, ответы и не нужны, и без того сам справляется. Прежде Цзян Чэн не звал его с собой, когда выезжал из Пристани Лотоса, — и тот не появлялся. Но в этот раз пригласил его сам: не захотел расставаться. В конце концов, он имеет право приводить с собой адептов своего клана, даже если никто, кроме него, их не видит. Лань Ванцзи он не встречал на собраниях так давно, что в первый момент со спины принимает его за Лань Сичэня. — Здравствуйте, глава Лань, — говорит он и сразу оборачивается, услышав позади слова: — И вам доброго дня, глава Цзян. — Лань Сичэнь улыбается, показывая, что не хотел его дразнить. То, что от многих людей могло бы показаться насмешкой, в его исполнении не вызывает раздражения. — Брат тоже решил прибыть на совет. Сразу после битвы в Безночном Городе он ушел в затвор. Точных причин не называли, но поговаривали, потому что не сумел остановить Старейшину Илина: в конце концов, многие видели, как он пытался вернуть его на светлый путь, как они спорили, иногда — дрались. Возможно: кто их поймет, Ланей с их правилами? Но тогда еще больше непонятно, почему он отказался участвовать в штурме Луаньцзана, где ему было бы самое место. Как бы то ни было, три года Лань Ванцзи никто не видел. Потом он начал иногда появляться на ночных охотах, а теперь, значит, дошло и до совета кланов. Видимо, в его случае время наконец тоже исцелило раны и сгладило воспоминания. Пока Цзян Чэн разговаривает с Лань Сичэнем, Лань Ванцзи успевает уйти. — Надо же, давно я не видел Лань Чжаня, — говорит Вэй Усянь. После их первой ночи он теперь всегда носит форму Юньмэн Цзян, и Цзян Чэн едва сдерживает желание дотронуться до него. — Он как будто совсем не изменился. — Ты всех давно не видел, — тихо отвечает он, убедившись, что никто не услышит. — Ну да. — Вэй Усянь смеется. — Но не всех я рад видеть. В первый день, пока главы кланов только собрались, серьезные дела не решаются: разговоры по большей части пустые, сплошная вежливость и дружелюбие — по большей части фальшивое. А также попытки прощупать почву, узнать свежие новости. Вэй Усянь за его плечом комментирует, иногда замечает то, на что сам Цзян Чэн не обратил бы внимания. Сложись все так, как должно бы, и из него действительно мог получиться хороший советник. Пиршество в самом разгаре, но все церемонии уже соблюдены, его отсутствие наверняка заметят, но не удивятся. В саду, где на каждом углу цветут пионы — кажется, в Ланьлин Цзинь иначе не бывает, — он находит самый удаленный уголок. Но он уже оказывается занят: белый шелк ланьских одежд и серебрянный гуань. Знакомое красивое, несмотря на холодное выражение, лицо. Снова Лань Ванцзи. Цзян Чэн уже собирается уйти, когда слышит знакомое имя: — Вэй Ин. Он не зовет: присмотревшись, Цзян Чэн понимает, что тот разговаривает, просто негромко, едва шевеля губами. Долгие паузы и непонятные сами по себе фразы слишком очевидны для того, кто знает, что это может означать. Цзян Чэн часто видел Лань Ванцзи во время учебы в Облачных Глубинах, но все таки еще лучше узнал его позже, во время войны. И каждый раз его появление было связано с Вэй Усянем: тот не любил, когда ему рассказывали о вреде темного пути и призывали раскаяться и бросить это дело, а Лань Ванцзи не мог отступиться от убеждений, в которых его воспитали. Полная противоположность друг другу. Не увидь Цзян Чэн своими глазами, ни за что бы не поверил. — Как неосторожно: говорить со мной там, где его могут услышать. Правда, Цзян Чэн? Цзян Чэн не отвечает стоящему рядом Вэй Усяню, чтобы не оказаться в настолько же глупом положении. Он задевает ветки — специально, чтобы сообщить о своем присутствии. А когда Лань Ванцзи оборачивается к нему, говорит, глядя в неестественно светлые, но все равно красивые глаза: — Ты его видишь. — Не понимаю, о чем вы. — Лань Ванцзи пожимает плечами, выглядит по-прежнему невозмутимым, и от того, что он способен вести себя так спокойно с личным призраком за спиной, накатывает раздражение. — У вас довольно много общего, ты не заметил? — Вэй Усянь усмехается так, что Цзян Чэну хочется его ударить. Бесполезно. Дружеский тычок в бок, слишком крепкая, до синяков, хватка пальцев на бедрах в постели — это сколько угодно, но бить себя ему этот Вэй Усянь не позволил ни разу. Лань Ванцзи поднимается со скамьи, на которой сидел до этого, и Цзян Чэн не хочет, чтобы он сбежал от этого разговора. — Я тоже его вижу, — говорит он, и Лань Ванцзи останавливается. — Какой он, твой Вэй Усянь? — Такой же, каким был