Свобода воли

В квартире душно — Олег ослабляет ленточный галстук на шее — как приятна эта новая британская мода. Ширяев говорит, буйно вскидывает руки — вести из Москвы неутешительны, Перовская пишет — «провал». Олег водит взглядом по зале — после задержания Буйнова штаб-квартиру перестают посещать временно в целях безопасности, типографию в Саперном переулке посещают жандармы — Иванова рассказывает после в красках — выбивали ящики, читали листовки, искали и не нашли — не распознали в невинном женском лице хозяйки утаивания, словно забыли о бурном прошлом — бежала с места ссылки, дважды ушла от задержания. Олег спрашивает быстро — а как же, если однажды?.. Софья усмехается — а если однажды — и дуло револьвера смотрит Олегу в лицо. Хозяйка квартиры объявляет грозно: — Прежде всего — хочу удивить вас. Когда меж дверей во тьме коридора проскальзывает нога, Олег думает, что кажется — но нет — Маргарита вышагивает к своим гостям в мужских брюках — те обтекают фигуру вдоль бедер, Олег уводит взгляд вверх — талия перетянута тяжелым ремнем. Софья смеется заливисто: — Ты муза революции! Мужчины молчат. Олег косится на Ширяева — тот оценивает внимательно, затем произносит, усмехаясь: — Как пишет Герцен….Нельзя дать внешней свободы больше, чем ее есть внутри, не так ли, Маргарита? Маргарита в лице меняется, и легкость увеселяющего представления с переодеванием разбивается тяжестью взгляда — она шагает сквозь залу прямо к нему, Олег следит за стройностью бедер и смущен собственным молчанием — стоило ответить наглецу Ширяеву, но Маргарита встает решительно рядом с ним, вглядываясь свысока: — Перовская закладывает бомбу под императорский поезд. Хватит ли ей свободы надеть мужское тряпье? Или все-таки нет? Средь гостей проходит легкий смешок — разговор завязывается буйно, слова сталкиваются в раскаленном воздухе — после революции все женщины будут носить брюки! — И чьи же? — раздается грубый хохот Ширяева. — Кто тот отчаянный, что подарил тебе в надругательство свою вещь, обреченную на такую участь? — Я. Олег оборачивается на распахнувшиеся в миг двери — из мглы коридора вышел мужчина в странной, пестрой рубашке, словно бабьи сельские платки. Тройка утягивала стройное тело — он стянул перчатки и, кажется, намеревался что-то сказать, но престарелая Агафья, хромая, вбежала следом — извиняться за непредупреждение, гость изъявил желание пройти сам. Олег сталкивается с решительным взглядом светлых глаз — да — да, этот действительно с а м. Этот сам — он проходит вплоть до Марго, целует величественно и нежно румяные скулы. — Ma chéri… Как Вы прекрасна. От откровенности жеста млеет Софья, протягивая следом твердую руку для знакомства…и тот…вдруг жмет ее. Французский ласкает Олегов слух — в университете два курса он отслушал об этом нежном языке, и он так одновременно подходит и не подходит этому человеку — раскалывается остротой его взгляда. Незнакомец не торопится сходить со всеобщего обозрения, Маргарита улыбается победоносно — и Ширяев молчит ожидающе. Все взгляды устремлены на статную фигуру, свечи ясно освещают аккуратно уложенные рыжие волосы, белеет гладко выбритое лицо. — Я, тот отчаянный, что подарил свою вещь в знак своей полной солидарности. Разумовский Сергей Дмитриевич. — Он улыбнулся и прошел к креслу напротив Олега, и вновь кинул скользящий взгляд. Тишина воцарилась в комнате — был слышен треск камина, Маргарита весело закинула ногу на ногу, граф Разумовский обернулся на нее с нежностью, какую Олег вряд ли улавливал прежде между мужчиной и женщиной в этой комнате, и та кивнула, позволяя, видимо. — Не хочу прерывать начавшуюся беседу. Лишь позволю себе спросить, верно ли я понял — здесь, в кругу людей новомыслящих и обративших свои взгляды в глубину грядущего равноправного общества, есть те, кто все еще верит в то, что формирует свой статус надетой на себя тряпкой? Ширяев не отводил от говорящего хмурого взгляда. — Отчего же Вы тогда не в женском платье, Сергей Дмитриевич? — Так желаете взглянуть? Знаете, что еще писал Александр Иванович? Шутить с мечтой опасно… Олег вдруг пропустил смешок, не сдержавшись. Приятно было слышать, как Ширяев замолкает, словно пес, которого ткнули в его место мордой — и смех вдруг продолжился, разлетаясь меж гостей. Олег словил хитрый взгляд. — Тоже хотите взглянуть? И ответил безбоязненно: — Не откажусь. Разумовский вдруг улыбнулся весело и качнул носком ботинка. Олег смотрел внимательно на тонкие белые пальцы — те сжимали трость, поглаживали литой наконечник — за разворачивающейся баталией неожиданный гость наблюдал лениво. Олег выходит в коридор вслед за Маргаритой и Софьей и слушает слабое перешептывание — Иванова недовольна внезапным присутствием чужака, на повестке — неудавшееся покушение, минувшая поездка в Москву, встреча с Гартманом, а этот Разумовский — развязничает и шутовствует. Маргарита успокаивает аккуратно — он тебе понравится, Сонечка. И он нравится — не только Сонечке. Через час хозяйка разливает вино — Разумовский берет два бокала и шагает уверенно к человеку в кресле напротив. Он сидит с почти расстегнутым воротом рубашки — румяный и молчаливый, смотрит одобряюще и осторожно, и Сергей — вот-вот — кожей чувствует здесь свое. И начинает безбоязненно, протягивая бокал. — Вы так молчаливы, словно это Вы здесь впервые, а не я. — Я хороший слушатель. Разумовский ухмыляется хитро, и Олег поднимается из кресла, всматривается в новое лицо — чуть старше, чем казалось на расстоянии, нежно рыжеют почти сошедшие к ноябрю веснушки на переносице, добавляющие вдруг нелепой невинности этому хищному оскалу. На балконе стоят лишь в костюмах — Олег не удерживается и рассматривает без стеснения странную рубашку. Сергей замечает, ничуть не смутившись, объясняет с улыбкой: — Французская мода беспощадна. Знаете, белая рубашка почти пережиток прошлого. Она говорит на вас — я не работаю руками, я — не вы. — Он вдруг касается белого воротника Олега, и от скользящего прикосновения пальцев тот смущенно отступает назад — впивается поясницей в узкие витые перила. — А что говорит ваша рубашка? — Моя — я не такой, как вы. Действительно не такой — Разумовский спорит теперь с Ивановой — у него волосы выбиваются и падают на лоб — я читал вашу программу — пальцы нервно перебирают наконечник трости. Олег вслушивается первые двадцать минут, но после чувствует, как вино пьянит, как бесполезен вечер, как смешна эта подделка на собрание — без постоянной штаб-квартиры все превращается в попойки, без учредителя собрания каждый почти нарушает шестой пункт. Разумовский уезжает ночью в возбуждении, Олег отворачивается от взгляда на теплый поцелуй с Маргаритой, смущенный их откровенностью. Но слышит скрипучий голос Агафьи вдруг сквозь шум зала: — Олег Давидович! У самых дверей остаются наедине, и Волков так неловко чувствует себя от того, что провожает гостя после хозяйки, словно нарушает что-то. — Хотел попрощаться с Вами. Мне было приятно Ваше общество, — Разумовский подается вперед, и Олега обдает хмельным дыханием, — поделюсь тайной — лишь ваше здесь. Марго знает, где меня искать. Олег остается один в темноте коридора — что за тайные сообщения? С чего бы Волкову его искать. Странный граф исчезает так же внезапно, как появляется, и стоит хлопнуть дверям, как в зале разгорается обсуждение. Ширяев пьяно вдаривает по деревянному подлокотнику — он