Мотыльки

***

      Гермиона закрыла глаза. Стаканчик паршивого кофе из автомата был то ли наполовину полон, то ли наполовину пуст, но на чертову философию сейчас точно не осталось сил. Из Гермионы как будто все кости разом вытащили, оставив только мягкий бесполезный кожаный мешок, наполненный сомнительной кашей из мышц, органов и что там еще перечисляли на уроках биологии. Мерзкое зрелище было бы. И не менее мерзкое состояние. Больше года постоянного напряжения теперь вылились в отвратительную слабость, словно просто перегорели все предохранители.       — Ну что, тебя можно поздравить?       Драко остановился рядом с ней, сверкая раздражающе-белозубой улыбкой. Гермиона с удовольствием бы подпортила ему эту гордость дантиста, но сил хватило только на то, чтобы поднять взгляд, в котором ясно читалось пожелание безвозвратно провалиться в пекло.       — С чем? — она выплюнула этот вопрос, чувствуя, что с языка еще не пропал горьковатый кофейный привкус. Допивать эту бурду расхотелось окончательно.       — Ну как же, ты же у нас героиня. Накопала на этого мерзавца столько, что на суде адвоката слушать жалко было. — Драко присел рядом, впрочем, тут же предусмотрительно отодвигаясь на другой конец скамьи. Запомнил-таки за почти семь лет совместной работы, что такое личное пространство. В его голосе вопреки обыкновению не было издевки, простая сдержанная похвала, не выходя за рамки не-дружеских отношений, которые у них сложились в последнее время. Помнится, начинали они с того, что готовы были загрызть друг друга, но как ни крути, из детского сада рано или поздно вырастают почти все.       Не все, правда, после этого умудряются переспать, но на взгляд Грейнджер, разовый секс точно не был поводом для того, чтобы что-то пересматривать в отношениях. У всех бывают срывы. И хорошо, что их с Драко взгляды совпадали в этом вопросе.       Гермиона машинально кивнула.       Нет, адвоката ей было не жаль. Она вообще не понимала, как таким моральным уродам дают право на адвоката, когда улик столько, что нет никаких сомнений – это именно он сделал все эти кошмарные вещи и он должен за это ответить. Она действительно собрала все, что только можно было, докопалась до мельчайших подробностей, прежде чем передать дело в суд – хотелось не сомневаться в том, что этот монстр получит по заслугам.       — Мне нужно поговорить с Блэком, — невпопад отозвалась Гермиона, поднимаясь на ноги. — Извини, Драко, нет настроения для поздравлений.       Она вышла из здания суда на полном автопилоте, села в машину, хотя кого-то другого наверняка отговорила бы садиться за руль в таком состоянии. Курить хотелось нестерпимо, но в бардачке вместо привычной пачки лежали мятные леденцы в отвратительно-жизнерадостных зеленых фантиках – черт знает какая за последний год бесполезная попытка бросить. Гермиона поморщилась, выруливая с парковки и сворачивая в сторону участка.

***

      — А, вот и наша героиня дня!       Сириус Блэк без сарказма приветственно развел руками, когда Гермиона после короткого стука перешагнула порог его кабинета, словно всерьез обнять собрался. Она только поморщилась в ответ – что у них у всех сегодня, словарный запас до стандартизированного минимума урезали? Или просто все считают, что это самая приятная форма похвалы?       — Подпишите, пожалуйста.       На стол перед Блэком лег еще теплый после принтера лист бумаги. Капитан, не сразу переключившийся с "поздравительного" режима, медленно нахмурился, пробежав взглядом по строчкам.       — Отставка? Это как понимать?       — Так, как написано, — тихо отозвалась Гермиона. — Я больше не могу работать в полиции.       Блэк поджал губы, потер краешек татуировки на шее, предательски выглядывающий из-под воротничка рубашки. У него на языке явно крутилось немало аргументов, которые можно было бы пустить в ход, чтобы убедить ее остаться, но вместо этого мужчина только склонил голову набок, внимательно глядя на Гермиону.       — Ты одна из лучших. Не только в моем участке, но и вообще в Детройте. И не можешь не понимать, насколько сложно мне взять и отпустить такого детектива, как ты…       — Я не могу. — перебила она, но Блэк жестом заставил ее замолчать.       — Нет уж, дослушайте, детектив Грейнджер, — он замолчал на несколько секунд, после все-таки снова смягчившись. — Гермиона. Я знаю тебя не первый год, за это время разное бывало. Я понимаю, ты закрыла тяжелое дело, над которым долго работала, я знаю, как это выматывает. Я же не всегда сидел в этом кресле, с полевой работой тоже знаком. Возьми отпуск, съезди куда-нибудь отдохнуть, расслабиться. И возвращайся в строй.       Грейнджер почувствовала, как губы против воли изгибаются в неестественной улыбке. О да, отпуск. Полежать на пляже недельку, поплавать в океане, как будто это может помочь выкинуть из головы все, что отравляло сейчас изнутри.       Когда Гермиона взялась за это дело, жертв было три – материалы передали ей, как только стало понятно, что это серия. К тому моменту, как спустя почти полтора года дело удалось закрыть, от рук сумасшедшего маньяка пострадали шестнадцать девочек. Школьницы от четырнадцати до семнадцати лет. Дети. Дети, которым просто не повезло привлечь внимание этого монстра в облике человека. Гермиона помнила, как в первый раз посмотрел на нее судмедэксперт, к которому она пришла за заключением и чтобы самой взглянуть на тело – со сдержанным сочувствием, словно на полном серьезе готов был предложить ей отказаться от этой идеи. Уже после осмотра Гермиона готова была согласиться – да, она предпочла бы не видеть этого никогда.       В полицейской академии ее научили стрелять и выполнять приказы, научили разбираться в психологии и криминалистике, научили выслеживать и ловить преступников... но это не могло подготовить к такому, даже пять лет работы детективом не смогли. Она видела мошенников, воров, убийц. Она знала, что существуют мерзавцы, для которых нет ничего святого и которые могут поднять руку на кого угодно. Но только тогда, в морге, стоя около стола, на котором лежало то, что осталось от пятнадцатилетней Линдси Морган, она поняла: есть люди, а есть чудовища. Потому что человек бы такого не совершил. Гермиона пообещала себе, что приложит все силы, чтобы остановить маньяка, но снова и снова вынуждена была приезжать на место, где обнаружили очередную жертву. Снова слушать сухой отчет эксперта, снова опрашивать раздавленных горем родителей и друзей, снова искать малейшие зацепки, которые помогли бы связать все эти кошмарные случаи и выйти на виновного.       Это дело стоило ей не одной сотни бессонных ночей и пошаливающего сердца, которое уже не могло спокойно выносить такое количество кофе. Она не брала выходные, часто оставалась ночевать прямо в участке, мир буквально сжался до одной точки – найти, выследить, поймать.       Теперь, когда все закончилось, Гермиона чувствовала облегчение, слишком тесно граничащее с опустошением.       — Простите, капитан, — она медленно качнула головой, пододвинув к Блэку лежащий на столе листок. — Я достаточно хорошо обдумала это решение. Я понимаю, что для Вас важно не потерять ценного сотрудника, но поверьте... его и так уже нет.

***

      — Ну и что ты собираешься делать дальше?       Джинни приподняла бровь, постукивая ярко наманикюренным коготком по стеклу бокала. Пина колада пахла тропиками, кокетливо покачивая желтым зонтиком почти в такт ненавязчивой музыке на фоне. За что Гермионе и нравился именно этот бар – здесь можно было посидеть спокойно, без лишнего шума и суеты.       Она медленно качнула головой.       — Не знаю. Может, уеду обратно, к родителям, на ферму. Буду ездить верхом, разводить кур и кроликов, пасти скот и ни о чем не думать. По-моему, отличный план.       