Fatebound

             Этот мир — гнилое яблоко, с копошащимися в нём червями.       Она медленно наклоняется к своему гостю — крылатый демон, по неосторожности заглянувший к ней на территорию. Она ласково улыбается, столь нежно и тепло, что, кажется, от её улыбки растаял бы лёд в Коците.       Этот мир — гниющее яблоко. А значит, много ли чести в том, чтобы пытаться изображать из себя чистоту и невинность?       — Подойди поближе.       Демон, не сводя похотливых глаз с её груди, медленно делает шаг. Она, заметив его интерес, проводит по ложбинке, идя до самого живота.       — Ближе. Ближе.       Демон делает шаг. Другой. Третий.       Она, развратно повиснув в воздухе, легонько манит его пальцем. Ещё чуть-чуть. Ещё немного.       Знание? Сочувствие? Сопереживание? В этом мире нет ничего подобного. Это просто гниющая мякоть, в которой копошатся её многочисленные обитатели, борясь за последние крохи гниющей жизни — магацухи.       — Ближе. Подойди побли-иже…       Она вытягивает руку и манит — её острые ногти опасно блестят, точно незаметное напоминание о приближающейся беде.       Демон замирает в нерешительности. Колеблется, с опаской косясь на неё. Она прищуривает глаза.       — Бли-иже. Ближе.       Последняя её фраза звучит иначе, чем другие — её глаза на краткий миг озаряются светом, который, отразившись вспышкой в чёрных бусинках демона, заставляет того замереть.       Магацухи — это кровь. Магацухи — это жизнь. Пока у тебя есть магацухи, ты можешь стать вершиной пищевой цепочки. Пока есть магацухи, твоё существование не обречено на исчезновение.       — Ближе. Давай, ближе…       Наконец, демон оказывается возле неё. Изогнувшись в воздухе, она наклоняется к нему и подносит губы к его отвратительному, полному зубов рту.       — Это ведь было не так страшно, правда?       Мы все состоим из магацухи. И нет ничего зазорного в том, чтобы немного взять у тех, кому она не так нужна. Моя красота увянет, если мне не будет хватать магацухи. Поэтому дайте мне её — вам ведь всё равно не пригодится.       Когда они соединяются в этом уродливо-прекрасном поцелуе, их тела освещает яркая вспышка света. Они словно бы превратились в две бусины, в знак бесконечности, в световые песочные часы. Сияние на стороне демона гасло; сияние на её стороне возрастало.       И когда оно утихает, демон падает на землю скрюченным ссущённым трупом. Она облизывается и проводит по своим длинным жёлтым волосам.       Ведь я не делаю ничего плохого, правда?              Этот мир — обитель беззакония.       — Слушайте меня, усталые и разобщённые.       Её голос звонко разносится над пещерой.       — В начале была Дхарма, из Дхармы был сотворён мир и порядок вещей.       Её тело непроизвольно делает лёгкие танцующие движения — чисто по привычке. Безжалостное солнце мёртвого мира сушит её, пока она парит над небольшим камнем.       — И бог был сотворён из Дхармы, и Дхарма пребывала в нём и он пребывал в ней.       Она смотрит на них. Уродливых, раненых. Она прекрасно осознаёт, что их мысли далеки от познания дхармы — она физически ощущает их голод, похоть и низменные инстинкты. Она видит их в неприглядном естестве, она видит их сквозь них. Но даже это знание не умаляет её сочувствия к ним. К ним — слабым и беспомощным.       — Что есть Дхарма, спросите вы?       Она грациозно расставляет руки в стороны.       — Желаете ли вы знать, что есть Дхарма?       Она слышит их восторженные вопли, их одобрение, но это не мешает ей осознавать, что это следствие их религиозного экстаза, но никак не осознанное желание познать Дхарму.       Ну и пусть. Пусть они низменны, пусть они бесконечно далеки от чистоты истинной бхакти — они всё-таки стремятся к дхарме, пусть и в своём, примитивном желании.       Этот мир полон беззакония. Но если последние законы мира пали — кто, как не мы сами должны нести их свет в это холодное существование?       — Но если есть Дхарма, скажите вы, то что есть Адхарма тогда?       Она медленно окидывает их взглядом.       — Подобно тому, как есть Солнце и Луна, Свет и Тень, в мире должно существовать законие и беззаконие. Правда и ложь, любовь и ненависть.       — Но зачем нужна Адхарма, если есть Дхарма, о великая? — одна из фей задаёт этот вопрос.       Кажется, ей недавно оторвали крылья во время попыток найти немного пищи и выжить. Она устремляет свой взгляд на неё.       — Не великая я, но лишь идущая. Адхарма нужна нам для того…       Она медленно спускается со своего камня, вступая во тьму пещеры.       — Чтобы великий пастух мог разделять овец в своём стаде. Чтобы понимать, кто действительно достоин великих наград и рая, а кто…       Она наклоняется над феей.       