просто провокатор! подлый либерал! не понимающий истинных целей «народной воли»! Олег вдумывается во все услышанное до. В жарком споре с Ширяевым Разумовский говорит — в чем суть провозглашать свободу слова, ежели единственными, кто ей будет в праве пользоваться, окажутся лишь ваши единомышленники? У Ширяева от посягательства на лелеемый шестой пункт программы слюна вспенивается: — Революция — единственный путь! Разумовский отходит, пожимая плечами. — Но вы видите в этом лишь цель. Читайте Маркса. Каков он — Олег вдыхает глубже от накативших воспоминаний. От Разумовского веяло статью и умом, и такой великой тайной знания, что все по-настоящему тайные собрания, заговоры и планы начинали казаться вдруг лишь детской игрой — в том бледном лице было знание более ценное, чем утопические фантазии и надежды на социалистический дух крестьянства. Волков укорил резко сам себя — как легко в тебя вложить это сомнение, Олег. Легче легкого — Олег понимает про себя, когда слушает через две недели Перовскую на собрании в Лесном, что уже не так уверен в собственном взгляде — действительно ли только кровью можно что-то изменить? Маргарита замечает в друге перемену — наступает осторожно туфелькой под столом на натертый ботинок — будь внимательнее. Олег пишет ночью в комнате на мансарде — предлагает во второй выпуск «Народной воли» статью. Олег забирает почту у хозяйки комнаты удивленно — может, Желябов из редакции написал правки? Так и не встретились позавчера. Но текст оказывается вовсе не от Желябова. Читая аккуратные строки, Олег мгновенно вспыхнул, почувствовав, как жар приливает к скулам. Автор был ясен с первого же дерзкого, почти оскорбительного предложения. Олег, как жаль, что Вы не понимаете намеков! Или же дразните меня? Не буду приветствовать, оставлю этот сладкий момент нам настоящим, а не моим словам. Петербург заметно приуныл в мое отсутствие, а потому приглашаю Вас на развратный вечер. Чем я могу занять Вас? Думаю, весьма увлекательной процедурой — растлением нравов, как говорится — поиграем в штосс, выпьем французского коньяка, обсудим политику. Хотя последнее для вас, полагаю, не экзотика. Ул. Миллионная, 32. С ожиданием, Ваш Сергей Разумовский! Олег смотрел в эту легкую подпись — ваш сергей разумовский — словно бы ему писал однокурсник, а не граф, мимо чьего дома он ходил столько раз. Вспоминания об осторожных прохладных пальцах у шеи вдруг схватили за самое сердце — неужто и граф помнил о нем? В узком зеркале комнаты Олег с трудом осматривал собственный вид — теперь белая рубашка и впрямь казалась неуместной, словно это тонкое ощущение моды передалось ему на том холодном балконе. Но среди скудных вещей не было ничего более подходящего — Волков взглянул на собственной лицо — бакенбарды спускались к челюсти вьющейся густотой. В салонах Олег не бывал вовсе — лишь на странных вечерах Маргариты. Сергей приветствует уже в зале, тут же поправляя: — Олег, прошу, никаких салонов… — он улыбается, касаясь аккуратно локтя, — это дурной вкус сегодня. Мы свободные люди — всего лишь суаре, не больше. Всего лишь суаре — Олег бродит среди незнакомцев, чувствуя странное — будто вовсе не на своем месте, мужчины обсуждают банки и импрессионистов, женщины новую модель обуви и французских радикалов. Сергей вьется меж гостей словно змей, и Олег — боже — клясться готов, что слишком часто ловит на себе его взгляд или же — наоборот — сам слишком часто свой взгляд на нем останавливает. — Скучаете? — Он появляется справа, стоит задуматься о нем — волосы уложены по-новому, и Олег догадывается, что, быть может, тоже на французский лад — это западничество от Сергея исходит, но совсем иначе — он явно не