Haters gonna hate

— Почему ты так злишься? Слава изменился — внешне, стал более худым и ещё более болезненным на вид, Саша неплохо сдерживала его саморазрушение; изменился внутренне, но уже чуть меньше — Мирон слушает его новый альбом, нахмурившись и растирая переносицу пальцами. Слава изменился - и остался всё тем же. — Потому что ты — лицемерный пиздобол, Окси. Смотрит в сторону, когда выплевывает нарочито безликое «Окси» вместо обычного Мирон. Будто ничего не было. Будто Мирон не больше своего псевдонима — и в целом, и для Славы конкретно. Актёр из него, конечно, никудышный. — Потому что я снова не оправдал твоих надежд? — Будто я когда-то надеялся, что ты напишешь что-то стоящее после… Мирон улыбается, когда видит, как Слава морщится, обрывая себя на полуслове. Они вроде бы стали старше — оба — но он до сих пор не умеет скрывать эмоции или сдерживаться, как и не умел. Ничему жизнь не учит. — Злишься, что я простил Диму? Слава вскидывает взгляд исподлобья; Мирон видит, как он раздражается сильнее, но всё еще сохраняет подобие нейтрального выражения на лице. — Или что Дима простил меня? Мирон пересаживается ближе — Слава тут же отодвигается на другой край дивана, даже не отдавая себе отчета. — Или что он вступился за меня где-то там в комментах? Ещё одно движение — Слава упирается задницей в подлокотник и встряхивает головой, словно отмахиваясь от чужих слов. И молчит, хотя обычно в нем едкой желчи до краёв. — Или что не обидел меня так, чтобы я посвятил тебе куплет? Ладонь на чужое бедро ложится привычно, ровно там, где бывала уже сотни раз. Мирон чуть сжимает мягкую ткань спортивок. Слава устало откидывает голову на спинку и закрывает ладонью глаза. — Зачем ты меня позвал? Отвечать вопросом на вопрос — не очень-то вежливо. — А зачем ты пришёл? Слава шумно выдыхает и поворачивает лицо. — Сука. Поцелуй выходит смазанным, потому что они оба слишком торопятся. Разучились, перестали чувствовать когда и как, но это как с ездой на велосипеде — стоит попробовать снова и навык возвращается. Славины ладони на плечах, большие пальцы в выемках ключиц, не тянет к себе и не отталкивает, как всегда дает выбор. Поддается, позволяет решить — и примет решение, каким бы оно ни было. Бесконечно наивный ребёнок, старательно изображающий злого взрослого. — Слава, — Мирон ерошит непривычно длинные волосы, прижимается лбом ко лбу; Слава подается вперед и жмурится. — Славочка. Привычно ложится на язык, покалывая на кончике. Славик, Славка, Славочка — миллион раз произнесенное вслух и в уме. Мирон думает, что столько времени просрал впустую, если всё, что так глубоко запихивал, всплывает, стоит лишь прикоснуться. — Ненавижу тебя, — Слава встряхивает головой. — Ненавижу, блядь, всю жизнь испортил. «Кто кому?», хочет спросить Мирон, но Слава не дает такого шанса, поддевая пальцами край безразмерного худи. Сбивает с мысли неровно вздымающейся грудью, своей кожей, покрытой мурашками от касаний чужих ладоней. Ненавидит, но раздевается, стоит лишь намекнуть. Просто подумать. Даже не подумать — вспомнить, как это было. Как было, когда чужие пальцы впиваются в плечи до синяков, оставляя белые лунки от ногтей. Те мгновения, когда Слава жмурится и морщит нос, шумно дыша, привыкая — и на его лбу взмокшие от пота пряди волос. Вспомнить беззащитно открытое горло, сдавленный шепот о том, что нельзя никаких следов, а иначе пиздец — только вот в словах нет никакого смысла сейчас, просто набор звуков. И они оба это знают, расцвечивая чужую кожу россыпью синяков. Сейчас у Славы волосы длиннее — Мирон отводит их с глаз ладонью, чтобы видеть, всё ли как раньше. Всё совершенно иначе, конечно: прошло столько лет, от них не отмахнешься и не вычеркнешь, но Слава всё так же прикрывает глаза и сжимает губы, когда Мирон толкается первый раз — и так же откидывает голову, обнажая шею. Не говорит ничего, но слова и не нужны, когда он обнимает Мирона сильнее, притягивая ближе, и ведет ладонью по его затылку. Так аккуратно, словно боится причинить боль даже случайно. — А с Димой ты тоже так мирился? Мирону кажется, что они действительно отмотали время назад. Он смотрит на Славу, который раздраженно трет пальцем засос чуть выше ключицы, и улыбается чуть шире. — Вообще не мирился, — он подходит ближе. — Ревнуешь? Слава фыркает так громко, что это должно быть даже неприятно, а потом запрокидывает голову и смотрит Мирону прямо в глаза — слишком серьезно для шутливого тона. — Не думаю, что ты такая шлюха, Мирон Янович, чтобы со всеми мириться. Новый дисс не вызывает удивления — но цепляет. Не оскорблениями, конечно. ««Порежу вены, чтобы ебать тебя в аду» звучит как признание в любви». «Оно и есть, а ты думал иначе?» И если так подумать, то ответ очевиден.