всегда, — глухо произносит Лань Ванцзи и теперь уже уходит окончательно, оставляя его наедине с садом и не менее удивленным Вэй Усянем. *** Они снова встречаются спустя полгода, на ночной охоте. Про Лань Ванцзи уже начали говорить, что он там, где хаос — бродит по Поднебесной, убивает темных тварей. Любых: от незначительной мелочи, с которой и ученик справится, до самых опасных. Тварь большая и сильная, а Цзян Чэн неосмотрительно вышел на нее один. Он, пожалуй, даже рад тому, что Лань Ванцзи приходит ему на помощь. Но еще больше рад, когда густая кровь из разорванной глотки твари заливает его прежде безупречные белые одежды. Смертельный удар нанес Цзян Чэн, но, вытирая от крови Саньду и пряча его в ножны, но говорит Лань Ванцзи: — Это была общая победа, благодарю за помощь. Он зовет Лань Ванцзи в Пристань Лотоса: так ближе, а негоже благородному господину клана Лань показываться людям в окровавленных одеждах. Неожиданно тот соглашается. Что бы ни говорил Вэй Усянь, приглашение сделано без умысла. Как и предложенное вино, от которого Лань Ванцзи отказывается. Но когда ночью они вместе ложатся — почти падают, — на явно недостаточно широкую для двоих кровать, Вэй Усянь хохочет громко и насмешливо. — Я же говорил: у вас очень много общего. «Только ты», — хочет сказать ему Цзян Чэн, но это было бы слишком грубо. И неправда: дело не только в этом. Цзян Чэн целует мягкие губы Лань Ванцзи, подставляется под прикосновения его длинных пальцев и хотя бы сейчас точно знает, что губы, отвечающие ему — настоящие, крепко обнимающие руки — не руки призрака, готовые исчезнуть в любой момент, что теперь все по-настоящему. Это успокаивает. У него слишком давно не было ничего настоящего. Цзян Чэн даже не спрашивает, видит ли Лань Ванцзи сейчас Вэй Усяня: незачем, достаточно заметить, как иногда он ласково смотрит куда-то поверх плеча Цзян Чэна — туда, где никого быть не может, — и тогда резче подается бедрами ему навстречу, сжимает член живой плотью особенно сладко. Это не злит и не обижает: рука Вэй Усяня гладит плечо Цзян Чэна, зубы несильно прикусывают ухо. — Не ревнуй, — говорит Вэй Усянь и усмехается, щекоча горячим дыханием шею. — Вы оба хотите одного и того же. Цзян Чэн не отвечает ему: сейчас он полностью с Лань Ванцзи, берет его, думает о нем. Вэй Усянь перебирается к нему за спину, продолжая ласкать прохладными ладонями и губами, и так Цзян Чэну проще представить, что они с Лань Ванцзи видят в своей постели третьим одного и того же человека, что он сейчас с ними. Цзян Чэн уверен, что это на один раз, но, встречаясь на ночных охотах и советах, они неизменно оказываются в одной постели, и Цзян Чэн свыкается с этой мыслью, делит его с Вэй Усянем. *** Все меняется, когда он едет вместе с Цзинь Лином на гору Дафань, на его первую ночную охоту, и снова встречает того несносного человека. Цзыдянь расходится петлями раньше, чем он успевает подумать: даже если это настоящий Вэй Усянь захватил тело несчастного безумца, Цзян Чэн не собирается позволять ему этого. И одновременно с ним, не раздумывая ни секунды, Лань Ванцзи становится между ними, будто заранее уверен, что он ударит. Вот тебе и благородный Ханьгуан-цзюнь. Видимо, теперь у него другие убеждения, сильнее всех правил Гусу Лань, раз он пытается закрыть Вэй Усяня от, возможно, в полной мере справедливого возмездия. Это перевешивает чашу весов его сомнений: Цзян Чэн опускает приготовившийся жалить кнут. — Не сбегай, нам надо поговорить. — И тут Лань Ванцзи оказывается первым. — Многое поменялось за прошедшие годы. Ни один из нас не желает тебе зла. Цзян Чэну остается только молча кивнуть, глядя на человека, в незнакомых чертах которого отчетливо просматривается лицо Вэй Усяня. Вэй Усянь оглядывает каждого из них, на миг забывая играть дурачка Мо Сюаньюя, привычно наклоняет голову, касается пальцем подбородка — слишком знакомые жесты, они еще больше убеждают Цзян Чэна в том, что они не ошиблись. — О, сразу два красивых мужчины проявляют ко мне интерес? — тянет он, снова играет, но так, возможно, и лучше: незачем собравшейся на поляне толпе давать повод для еще более скандальных слухов, чем и так пойдут. — Как я могу отказаться от такого? С призраком Вэй Усяня ему понадобилось несколько лет, чтобы разобраться в обидах и недомолвках прошлого. Цзян Чэн уверен, что теперь, с настоящим, это будет быстрее, пусть и так же непросто. Он смотрит на Мо Сюаньюя и видит перед собой только Вэй Усяня. И делает шаг ему навстречу.