сторонник Бахтину. — Присматриваюсь, — Олег улыбается скупо, смущаясь вдруг сталкиваться со взглядом голубых глаз. И слышит, словно в ответ на вычитанное каким-то образом в его мыслях: — Вы смущаетесь? Вопрос бьет по настоящему — ведь и правда — да. Олег в себе борет желание улыбнуться обманчиво и смотрит наконец на хитрое лицо серьезно: — Да. — Олег делает шаг, пытаясь почувствовать — какова дистанция. — Вы смущаете меня с момента нашей первой встречи. — Значит, все идет так, как должно быть? — Разумовский поводит плечами почти грациозно — странная отливающая ткань темного пиджака привлекает взгляд, приглашает прикоснуться. — Вы играете в штосс? Олег играет — разгульные карты на удачу — это для него. Вокруг зеленого столика собираются хмельные зрители. Ставки повышаются — на деньги Волков играет с опаской, но выигрывает уже три кона подряд и ставит новую сумму, которую с собой даже не имеет. Разумовский внимательно следит за выводимыми цифрами и вдруг кладет прохладную руку прямо поверх пишущей олеговой — теплой и грубой. Всего на мгновение — но Олег одергивается, не дописывая. — Вы уверены в своей победе? Волков почти вскидывается от такого вопроса, спрашивать такое в самый разгар — просто глупость! Люди играют порой до долгов собственному сопернику! Но Сергей продолжает, не дав времени на ответ, ухмыляясь: — Хотел предложить сделать ставки интереснее. Разумовский объявляет залу — мы играем на желание, друзья! И зрителей становится больше. Из игры Олег выходит с суммой, которой сполна хватит на три месяца жизни. И с проигранным желанием. Сергей похлопывает по плечу бодро — ну что вы, олег, лишь случайность, да и я не садист. — Что же за желание? — Потанцуете со мной? Олег чувствует, как растерянность овладевает им всем — что за издевательство и глупости? Может, стоило тогда у Маргариты прислушаться к словам Ширяева? Все эти либеральные идеи делают человека… Олег почти говорит сам себе — развязным. Но Сергей стоит с выправкой лучше его самого, с такой честью в осанке и волей во взгляде, что от собственных мыслей берет стыд. С чего бы торопеть от какого-то танца? Он бывало всяко дурачился с друзьями, а как-то раз вовсе танцевали полонез в кабаке близ Вознесенской… Но что-то иначе было в Сергее — он смотрел внимательно и вызывающе. Будто это вовсе не шуточное желание по воле игры. — Возможно, Сергей. Сергей — Разумовский смакует собственное имя уже ночью, сидя за письменным в слабых всколыхах света над письмом. Этот Олег у Марго стреляет взглядом куда-то под ребра, словно знает все и молчит ожидающе. Ускользает из-под пальцев, убегает из легких прощальных объятий. В конце вечера стоит неловко в дверях гостинной и смотрит снова — вот так. Сергей думает мельком — запереть тебя здесь, что ли? Ты — стать зверя. Как тебя приручать? Сергей выводит настойчивое, совсем провокационное: Приходите в пятницу. Вы мне должны. И, думается, нам стоит обсудить новый выпуск «Народа и воли». Ваша статья пришлась мне по душе. Ваш Сергей Разумовский! Олега подкупает все — от резкости до заинтересованности. Четвертого декабря арестовывают Ширяева, жандармы захватывают паспортное бюро — Олег чувствует, что эта борьба уводит не в ту сторону — узнает, что Халтурин, работающий в Зимнем дворце плотником, внес в подвалы почти полтора пуда динамита с сентября месяца. Разгорается скандал — Марго впервые вдруг встает с Олегом на одну сторону яростно — погибнут люди. В этот раз не один и не два. Мы знаем — у них в лицах непонимающее такое — м ы з н а е м — то есть — мы ждем, они должны умирать. Кто-то должен умирать ради высшего блага. Олега берет гнев — это кончится трагедией. Софья не слушает Марго, захваченная