Знание, сочувствие, сопереживание — если в мире нет никого, кто готов поделиться ими, почему бы нам не стать теми, кто понесёт их в массы, точно священный огонь? Магацухи — это жизнь. И жизни заслуживает каждый.       Её руки озаряются светом. Вскоре оно достигает и феи. Та выгибается дугой и закатывает глаза. И вот уже на месте запёкшегося рубца появляется молодая кожа, вслед за ней — пара перламутровых крыльев.       По пещере проходит волна ахов и охов.       Магацухи — это Дхарма. Это частица бога, наполняющая всё живое и неживое в этом мире. Пока бог есть в тебе и ты есть в боге — его свет защитит тебя от любой опасности. И горе тем, кто решит пользоваться его милостью для собственной выгоды!       Она медленно возвращается на свой камень. Её вновь освещает безжалостное солнце. Она разворачивается.       — Дхарма это закон, но не всякий закон — Дхарма. Дхарма это долг, но не всякий долг — Дхарма.       Она делает паузу, давая возможность прочувствовать эту фразу.       — Всё живое произошло из Дхармы, Дхарма произошла из жертвы, жертва произошла из Бога. И Бог…       — Из чего произошёл Бог, о великая?       — И Бог произошёл из Дхармы.       Она улыбается — довольно холодно, отстранённо. Это улыбка строгой матери, которая решает поощрить своих нерадивых детей.       — У каждого существа своя Дхарма. Каждому существу назначена своя Дхарма в его замысле. Каждому дано найти свою Дхарму. И каждому дано её исполнить.       Потому что Дхарма — это всё, включая нас самих.       Заканчивая проповедь, она ещё раз внимательно окидывает взглядом свою паству. Нет ли кого-то нового, кто забрёл случайно или осознанно? Нет ли кого-то, кто отбился от её маленького стада?       Ибо ничто так не печалит пастуха, как овца, потерявшая дорогу домой. И ради них она готова отдавать. Берите, берите мою магацухи. Берите, берите мою Дхарму. Возможно, никому из вас никогда не дано понять божественной сути — но разве я в праве решать вас последней возможности на спасение?       Она хмурится, видя, что нескольких прихожан не хватает. Вполне возможно, они просто потерялись в глубинах пустоши, как теряется песок, однажды попав в пустыню. Но это ладно — гораздо больше её беспокоят слухи о ведьме, которая своими чарами совращает пустошь.       И она знает, кто эта ведьма. И она знает, в чём состоит её долг.       Ибо таково моё бремя Дхармы. Я ведь должна что-то сделать, правильно?              Они смотрят друг на друга, точно бы они уже давным давно знакомы, старые друзья. Блондинка лениво щурится, даже не пытаясь как-то особо прикрыть наготу, которую обнажает её развратный наряд. Брюнетка с синей кожей напротив, выглядит целомудренно, буравя блондинку своим ледяным взглядом.       Они с первой встречи друг другу не понравились.       — Кто нарушил покой дочери из рода Ши?       Они знают, кто они, но, приличия ради, им нужно обеим представиться. Блондинка принимает вертикальное положение в воздухе.       — Дочерь Брахмы и Дакши пришла к тебе, одна из рода Ши.       Блондинка щурится. Улыбается.       — А, это ты, та самая дэва пустоши? — она смеётся. — Забавно, что ты решила оставить своё стадо без присмотра, чтобы прийти ко мне.       — В мире достаточно беззакония, чтобы я закрыла глаза, — брюнетка качает головой. — Однако недостаточно, чтобы я потеряла волю к действию.       Блондинка хмыкает.       — М-м, кажется, пастух забеспокоился, что пара овечек из его стада забрели в мой лес и никогда не вышли из него. Не так ли?       Брюнетка не меняется в лице.       — Верно. Ты покусилась на тех, кого я так долго пыталась спасти и вывести из мрака Адхармы. Ты убила тех, ради кого я пролила свою кровь и свет.       Блондинка смеётся.       — Как много дешёвого пафоса, дочь Дакши! — она тыкает в брюнетку пальцем. — Каждый охотится так, как умеет. И не тебе, беззубой, учить меня, кого миловать, кого убивать, — блондинка оскаливается.       Брюнетка едва заметно морщится.       — Милосердие — путь Дхармы. Сочувствие — путь к преумножению благости. Неужели в твоей чёрной душе, дочь Ши, не осталось ни капли света создателя?       Блондинка издаёт громкий смешок.       — Дхарма? Милосердие? Больно красивые слова, дочь Дакши! — она машет рукой. — Хочешь поговорить со мной о Дхарме? Что ж, вот моя Дхарма: убей, чтобы жить, живи, чтобы жить, бери столько магацухи, сколько в тебя влезет!       Брюнетка качает головой.       — Только забирая магацухи, ты создаёшь беззаконие. Мудрому надлежит делиться.       — Делиться? С кем? — блондинка разводит руками в стороны. — Оглянись вокруг, дочь Дакши! — она смеётся. — Этот мир проклят. Забыт. Покинут. И даже бог, которого ты вспоминаешь в своих проповедях — не более чем миф, которым тешат себя глупцы! Если он есть, этот бог, почему он позволяет нам жить в этом, — она кивает на алое небо. — Почему он позволяет слабым становиться слабее, а сильным — насыщаться ещё больше? Что ты на это скажешь, дочь Дакши?!       — Его милость — и дар, и заслуга, — спокойно отвечает брюнетка. — Каждому из нас даётся по Дхарме нашей. У каждого своя карма. Если кому-то даётся много, значит ему даётся много, значит он должен много отдать этому миру.       — Бред! С какой стати я должна делиться тем, что мне достаётся тяжёлым трудом с теми, кто этого ни капли не заслуживает?! С какой стати я должна заниматься благотворительностью, дочь Дакши?       — Заслуживает или нет — не тебе решать.       — А кому?       Брюнетка смолкает, обдумывая ответ.       — Не тебе решать, кто достоин. Но тебе решать, кому ты поможешь и облегчишь участь.       Блондинка хмыкает.       — Больно надо. Делиться? Отдавать? — она оскаливается. — Моя Дхарма — Дхарма берущего. Я беру тех, кого желаю и столько, сколько желаю! И если ты хочешь меня убить в обратном — пусть говорят мечи!       В руках блондинки пляшет пламя. Мгновение — и оно устремляется в брюнетку. Та холодно качает головой.       — Если таков твой ответ — пусть будет так.       Она легонько взмахивает рукавом — пламя, на излёте, превращается в кучку льда, которая, падая к её ногам, истаивает в дым.       — Пусть говорят мечи.              Они обе валяются на земле. Грязные, уставшие, раненые. Блондинка морщится, прикасаясь к обмороженной части лица. Брюнетка же с каким-то меланхоличным спокойствием проводит по волосам, от которых осталось несколько коротких прядей — огонь обратил в пепел её длинные-длинные волосы.       Они не могут больше продолжать схватку, но и в то же время обе не хотят признавать вслух поражение. Солнце, в море золотого и розового закатывается за горизонт.       — Моя Дхарма сильнее твоей… — пьяно произносит блондинка, пытаясь усесться — не получается.       — Иди к ракшасам, дура… — отвечает совсем неподобающе своему сану брюнетка. — Я всё равно тебя… победю.       — Ты, победюшь? — блондинка начинает смеяться, но потом прерывается, ошутив боль в животе. — Да это я тебя победю и выебю!       — Сначала попробуй… дрянь.       — Фригидная стерва.       — Отродье ракшас.       — Было, давай другое.       Некоторое время они лежат, не в силах пошевелиться и наблюдая за закатным солнцем.       — И вообще, сегодня ничего не было.       — Ничего не было?       — Да. Мы сегодня не встречались друг с другом. И вообще, зачем ты мне нужна?       Брюнетка моргает.       — Но это же не правда…       — Кому нужна твоя правда, дура.       Молчание.       — Ничья, договорились?       — Договорились.              — И вот так я её одолела и вбила в землю.       — Вы так удивительны, Леанан Ши-сама!       — А потом я её отпустила, потому что, разумеется, я ведь само великодушие, верно?       — Вы так великодушны, Леанан Ши-сама!       Она парит в окружении её многочисленных трутней, поедая яблоко. Вернее, не яблоко — магацухи в форме яблока, которое ей принесли они.       Она достаёт зеркало — хорошая дочь Ши никогда не забудет, где у неё спрятано зеркало, после чего ещё раз смотрит на щеку, где зияет уродством на её такой идеальной коже шрам.       — Мне нужно ещё магацухи! — в отчаянии кричит она.       Даже осознавая, что это навсегда.       Ты так просто от меня не уйдёшь, дочь Дакши!              — В начале была Дхарма. И Дхарма была в боге, а бог был в Дхарме…       — А это правда, что вы проиграли схватку ведьме пустоши?       Она вздыхает, ощущая неподобающее ей раздражение.       — Дхарма пребывает во всех существах, и все существа пребывают в Дхарме.       — Так вы выиграли или проиграли?       Её лицо дёргается.       — А какое это имеет отношение к Дхарме?!       Она замирает, осознав, что повысила голос на фею. Вздыхает.       — Прошу меня извинить. Раджас, он же гнев, он же страсть… — она прикрывает глаза. — Все существа подвластны ему, ибо он есть одна из трёх гунн, из которых состоит этот мир…       И мой раджас пылает гневом, вспоминая о тебе, дочь Ши!              — Вы видели, как она возмутилась, когда её спросили о ведьме?       — Да, аж вся раскраснелась?       Феи, собравшись на разрушенном мосту, сплетничают между собой.       — Думаете это правда, что между ними что-то есть!       — Конечно есть! — кивает одна из фей. — Строит из себя всю такую недоступную и недотрогу, говорит Дхарма то, Дхарма сё… а тут разозлилась!       Феи хихикают.       — Ну что, девочки, как думаете, у них ещё будут свидания?       — Ну разумеется!       Пустошь никогда ничего не забывает. Она может сделать вид, что её пески навечно похоронили следы прошлых битв, множества судеб и трагедий, которые свершились здесь в борьбе за магацухи.       Но пустошь никогда не забудет историю о том, как Леанан Ши сделала своей любовницей Апсару…