Всего-то и надо – пересечь четыре штата, преодолев немногим меньше полутора тысяч миль, разделяющие Детройт и Дирфилд, и вот, пожалуйста: родной дом. Небольшая уютная ферма недалеко от берега извилистой реки Саут-Платт, русло которой словно кто-то провел ну очень дрожащей рукой. Крепкий просторный дом, какао по утрам, как в детстве, тишина – маленький рай, в котором когда-то было так спокойно, словно в мире вообще никогда не происходит и не может произойти ничего плохого. Наверное, так до определенного момента кажется всем детям.       — Нет, подруга, ты так загнешься от тоски, — Джинни фыркнула, потянувшись к торчащей из коктейля трубочке, чтобы сделать еще глоток. — Тебе тридцать шесть, ты живешь одна и умеешь только ловить разномастных мерзавцев. Тебе эта работа просто необходима, иначе бы ты на ней столько времени не продержалась.       Гермиона криво усмехнулась, наблюдая за тем, как в ее бокале с мохито медленно покачивается мятный листик. Может быть, в чем-то Джин была права – эта работа ей нравилась, она делала то, что умела и что считала правильным. Но может, сейчас нужно было именно "загнуться от тоски"? Уехать из большого города, выключить телефон. На какое-то время посвятить себя предельно простым делам, чтобы дать себе время на восстановление.       — И вообще, куда ты уезжать собралась? — подруга отодвинула опустевший бокал. — А как же твой мальчик-колокольчик Динь-динь?       Это была не та тема, которую Гермиона сейчас хотела бы обсудить, но раз уж вопрос всплыл… Всё равно отделаться лаконичным "никак" не представлялось возможным. Да и Джинни, если на то пошло, была одной из тех немногих людей, с кем Грейнджер могла и хотела говорить по-настоящему откровенно.       — Мы не разговаривали уже месяца четыре, — наконец отозвалась Гермиона, — так что понятия не имею, как он. В принципе, стоило этого ожидать, он и так выдержал удивительно долго.       Эти отношения действительно получились долгими – больше трех лет. То есть, по логике, хомячок по имени "любовь" уже должен был умереть, и раз после этого все не рухнуло, выходит, это было всерьез… Видимо, логика тут не работала.       Дин был молодым подающим надежды ювелиром, с которым Гермиона познакомилась в парке Махерас-Джентри. Она перечитывала свои записи по очередному делу, он – в шутку спросил, почему она не купается. Это закручивалось, как довольно шаблонный романтический фильм, выглядело очень даже симпатично: походы в кино, в кафе, милые подарки на Рождество и День Влюбленных. Гермиона честно старалась уделять этим отношениям максимум времени, они даже умудрились вместе с Дином съездить в отпуск в Калифорнию, к каким-то его дальним родственникам. Все выглядело так, будто он буквально на днях встанет на одно колено и предложит ей руку, сердце и вообще весь комплект. Так что удивление, отразившееся на лице Джинни после слов Гермионы о расставании, было вполне обоснованным.       — Как вы так умудрились? — подруга непонимающе нахмурилась. — Что, его тонкая душевная организация не выдержала суровую леди из полиции, или ты на него нарыла компромат?       Гермиона фыркнула без капли веселья, покачала головой.       — Ты же знаешь, мало кто выдержит человека с такой работой, как у меня. Так что его можно понять. К тому же… он нашел того, кто ему ближе по духу. Немного неприятно осознавать, что я ему в этом помогла, но уже не важно.       — Да ну… Лаванда? — Джинни вскинула брови. — Ну даете.       Гермиона спокойно кивнула. Да, она сама познакомила Дина со своей приятельницей, которая занималась этнической скульптурой. Да, какое-то время честно старалась делать вид, что их переглядки ничего такого не значат. Впрочем, стоило ли удивляться тому, что он выбрал творческую, активную, но сравнительно мягкую Лав, а не "Робокопа в юбке"? Ему нужна была девушка, которая будет поддерживать и восхищаться, но он не готов был дать эту самую поддержку в ответ. А Гермиона, как оказалось, все-таки не железная.       