идеей. У Разумовского Волков в расстроенных чувствах, и тот неожиданно проникается, проговаривая невысказанное и страшное. — Грядут аресты. Олег сидит в глубоком кресле, смеркается — за окном поблескивает скудный первый снег. Сергей встает из-за стола, подходит ближе и вдруг — опускается прямо на лакированный подлокотник — Олег едва успевает убрать руку. И заглядывает сверху в глаза — в тяжелую глубину растерянности. — Грядут казни, Олег. — Если каждый будет думать об этом, то никто никогда ни на что не найдет силы в своей душе. Это подлый страх. Сергей вдруг аккуратно предлагает руку — протягивает раскрытую ладонь, и Олег смотрит на просвечивающие голубоватые венки, на вырезанные линии. И берет осторожно: — Говорят, цыгане могут гадать по ладони, — гладит нежные пальцы, не понимая собственного порыва — наверно, сказывается давящая жуть. — Я тоже могу. Олег вскидывает взгляд, чуть улыбаясь. Разумовский сплетает пальцы и это — раз — простреливает в ребрах. — Прошу, потанцуй со мной. — Сергей молчит недолго. Олег теряется от такого простого обращения. — Без музыки. Здесь. Сейчас. Хочу станцевать с тобой, Олег. — Пока могу — оставляет горьким на языке. Танец странный и легкий — Разумовский встает так близко, что его вкусный, теплый и дорогой запах врезается — ударяет в голову, почти кружит — и вальс разворачивается мгновенно — Сергей вкладывает себя в чужие руки сам — Олег неловко касается стройной узкой спины, чувствует приятную тяжесть руки на плече. За окном тоскливо воет ветер, камин потрескивает печально — в такт. — Я хочу поделиться откровением с тобой, — Сергей прикрывает глаза, и Олег хватается за это мгновение — высматривает нежное лицо и даже — боже — спускает взглядом к вороту рубашки, на белеющую шею — всего раз! Но белая кожа чужого тела кажется приятнее любых женских улыбок, поцелуев, рук. — Я могу себе это позволить? — Только Вам решать. — Олег притягивает ближе, чувствуя, как чужие пальцы сжимают его собственные. Сергей молчит. Олег не спрашивает больше, теряясь в убаюкивающем ритме. — Мне думается, между нами есть нечто общее, что делает нас ближе, чем может показаться. — И что же? Олег медленно останавливается, Сергей отходит — и его запах рассеивается, словно его и не было вокруг, словно и танца этого не было — так и сидели друг напротив друга в тусклом кабинете. Ответ случается странным: — Только прошу… — Разумовский заглядывает в глаза, и Олег вдруг чувствует, что еще не видел вот этого — странно-смиренного взгляда, будто вся спесь и уверенность сошли, рассеялись как туман, обнажая это отчаянье. — Прошу, лучше оттолкни меня сразу. Олег едва успевает осознать странность просьбы, как горячие губы прижимаются к его рту и замирают поначалу — от окутавшего трепета и взволнованности воздуха словно перестает хватать — он осторожно выдыхает — прикосновение — всего лишь секунда! всего мгновение! — чужие, влажные губы скользнули, целуя. Разумовский оторвался первым, отходя. У Олега сердце бьется бешено, так, словно он взрывает Зимний дворец, словно поднимается на повешение, словно… Пораженный выдох вырывается непроизвольно, и Волков лишь смотрит на Разумовского — тот стоит у камина, держит осанку и улыбается, глядя в глаза. — Не оттолкнул. — Вы… это… запрещено законом… — от глупости собственных слов Олегу становится дурно, ему ли вспоминать закон?! От окатившего ощущения все еще клокочет в груди — неужели это вот так, вот так бывает — по словам, буквам, игре, танцу. — Именно поэтому — нам это подходит. Запрещено, конечно, но, — Сергей подходит, ухмыляясь, и Олег не может отвести глаз от розовеющих губ, — не более, чем покушение на жизнь императора, не так ли?