о сломанных (клише)

Любая слабость разрушительна в перспективе. И чем больше о ней думаешь, тем скорее процесс набирает обороты. Система, неотделимая от наблюдателя. Трещина в кости, которая начинает болеть сильнее, когда о ней думаешь. Страх новых переломов по старым следам. Слабость, слабость, отвратительная слабость. Виктор, правда, думает, что связаться с Джейсом было ошибкой. Все равно что с замахом бить кувалдой по больной ноге и малодушно надеяться, что промажешь. Математически просчитанный мазохизм. Раздражающая, пульсирующая под кожей потребность себя пожалеть. Он бы вырезал ее, если б мог. Заменил бы на что-то покрепче, подвывая сквозь сцепленные зубы, кровью операционный стол пачкая. Джейс он ведь весь такой из себя — герой без страха и упрека, достаточно самовлюбленный и достаточно идиот, чтобы верить, что всех может спасти. От таких надо прихрамывать, куда глаза глядят — Виктор точно знает — а не приползать к ним с подношением в зубах. Упускать шанс изменить мир из-за того, что трясешься над своим рассыпающимся эго — слишком даже для него. Он понятия не имеет, почему верит в амбициозные бредни какого-то выскочки-здоровяка, которому впору скорее в миротворцы идти и шпынять всякий сброд, а не торчать в три погибели над тетрадями. Просто верит, и это чувство сильнее всего, что когда-либо испытывал. Такое, что и металл должно корежить по мановению, стены крушить. Что ему один крошечный человек, в костыль вцепившийся, как в последний якорь. Чувство такое, что скажи кто Виктору, что даже солнце встает ежеутренне над золотым Пилтовером благодаря ему, он — захлестнутый этой верой-стремлением-отчаянной-страстью-изменить-все — не усомнился бы. Виктор ведомый. Ведомый чем-то большим, чем он сам, чем Джейс, чем тесные и ломкие рамки тела. Виктор ведется. На нарисованные чужим, отлично подвешенным языком перспективы. На этот взгляд, ликующий и гордый; так смотрят на не поверженного — сдавшегося на милость врага. Так смотрят за мгновение до того, как вписать свое имя в историю. («Наши имена», поправляет Джейс, и Виктор ничего не может сделать с тем, как сладко екает сердце от этих слов). Джейс смотрит на сияние хекстека, как тот, кто выкрал у божеств огонь и подарил людям новое светило. Виктор смотрит на Джейса. Опасно не то что прикасаться, стоять близко к тому, кто так безудержно горит своими идеями — рискуешь обжечься. Виктор не чувствует, что горит, обхватывает себя руками /чтобы бесполезное тело на куски не развалилось/, его трясет, то ли от восторга, то ли от ужаса. — Мы — будущее Рунтерры, — повторяет Джейс на разные лады. С едким высокомерием, когда говорит с теми, кто в него не верил прежде. С праведным возмущением, когда Совет пытается снова помешать ходу исследований по надуманным причинам. И /кажется, реальность дает сбой или слух подводит/ с какой-то хрупкой нежностью, когда обращается к Виктору. Он вслушивается в то, как обычно уверенный голос Джейса подрагивает, в шепот срывается, и чувствует, как новые и новые кости внутри трескаются. Все оказалось бы значительно проще, будь они такими, какими их хотели видеть. Понятными образами. Плоскими карточками с парой накорябаных клише вместо характеристик. Гениальный засранец, ставящий всех — по большей части, даже справедливо — ниже себя. Измученный изобретатель, сторонящийся всех. Не люди — персонажи, обреченные не сработаться ни при каких обстоятельствах. Противоположности, стремящиеся сколлапсировать во взаимном уничтожении. Жизнь оказывается несколько сложнее. Они все еще те, кто они есть — наборы не самых лестных качеств, раскиданные по до жути непохожим оболочкам. Просто Виктор умеет подмечать нюансы. Джейс все еще… ну, Джейс, какой есть. Но там, где другие получают от него резкость на грани наглости, Виктору достаются в худшем случае дружеские подколы. Ободряющее тепло ладони на костлявом плече. Облегчение, когда Джейс одним движением задвигает его за спину, готовый стоять за их работу против всего мира. Иногда — отсвет того абсолютного обожания, которое достается бездушным изобретениям. Виктор скорее отгрызет себе язык, чем признается, что дышит ради этих отсветов. Джейс редко спрашивает о чем-то — он утверждает и делает то, что считает закономерно вытекающим из этого утверждения. Он говорит: «Ты ничего не ешь», — и притаскивает поднос с обедом, которого хватило б на троих Викторов. Говорит: «Устроил тут Арктику», — и на Викторе откуда-то появляется тяжелый плед. После замечания о том, что кто-то совсем не видит света и воздуха, они начинают завтракать на балконе, глядя на медленно светлеющий горизонт над Солнечными Воротами. Завораживающая химическая реакция в пробирке небес. Соприкасающиеся плечи, болтовня о том, что готовит для них светлое (само собой) будущее, звуки оживающих шестеренок города. И нога будто бы почти не болит. Это могло быть жалостью. Могло быть исключительно практичным подходом к состоянию