Лилии пахнут отвратительно.       Лилии – это не так пошло и избито, как розы, это бесспорно красиво, но яркий тяжелый запах, исходящий от букета, заполняет комнату со скоростью и тщательностью хорошего химического оружия. Букет шикарный – крупные белые цветы с густо-фиолетовыми крапинками у основания лепестков, глянцевые широкие листья, никакой яркой обертки не надо. От запаха быстро начинает гудеть в висках. Воздух в кабинете кажется чересчур плотным, с каждым вдохом аромат чертовых цветов оседает на языке липкой пленкой. Гермиона морщится. Дин всегда любил красивые жесты, возможно, ей стоит перестать придираться к мелочам. Это просто знак внимания, красивый, романтичный, криминалистка Чжоу вон поглядывает на букет с неприкрытой завистью. Гермионе стоит быть благодарной. Хотя, она ведь говорила Дину, что не любит букеты вообще и лилии – в частности.       Лилии любит Лаванда.       Гермиона выносит букет из кабинета, оставляет на столике около кофемашины и, вернувшись, открывает окно, чтобы проветрить комнату. Здорово было бы проветрить голову от лишних мыслей, но они еще более въедливые, чем запах чертовых лилий.       Этот разрыв оказался болезненным, произошел в далеко не самый удачный момент, но Гермиона уже давно переросла времена, когда из-за неудавшихся отношений могло показаться, что жизнь закончилась. Когда отношения с человеком перестают приносить что-либо кроме дискомфорта, определенно стоит задуматься, что тут вообще продолжать. Умение выбирать в такой ситуации себя и уходить, не проваливаясь в страх одиночества – навык, который приобретается, к сожалению, только с горьким опытом. Но Дин не был первым, с кем у Гермионы все закончилось на такой ноте.       — У него сейчас свой магазин открылся почти в центре города, — она пожала плечами. — Я не заходила. Мне там смотреть не на что, я украшения практически не ношу, ты же знаешь.       — Ну вот и правильно, — Джинни одобрительно кивнула, — не смотри. Лучше вон, по сторонам посмотреть, ты сейчас как раз ничем не занята, найдешь свое настоящее счастье на счет три, так что даже не переживай.       Она, кажется, хотела продолжить свою воодушевляющую речь, но вынуждена была растерянно замереть, глядя на рассмеявшуюся Гермиону. Нет, это было по-настоящему забавно – то, с какой уверенностью все советовали ей кого-нибудь найти. Страшно сказать, даже капитан вон попытался познакомить Грейнджер со своим то ли крестником, то ли племянником. Гермионе хватило пяти минут, чтобы понять, что ничего из этого не выйдет – чересчур энергичные спортсмены никогда не были ее типажом, а закручивать одноразовую интрижку у нее тогда не было никакого настроения. Хотя парень в целом был приятный, продолжить общение в чисто дружеских рамках она бы не отказалась.       А сейчас нет ни желания, ни сил строить что-то новое, когда она сама – скорее набор деталей, чем нечто цельное.       Грейнджер покачала головой, подняв на подругу глаза.       — Никого я бежать и искать не собираюсь. Не надо сводить к стереотипам: брак, дети, работа, отпуск на Мальдивах. Это штампы из рекламных роликов, а на деле… Любому человеку для счастья нужен, прежде всего, он сам. Целый, самостоятельный, морально здоровый, насколько это возможно. Не приложение к супругу или к работе. Потому что если у тебя не будет тебя, все остальное теряет смысл, как бы ты ни старался. Это даже не замок из песка, это мост из мыльных пузырей – без шансов, все равно провалишься.       Она отодвинула в сторону бокал, поднимаясь из-за столика и попутно вытаскивая из кармана бумажник, чтобы расплатиться за выпитое.       — Спасибо, что пришла, — Гермиона искренне улыбнулась подруге. — Заглядывай, если будешь в Колорадо. Пина коладу не обещаю, но чем угостить, точно найдется.       — Иногда я думаю, что ты сумасшедшая, — Джинни тоже не сдержала улыбку, выбравшись из-за стола и обнимая ее. — Но такой я тебя и люблю.

