Страшная сказка для Гретхен

      Да что вы?.. Страшную? Ха-ха-ха, хорошо, драгоценные, расскажу страшную. Гретхен, красавица моя, обещай тогда ночью не плакать…       Ну, слушайте…       Во времена стародавние, светлые небеса затаили на людей великую обиду за бесчинства их и наказали мужчин и женщин малочадием. Не роди́ла жена от мужа, смех детский стих в прекрасных наших селениях.       Обычай был по ту пору: как отказывалась какая отчаянная мать от чада своего, небом дарованного, — подкидыша несли сразу в терем княжеский, и становился малыш сыном или дочерью правителей окрестных земель.       Но редкая женщина решалась на такое кощунство.       В один день жена князя услышала на дворе шум и крики — то не ссора была и не весть о беде — радостным восторгом и изумлением были полны людские голоса. Принесли рыбаки чудо небывалое!       Выспросила жена правителя, в чём дело. Рассказали рыбаки: плыла по реке корзинка с двумя живыми младенцами мужского пола. Одно дитя — уже диво. А про двойни в тех краях и слышать забыли! Не иначе, как к удаче великой вынесла река драгоценный сей дар.       Возликовала семья княжеская и весь люд — не останутся богатые земли без наследников. И младенцы, как нарочно, обликом подошли — один чернявенький, как князь, а второй беленький да румяный, как высокородная княгиня…       Стало семейство жить-поживать, мальчуганов растить, как родных детей. Назвали их Райнар и Анхель.       Но не успокоилось сердце названной матери — изнывала она, желая дитя собственное, единокровное. Даже в Древние Горы, к чёрным ведунам-чудодеям ездила почтенная чета в надежде на кровного ребёнка.       И вот, свершилось! На третий год после появления мальчиков понесла княгиня, и в своё время разродилась прекрасной дочерью. Отмечена была девочка знаком особым — волосами цвета закатного солнца. Редко рождались огневолосые наследники в роду княжеском, но всегда — к удачам великим… Назвали княжескую дочь Петрой. ***       Петер заученно путешествовал взглядом по потолочным балкам. Пробирался, бесшумно прыгал, крался, как горностай, припадая к закопчёному дереву гибким тонким телом. Эх…       Попробовал бы он взаправду туда влезть. Сразу человек десять кинулись бы стаскивать, а матушка рыдала бы так, будто он уже себе шею сломал.       А Райнар бы ещё и презрением окатил — не умеешь, не суйся, слабак.       Я никакой не слабак! Вот если бы позволили… Если бы Райнар научил… подбадривал… как Анхеля…       Петер горестно всхлипнул сквозь сон. И тут же шелестнул соломой тюфяк, а щеки коснулась утешающая ладонь. Анхель. Ну конечно…       — Пепе, ну что ты опять плачешь, горе ты моё. — Сухие губы ткнулись в лоб. Петера притиснули к рубашке, вкусно пахнущей травами. Ну почему Анхель вечно возится с ним, как с маленьким?.. Да, ему всего пять лет, а близнецам уже восемь — почти взрослые мужчины. Но Райнар никогда с ним не сюсюкался. Буркнет что-то в лучшем случае. Или поджопником отоварит, пока никто не видит такого вопиющего неуважения к законному наследнику.       Петер сдался. Как всегда. Позволил утешить себя, вытереть случайные слезинки с щёк. Матушка сегодня вновь ему пеняла на то, что он отказывался называть близнецов не-братьями. Но почему?.. Он же так любит их обоих! И они его любят. Даже Райнар, хоть и проявляет это грубовато.       Но Петера берегут, как зеницу ока, а не-братьям разрешают всё: учиться обращаться с мечом и стрелами, лазать на самые высокие деревья и даже гулять над Бездной.       — Анхель! — голос тёмного брата прозвучал как всегда резко и глухо. — До женитьбы сопли ему утирать собрался? Оставь… Узкая ладонь взъерошила напоследок всполохи кудрей и Петер остался один на узкой кровати, привычно потянувшись взглядом к чёрным балкам. ***       Был у дочки княжеской жених, с рождения ей наречённый. Ох, кто же у меня тут хихикает, а, Гретхен? Это ты, красавица, будешь себе сама парня по нраву выбирать, а в те времена для девицы знатного рода ещё поди-поищи, жениха-то…       Часто приезжал Бертрам, сынок князя соседнего, погостить — ведь троих детей ни в одной знатной семье целое столетие не было. Сдружились все четверо, стали не разлей вода. И шалили вместе, и внушения строгие тоже всей компанией получали.       