единственного коллеги и напарника. В конце концов, подход к людям не слишком отличается от подхода к оборудованию. Виктор позволяет этому происходить. Понимая, как аукнется потакание своей слабости в дальнейшем и малодушно закрывая на это глаза. Они с Джейсом так стараются не быть друг для друга теми клише, которые на них равнодушно нацепили, что иногда ощущение, будто они всего лишь выторговывают отсрочку у собственных сценариев, становится осязаемым. Не пророчь вам мрачное будущее. Не думай о том, что будет, когда ваши исследования подойдут к концу. Когда пути неминуемо разойдутся. А они разойдутся, потому что даже сейчас, над общим делом корпя, вы мечтаете о разном и желаете разного. Две версии нового мира, уживающиеся под одной крышей только потому, что ни одна еще из кокона грез-проекций наружу не вышла. Виктор душит себя молчаливой благодарностью, давится завистью и до пересохших глаз и тремора в конечностях не хочет, чтобы завтра наступало. Но часовой механизм времени грозит преломать пальцы любому, кто попробует задержать его ход. И криво срастить после, чтобы каждый ноющий слом напоминал ежесекундно о совершенных ошибках. Будто человек — живой черновик собственной судьбы, обреченный пожизненно таскать на себе каждое чернильное пятно, каждый вырванный лист. Незавидная участь, императивности которой Виктор готов бросать вызов снова и снова. — Ты не идешь спать, — по доброй сложившейся традиции и эта фраза избавлена от вопросительных интонаций. Виктор позволяет скользнуть по губам улыбке, но от работы не отворачивается. Мимолетная необоснованная радость, отдающаяся в висках. Разрушительность эмоций даже не во всей красе пока. — Я с бо́льшим удовольствием отключусь сейчас лицом в стол, чем потащусь по лестнице с костылем. /Кажется, это больше слов, чем он сказал за весь день. Поэтому ведь в горле так першит, да?/ От взгляда Джейса жилетка на спине должна уже оплавиться. — И это единственная причина, по которой ты себя сейчас мучаешь? Виктор все же заставляет себя обернуться. Безуспешно пытается вычитать по смазанным хекстековыми отбликами чертам границу между издевкой и наивным непониманием. Действительно, что этот герой завтрашнего дня может знать о сломанных вещах? — А ты считаешь, этого недостаточно? — он бы предпочел звучать холодно, а не жалостливо. Но усталость пережимает глотку железной хваткой на пару с чувством, для которого не хватает тщедушного сосуда из плоти. В их лаборатории и правда остро не хватает воздуха и тепла, почему-то Виктор ощущает это только сейчас — всей кожей. — Просто если дело только в этом… Джейс не договаривает, и Виктор пару мгновений спустя понимает, почему. Потому что «…тогда я отнесу тебя на руках», какие интонации ни силься вложить, будет звучать слишком… Нелепо? Смешно? Интимно? Слишком слишком во всех возможных системах значений. И слишком — болезненно — очевидная разница между ними. Виктор, который с трудом носит самого себя. Джейс, который будто вообще не прикладывает ни капли усилий. Он зачем-то поднимает голову /действительно, уткнуться лицом Джейсу в грудь было бы лучше/, и это еще одна ошибка, от которой внутри все гудит. Словно удар по металлу отдается вибрацией в каждой клеточке. Нелепая человеческая конструкция, знающая только язык бессилия. — Не делай такие глаза. Тебе наверняка понравится меньше, если я брошу тебя на середине лестницы, — Джейс говорит так тихо, словно боится разбудить. Или сломать что-то /важное/. — Какие у меня глаза? — нелепо желтые, как у дворового кота? Теряющиеся в темных кругах? — Как будто тебе страшно. /Не как будто./ В этом проблема любой прижившейся слабости: даже если ее удается отогнать ненадолго, приглушить, память все равно усердно подкидывает образы того, как все будет, когда она вернется. Тебя опустят /с небес на землю/ на пол и снова превратят в искалеченного, злого на самого себя мальчишку. Вот такой уродливый фокус, для которого никакой магии не требуется. Всего лишь невозможность остановить время. Всего лишь ваше неминуемое возвращение на круги своя. Виктор думает, что может лишь немного потянуться вверх, к лицу Джейса — и испортить все бесповоротно. Раз уж ему не дано другой власти. Раз все, что ему остается — множить трещины внутри себя. Он застывает в миллиметре от непоправимого, чувствуя, как немеет напряженная шея — стальной прут с нанизанным черепом вместо позвоночника. Джейс почему-то не торопится восстановить прежнюю дистанцию между ними. У него глаза цвета этого города — бронза и золото. Предопределенность отлаженного механизма. Тепло, подаренное солнцем. — Спокойной ночи, Виктор. Движение его губ так близко, что ощущаются прикосновением. Очередная иллюзия, заблуждение, которое обязано быть разрушено экспериментальным путем. Впервые за много дней Виктор не может заставить себя думать о науке. Голова кажется звеняще-пустой. А собственная постель — холодной, как железный короб.