***

      Гермиона задумчиво смотрела на проплывающие под крылом облака. Она не стала звонить родителям – просто забрала немногочисленные вещи из съемной квартиры, по договоренности с хозяйкой оставила ключ в почтовом ящике и купила билет на самолет. Ее больше ничто не держало в Детройте, как и нигде в общем-то – ни дома, ни семьи, ни даже машины или хотя бы аквариума с рыбками. Ничего, только работа, на которую она потратила столько сил и времени, но которой теперь не могла заниматься.       От аэропорта до фермы ехать было чуть больше часа, пришлось приплатить таксисту, который не горел желанием тащиться "в такую даль", но Гермиону это не расстроило. Пусть так. В конце концов, главное, что она добралась до дома не на автобусе, который можно ждать часами, так что пусть парень-водитель порадуется лишним пяти долларам.       Здесь все было так, как она запомнила, когда уезжала. Вытянутый двухэтажный дом, окруженный кустарниками и старыми яблонями, чуть дальше – небольшая конюшня, сараи для инструмента и для мелкой живности. Тихо, спокойно, просторно. Вокруг были такие же фермы, как та, на которой выросла сама Гермиона, территория у каждого была такой, что с соседями при желании можно было месяц не видеться. Но несмотря на это знали все и всех, ведь в таких местах без взаимовыручки никуда, да и дети ходили в одну школу. Не были редкостью сборища у кого-нибудь за ужином, на праздник или просто так, поиграть в бридж и обсудить новости, Гермиона помнила такие посиделки – весело, тепло, уютно. Вся местная жизнь шла примерно так. После большого шумного города здесь было как-то особенно умиротворенно.       И так сложно было поверить в то, что где-то существуют люди, способные причинять другим боль просто по своей прихоти.       — Герми!       Она вздрогнула от неожиданности, но тут же позволила себе улыбнуться, оказываясь в крепких объятиях отца, который как раз вышел на крыльцо, чтобы посмотреть, что за машина подъезжала к дому. Итан Грейнджер в свои шестьдесят три был таким же бодрым, как в молодости, ему некогда было расклеиваться – на кого оставить внушительное хозяйство? Так что хватка у него была ничуть не хуже, чем двадцать лет назад. Гермиона вздохнула с нескрываемым облегчением, уткнувшись в плечо отца и вдыхая знакомый запах дерева, сигаретного дыма и подсушенного сена. Так пахло все ее детство.       — Почему не сказала, что приедешь? Я бы забрал тебя из аэропорта, — мужчина отстранил дочь, бережно держа ее за плечи и внимательно оглядывая с головы до ног. — Что-то случилось?       — Нет, — Гермиона качнула было головой, поудобнее перехватывая ручку стоявшего рядом чемодана, но почти сразу же сдалась. — То есть, да. Ничего страшного, просто... я ушла из полиции и подумала, что неплохо было бы какое-то время пожить здесь, все взвесить... Прости, мне стоило позвонить, предупредить вас, чтобы не доставлять неудобств.       — Вот это прекрати, — отец тут же серьезно погрозил ей пальцем. — Ты умная девочка, зачем говоришь глупости? Это твой дом. Место, куда ты всегда можешь прийти, что бы ни произошло, хорошее ли, плохое, не важно. Здесь тебе всегда рады, бельчонок. Идем, мы как раз собирались садиться за стол, мама приготовила рагу с кроликом, тебе же оно всегда нравилось. После ужина поговорим обо всем, что ты захочешь рассказать.       Итан ловко перехватил из рук дочери чемодан и направился к дому. Гермиона смотрела на отца и не знала, как объяснить то, что чувствует. Слишком сложной была смесь благодарности, радости, стыда, приправленная теплом воспоминаний и этого момента встречи, словно она уехала не больше недели назад. Стоило приезжать почаще, или хотя бы чаще звонить... а она так ушла с головой в работу, что даже на редкие звонки матери отвечала разве что парой дежурных фраз про "все в порядке". Сейчас за это болезненно покалывала совесть. Гермиона тряхнула головой, отбрасывая с глаз прядь челки, и поспешила наверх по легонько поскрипывающим ступеням крыльца.       Рагу действительно было волшебным. Родители не скрывали радости от того, что дочь наконец-то приехала домой, так что накормить, кажется, решили за все два года ее отсутствия. Когда Гермиона призналась, что если съест еще хоть немного, то совершенно точно лишится чувств от переедания, мама сжалилась и вручила ей большую чашку травяного чая, пообещав, что на этом трапеза закончена. Повисла тишина, нарушаемая разве что тихим постукиванием чайной ложки о толстые керамические стенки.       — Так значит, ты... останешься? — Джин осторожно подняла глаза на дочь. — Твоя комната в полном порядке, через пару недель День Яблока, да и вообще, это замечательно, что ты приехала.       