Знала Петра, что в день своего совершеннолетия станет законной женой Бертрама, и близнецы это знали, и радовались её счастливой доле. Ведь молодой сосед всем был хорош — и пригож, и добр, и доблестью отличался, и мудростью не по годам.       Как вошли все ребята в молодую пору, всё чаще оставляли близнецы Петру и Бертрама наедине — миловаться да женихаться.       Вот только не был так люб княжеской дочке её жених, как названный братец, Райнар! Миловалась Петра с Бертрамом, а сама о брате думала, тосковала, что придётся проститься с ним навсегда. Вот о чём сердечко её болело… ***       Как далеко видно сверху! И воздух здесь свежий, влагой пахнет, прибитой пылью. А вот и река сверкает лезвием, можно даже разглядеть радужное облачко в том месте, где гладкое голубое полотно, трепыхаясь на ветру, выпрастывается в Бездну.       Берта уедет сегодня вечером, и по всем правилам Петер должен был ходить за ней тенью, смотреть грустными глазами, сжимать тайком пальчики… А он не хотел.       Ему просто надо побыть одному. Ни оправдываться, ни притворяться. Сидеть молча и…       — Вот ты где… — От внезапного голоса Райнара прямо над ухом, Петер чуть не ухнул с дерева вниз, принимая нелепейшую смерть из возможных. Что за способность так незаметно подкрадываться?! И как Райнар всё время его находит? По запаху, что ли? Будто наперёд знает, где искать.       — А что, нельзя?..       — Глупо ведёшь себя, — сказал, как отрезал. Петер резко повернулся съязвить что-нибудь, но опять получил сердцем под дых, налетев на чёрный, звериный взгляд.       Он отвёл глаза и вздохнул.       — Чего опять?.. — не-брат, как всегда, был немногословен, но в самую суть подковыривал виртуозно. Бил, как белку в глаз.       Петер снова вздохнул.       — Рай, а обязательно жениться? А вдруг Берта передумает?       — Вот дурак. Чего ты вдруг?..       — Ну… Матушка говорит, что я воспылаю к ней, и от этого огня дети родятся. Мы с Бертой уже несколько раз целовались. Прямо в губы, знаешь… И ничего. Берта говорит, что сладко, а мне только от слюней противно.       Райнар рассмеялся почти беззвучно, но аж до слёз.       — Мелкий ты ещё. Потом… это… воспылаешь.       Губы у смуглого Райнара яркие, гордые, чётко очерченные — как и он сам. Изогнулись луком в самодовольной усмешке. Вот бы смять эту ухмылку, стереть, возюкая по ней слюнями…       — Рай?..       — М?... Нм!!! Ар-г-х-х…       Это тебе не скучные чмоки-чмоки унылой Берты. Рай стиснул так, что дыхания не стало, вцепился в пылающие закатным солнцем кудри, чуть не выдирая… Впился, вгрызся в Петера так яростно, хищно! Рёбра потрескивали, как веточки от жара — Петера будто целиком в огонь сунули и он вопил сейчас что есть сил от ужаса, боли и восторга…       — Ты!.. Ты!.. Да как посмел!!!       Ошалевший Петер выкатил глаза на Райнара — тот в полном изумлении держался за щёку, только что получившую оплеуху. От резкого движения оба потеряли равновесие, и Петер чуть не сверзился с толстой ветки, но крепкая рука не-брата подхватила, прижала к груди… Ужас… Ужас какой-то!       Совсем снесло башню — сам полез, сам ещё и по щам врезал. Только бы не разреветься… Только не… Да что ж у него за характер сучий — не князь будущий, а позорище какое-то.       — Горе с тобой… Уймись.       — Никогда!.. Слышишь?! Никогда так больше…       — Ладно-ладно. Идём. Там Берта ещё.       — Рай! Не хочу. Давай тут останемся…       — Нет. Думать забудь. Случайно вышло. Считай, что показал тебе, как оно… будет у вас с Бертой. Вы ж не умеете толком ничего…       — Да в Бездну Берту! Рай… С тобой…       — Молчать! — голос Райнара осёк, но смягчился: — Я останусь. Буду с тобой. Только глупостей не наделай… Всё, идём. ***       Вот уже и свадьба не за горами, на следующее лето сговорена. Но не радость освещает двор княжеский — тяжёлым пологом пал чёрный ужас.       Никогда не водилось в землях тех хищных зверей — из самых опасных рыси да кабаны. А тут будто волка лютого беда принесла и наслала погибелью за грехи неизвестные.       Крестьяне поначалу овец да коров недосчитывались. А потом и детей начали…       Выследить убийцу не мог ни один опытный охотник. Даже Анхель с Райнаром — сильные, зоркие, чуткие к зверью — ни следочка не отыскали. Только малые клочки чёрной шерсти в зарослях.       По первости люд местный ходил ночами с засадами и облавами — да только бросить пришлось. Что ни ночь — пропадал человек, а то и сразу несколько из дозора или схрона.       С тех пор словно вымирал ночами городок и замок княжеский. Всякая дверь запиралась крепко-накрепко, а окно каждое дубовыми ставнями затворялось.       Но замечать стали люди: не из лесу густого и не из полей широких беда сия приходит — а будто бы со двора господского! Страшился Бертрам за свою невесту, всё уговаривал Петру уехать и пожить в своём замке, у родителей его — те с радостью приняли милую свою невестушку.       Но не желала Петра оставлять родителей и братьев названных, а Райнара — пуще всех. Только вот слухи ползли один другого страшнее и тревожнее: Райнар ложился почивать чистый и свежий, а вставал со ссадинами и отметинами; и слуги будто бы находили в его покоях грязь комьями, да капли кровавые… ***       — Не волк это!       — А кто? С голодухи из гор сбежал — говорят, там снегом всё завалило, даже люди погибли.       — Вот ведь… А у нас хоть бы снежинка! Что за зима… Сразу бы по следам выследили зверюгу.       — Говорю вам — это не волк! Пепе, да ты послушай! — Анхель почти насильно развернул Петера к себе. — Я только что говорил с конюхом… Впрочем, пойдёмте, сами всё увидите.       На фоне синюшно-серого промозглого неба неопрятные чёрные метёлки деревьев смотрелись тоскливо и неприкаянно. Кроме одного. Несчастный вяз весь был увешан яркими ошмётками, как свадебными гирляндами.       — Это… что?..       — Это было конём, мастер Петер, — глухо прогудел осунувшийся мужик, старший конюх.       — Но как?!.       — Я же говорю — не волк это! — твёрдый голос Анхеля всё же надломился. Не привык мягкосердечный светлый братец к таким жестоким вещам. Сам Петер, по обычаю наследника, во время взросления по месяцу успел поработать во всяком ремесле — и столярной мастерской, и у кузнеца, и у портного… И в лавке мясника. Поэтому всякого навидался. У близнецов же разделкой добытой дичи занимался Райнар. Ему так проще было, чем потом весь вечер слушать нытьё сердобольного Анхеля.       — Рай, а кто? — Петер обратил лицо к застывшему Райнару. — Рысь? Горный барс?       — Я не знаю, — сквозь жёсткие губы выплюнул фразу тёмный не-брат. — Может, пьянь пошутила. Теперь не признаются.       — Райнар, а это не тот конь, что тебя вчера чуть не затоптал?       — Он, паскуда.       Райнар машинально потёр бедро, где под одеждой был скрыт болючий чёрный синяк от тяжёлого конского копыта. Которое вроде бы болталось сейчас на коже почти на самой верхушке дерева.       — Попадись мне эти шутники — три шкуры бы с них спустил. — Конюх от души харкнул в кучу прелой листвы. — То племенные бараны старика Егера, то пёс на прошлой неделе. Не, тот конечно дурной был, на всех кидался без разбору, но зачем так жестоко? Тем более голову в колодец закинули… Изверги.       — Человек так не сможет. — Анхель, побледневший больше обычного, был непреклонен. — Вы останки пса видели вообще? У него же позвоночник был вырван! А не ножом вырезан…       Петер поймал взгляд Райнара и незаметно подал знак — мол, пойдём-ка, пошепчемся.       — …Рай… Ну ты что, как неживой. Я дико скучал…       — Тише! Да тихо, говорю. Челюсть вчера вывихнул.       — Что, целовался с какой-нибудь потаскухой? А на плече… Это засос такой?! Рай!       — Дурак. Знаешь ведь. Что только ты…       — Докажи!..       Петер понукал, провоцировал, нарывался на грубость — но вынудил-таки Райнара на такой поцелуй, какой хотел — бешеный, неистовый. Он сам не понимал, что на него нашло — вроде бы нелепый, мерзкий случай должен был ранить его чувствительную душу, но… Чёрные, чуть раскосые глаза не-брата доводили до исступления.       — Послезавтра приезжает она.       У Петера в последнее время даже не получалось называть свою невесту по имени. Как он её встретит, как будет улыбаться? Она же обжиматься его затащит куда-нибудь — в весьма бойких письмах были откровенные намёки на это.       — Матушка настаивает, чтобы я уехал с ней минимум на месяц. Познакомиться поближе с будущей роднёй. Они специально кучу каких-то дальних родственников натащили в свой замок… Рай! Давай сбежим!..       — Опять. Прекрати.       — Я без тебя с ума сойду! Ненавижу её уже! Рай… О-о-о, иди сюда… М-м-м-м…       — Не надо… Петер, не надо. Я и так твой. Всегда буду. Рядом, верным псом. Но ты не подведи! Заставь их думать, что всё нормально…       — Поедешь со мной?.. Ну, с нами?       — Не приглашали.       — Я скажу, что…       — Нет. Петер. Всё сто раз обговорено… Ха-ха, смотри, Анхеля науськаю — он с вами поедет! Ха-ха-ха!       — Ах, гад! Ты враг мне что ли?..       Отрывистый смех Райнара — гость весьма редкий. У Петера сразу потеплело на душе. Всё они выдержат, не-брат прав. Ведь он вернётся в эти объятия — самые крепкие в мире… ***       Скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается. Жили люди в страхе да пересудах, пока не случилась поистине чудовищная трагедия.       Поутру нашли растерзанное тело не ягнёнка и не крестьянина — сам Бертрам, единственный сын своих родителей, жених дочери княжеской, пал жертвой злого чудовища.       Горе великое, непомерное! Кто ответит за злодеяния, с кого спросить во гневе яром?       Петра ни словечка не проронила — всё слезами в беспамятстве заливалась, призывала смерть лютую на бедную свою головушку. Была скорбь людская так неохватна, что солнце перестало восходить, и погрузились земли те во тьму. ***       — Это шутка какая-то? Петер, вы с ума сошли такое говорить, повесы вы эдакие?       — Берта… Берта, милая… У меня слов нет, как мне жаль. Нет, не ходи туда! Я уже приказал прибрать тело. Если ваши пожелают, мы доставим останки его семье для захоронения по обычаям.       — Да что у вас тут творится?! Это же безумие!       — Пойду прослежу… — Петер выбежал на воздух, оставив родителям и Анхелю утешать бьющуюся в истерике невесту.       …Сегодня с утра его еле растолкали самым непочтительным образом и оглушили совершенно диким известием — камердинер Берты найден мёртвым между княжеской кузницей и конюшней.       На месте стало ясно, что бедняга не просто мёртв — он растерзан и разорван на куски. Половина челяди молилась небесам, вторая — блевала; некоторые уже спешно отсылали жён с маленькими детьми к родне, подальше отсюда.       У Петера что-то спрашивали, что-то ему втолковывали, жестикулировали перед лицом… А он просто стоял, тупо уставившись на кровавое месиво неподвижными зрачками.       Вдруг чья-то рука сжала его плечо. Сразу отложило уши и звуки толпой ринулись внутрь пустой гулкой головы. Анхель…       Светлый не-брат развернул Петера к себе:       — Пепе, смотри на меня. Сейчас будет тяжело, очень. Но мы во всём разберёмся. Больше никто не пострадает, мы найдём эту зверюгу, чем бы она ни была. Пепе, скажи, что веришь мне!       Язык — опухший, неповоротливый — неуклюже выговаривал слова:       — Это только начало…       — Ну что ты такое говоришь, Петер! Не смей пугать людей ещё больше — они же полагаются на тебя…       Анхель верен себе. Райнар, где ты? Почему я в ужасе от ожидания момента, когда увижу тебя? Чего я так боюсь?!.       …Петер нашёл Райнара за стеной. Он сидел на поваленном дереве, сунув руки под мышки.       — Рай, Рай… Святые небеса! Кто тебя так?!       От уха и ниже по шее протянулась ссадина, ещё одна вспухла под глазом.       — Я с ним вчера повздорил.       — С кем?!       — С ним. Ты видел. Все видели.       — Он тебе нахамил. В твоём лице оскорбил наш род, наших родителей. Никто не осудит, даже если вы подрались! Ведь каждому ясно, что к его жуткой смерти это не имеет никакого отношения! Идём, Рай, тебя дома совсем потеряли, матушка беспокоится. Райнар тяжело поднялся.       — Ох, Рай… Неужели он так тебя отделал? Быть не может, ты же у меня самый сильный…       — Брысь. Увидят. Позже.       — Берта бьётся в истерике. Говорит, что и минуты лишней здесь не останется. Матушка и отец уже приказали собрать мои вещи… — Голос Петера безжизненно стих, но с новой силой взметнулся, как огненные кудри под порывом ветра. — Завтра утром мы должны уехать!       — Может, так лучше.       — Не смей так говорить! Хочешь избавиться от меня?!       — Нет. Никогда…       …Наутро выяснилось, что Берта пропала. В подвале, на льду, где хранились запасы мяса для княжеского стола, обнаружили свежую кровь и обрывок её ночной сорочки. Саму девушку, живую или мёртвую, так и не нашли. ***       И вышел Анхель, брат светлый, добрый. И свидетельствовал он против Райнара.       Дескать, видел он фигуру человекозверя, покрытого чёрной шерстью, лезущую в комнату Райнара. Значит брат его единокровный, Райнар, и есть чудовище, оборотень!       Дескать, воспылал человекозверь греховной страстью к сестре названной, Петре. И устранил Райнар жестоко своего соперника, Бертрама, чтобы единолично обладать возлюбленной.       Допросили Райнара с пристрастием и сознался тот в своём порочном вожделении к несчастной Петре, и во всех злодеяниях. Призвали люди ведунов, знающих как уничтожить чудовище, оскверняющее небес чистоту, чтобы оно не возродилось более никогда.       Повелели мудрецы поступить так: отделить голову оборотня от тела, затем и остальные члены, и сжечь останки дотла в разных местах подальше от селения. А пепел развеять по ветру… ***       — Зачем, Рай?! Зачем ты делал всё это? Я не верил до последнего…       — А теперь? Поверил?       — Не надо, мне и так больно. Надо было бежать сразу, тогда…       — Вряд ли помогло.       — Скажи… Нет, ты скажи мне!!! Меня бы ты тоже выпотрошил, когда я разделил ложе с Бертой?..       — Никогда. Я никогда не навредил бы тебе. Живи спокойно. Я люблю тебя. Я твой верный пёс. Навсегда…       — Не говори мне такого! Ты предал меня. Нас! Что мне теперь делать… — Рыдания душили, не давали запомнить чётко эти последние минуты вместе.       — Не помнишь… Ничего ты не понял. И хорошо. Не вспоминай. Пусть это уйдёт со мной… — В кромешной тьме подвала лица было не разглядеть, но Петер чувствовал кожей, как кривятся губы тёмного не-брата.       — Рай. Я обещаю… Тебе не будет больно. Они все жаждут твоей крови, но я не допущу этого. Тебя казнят, как высокородного. Прощай. ***       Что, моя милая Гретхен, очень страшная сказка получилась? Ох, глазки мокрые… Будет нам с твоими братцами беспокойная ночка… Вы думаете, это конец, мои дорогие?       А дальше случилось самое жуткое. Кто не хочет слушать, закрывайте ушки.       Безутешна была Петра после гибели жениха и казни вероломного возлюбленного. Один друг остался у бедной девушки — Анхель, названный братец. Утешал он сестрицу, как мог, излечил израненное сердечко и признался, что любил и будет любить всю жизнь только её. И что готов защищать и оберегать Петру от любых напастей до конца времён.       Каких только глупостей не наделаешь, когда отчаяние тронуло душу. Разделила ложе наивная девушка с братцем добрым и ласковым, поддавшись на речи его нежные. А как взошло солнце, осветило оно только бездыханно тело юной Петры с вырванным сердцем и прокушенным горлом.       А-а-а! Теперь вам стало ещё страшнее?       Что?.. Ты спрашиваешь, бывают ли оборотни на самом деле? Бывают, Гретхен. И это не чудовища. Обычные люди. Вроде хороший человек, добрый… Пока не обернётся злодеем-душегубом. Вот и говорит вам сказка — никому верить нельзя. Улыбайся встречной улыбке, делай добро в ответ на добро…Но держи под рукой верный стилет. Ибо в любой момент доброта может обернуться своекорыстью, а ласковые объятия — петлёй висельника.       Закрывайте глазки, мои птенчики, завтра я вам расскажу другую сказку, смешную — про короля и двух подмастерьев. ***       — Пепе, съешь что-нибудь. Ты пугаешь матушку. Будь сильным, милый мой…       Прохладная ладонь Анхеля утешала, отгоняла призраков, как в детстве. Его навязчивая нежность всегда раздражала Петера. Но не сейчас.       В эту минуту ничто, кроме тихого голоса и заботливой суеты с плошками и подушками, не могло вернуть Петеру пошатнувшееся ощущение собственного существования. Вот я дышу. А вот — ем. Ещё говорю… А Райнара нет. И кошмар, терзавший княжеский двор тоже канул. Как полотно реки в Бездну.       Анхель… Он всегда пах так мягко — травами, чем-то душистым, сладким. Запах Райнара — терпкий, звериный — доводил до остервенения, будил желания настолько дикие, что сознание меркло. Как же он устал от этих страстей… Дурак… Повёлся на плохиша, как дешёвая шлюшка, что даёт каторжникам бесплатно.       — Анхель… Почему ты так добр со мной? Я не заслуживаю этого…       — Глупенький. Пепе… Теперь мы всегда будем вместе.       — Я такой дурак. Анхель, ты простишь меня когда нибудь?       — Уже простил, душа моя… Ты всегда владел моим сердцем — с тех пор, как увидел тебя в колыбельке… Крошечное ясноглазое солнышко…       — О-о-о, Анхель! Почему я столько лет смотрел не туда? Только сейчас понимаю, что ты — это жизнь, Анхель…       Его губы были такими мягкими, податливыми — и это так сладко, что слёзы наворачивались. Вот же оно — настоящее, не поддельное… Драгоценное… Хрупкое…       …Лакомое…       Как Анхель сейчас извивался, умоляя его взять. Запах трав пьянил, слюну уже не удержать… Больно заныли пальцы, выпуская толстые лезвия когтей; стоны сорвались в низкое вибрирующее ворчание… Поры кожи раскрылись, медленно выпуская жёсткие чёрные волоски…       …И вместе с волосками, из гнойников памяти Петера начали выдавливаться воспоминания — все одновременно…       Мужчина и женщина в горах покорно снимают княжеские наряды перед какими-то жуткими на вид стариками. Женщину сначала подкладывают под пленённого горного волка, потом мужчина убивает зверя и съедает его сырое сердце. Они сливаются в животной похоти… И зачинают дитя.       Потолочные балки. Мальчик действительно прыгает по ним, откусывая голову случайному бельчонку.       Жадные поцелуи, мокрые сны, в которых повзрослевший мальчик мечтает обладать тем, в кого влюблён.       Багровый гнев — как смеет кто-то раскрывать пасть на его возлюбленного?! Только он сам имеет право причинять ему боль! Острые зубы впервые погружаются в кипящую агонией алую кровь…Вкусно… Как же это вкусно!       Соитие, животное совокупление — после убийства зверь взбирается в логово возлюбленного и яростно овладевает им — безжалостно, оставляя по всему телу свои метки. Моё. Только моё и ничьё больше…       Сон… Глубокий, бесчувственный. Сильные руки подхватывают его опустошённое тело и относят в комнату, где назавтра мальчик проснётся человеком…       …На оборотившегося зверя смотрят светлые глаза, полные такого привычного, приевшегося ужаса. Он сожрёт и этого. Только возвращаться теперь некуда. Да и незачем. Последняя человеческая мысль промелькнула сквозь мясное, багровое варево в черепе — никому нельзя верить. Даже себе…