Гермиона улыбнулась, кивая. Она и забыла об этом празднике, который родители, хоть и переехали из Уэльса уже лет сорок как, праздновали не двадцатого февраля, как во всех Штатах, а двадцать первого октября, по британской традиции. Соседи инициативу с удовольствием поддержали (почему бы не отпраздновать такой хороший день дважды?), поэтому каждый год под конец октября в доме Грейнджеров собиралась большая веселая компания, готовилось множество блюд из яблок, Итан брал в руки любимую потрепанную гитару. Гермионе нравилось устраиваться рядом с отцом у камина и подпевать взрослым, нравилось помогать маме с приготовлениями к праздничному обеду. И правда, хорошо, что она приехала сейчас. Может, действительно удастся по-настоящему отвлечься от тяжелых мыслей.       — Да, останусь, — Гермиона пожала плечами, грея руки о чашку. — Со службы я все равно ушла, так что пока не придумаю, куда устроиться, побуду здесь.       — Тебе ведь так нравилась эта работа. Ты ушла из-за того шумного дела? — мама как-то неуверенно отставила в сторону свой чай. — Мы читали новости.       Гермиона подавила тихий вздох. Вопрос был ожидаемым, но от этого не более приятным, что, впрочем, не давало возможности оставить его без ответа. Да и смысл в этом молчании, если причина очевидна?       — Да, — помедлив отозвалась она. — Просто... поняла, что мне хватит всего этого. И что лучше не ждать момента, когда у меня совсем крыша поедет из-за того, с чем приходится работать. Можно было, конечно, уйти куда-нибудь в архив или что-то вроде того, перекладывать с места на место бумажки, но это свело бы меня с ума ещё быстрее.       — В любом случае, мы очень рады тому, что ты вернулась. — Итан положил широкую теплую ладонь на плечо дочери.       Гермиона улыбнулась тихонько. Кажется, за последнее время самым правильным было вот это решение вернуться домой.       После ужина, получив от мамы комплект чистого постельного белья и прихватив свой чемодан, Гермиона поднялась на второй этаж, в свою старую комнату. Дверь открылась без скрипа, внутри было чисто, даже пыль не осела на столе и полках шкафа – мамина любовь к чистоте явно не позволила ей оставить эту комнату в запустении. Гермиона осторожно положила сверток с бельем на край постели, подошла к шкафу. На полках по-прежнему стояли старые фотографии: она с отцом на рыбалке, лет в двенадцать; на прогулке верхом, с любимым пони по имени Бэй; в пятнадцать, сидит с огромной корзиной яблок на крыльце дома, сверкая широкой улыбкой и ободранными коленками. Рядом были и выцветшие детские рисунки, прислоненные к книгам – старые учебники, художественные книжки вроде "Таинственного острова" и какой-то научной фантастики, энциклопедии о животных, бабочках, растениях. Даже слепленная из пластилина кривоватая фигурка собаки стояла на своем прежнем месте, повесив разнокалиберные уши.       Гермиона задумчиво провела кончиком пальца по корешкам некоторых книг. В детстве она не жаловалась на воображение, даже покупным игрушкам предпочитала самодельные – помнится, прикладывала к окну книги с картинками, переводила рисунки на бумагу, чтобы потом склеить и раскрасить фигурки. Даже спустя много лет отчетливо помнилось: любимцами у нее долго были два бумажных кота, которых Гермиона перерисовала из атласа пород кошек и раскрасила фломастерами.       — А потом Джон отправил Мандаринке письмо, в котором позвал ее гулять к реке, — Гермиона с воодушевлением пыталась устроить слишком легкую бумажную фигурку кота на подоконнике, но ветерок то и дело норовил её сбросить, — и когда они гуляли, рассказал ей, что она ему очень нравится!       — А потом они поженились? — мама, занятая тестом для пирога, улыбнулась, бросив на девочку короткий взгляд.       — Да, и стали жить в большом и красивом доме, как наш. — Гермиона уверенно кивнула, пытаясь заправить за ухо бумажной кошечки маленький цветок, который сорвала во дворе.       В детстве все кажется предельно простым. Если ты кому-то нравишься и он нравится тебе – вы остаетесь вместе. Если ты чего-то не знаешь – спроси родителей, они непременно ответят. Если случается что-то плохое – мама и папа обязательно помогут и защитят. Ничего сложного, дважды два – четыре.       Гермиона выдохнула медленно, замечая, что вот уже не первую минуту стоит и просто смотрит куда-то за окно. Там уже смеркалось, мало что можно было разобрать, очертания предметов скорее угадывались: двор, угол сарая, забор, яблони. Гермиона легко могла бы нарисовать эту картинку по памяти, если бы это понадобилось. Когда находишься в таком месте, которое знаешь наизусть, становится легче – всё знакомо настолько хорошо, что можно расслабиться и ориентироваться буквально с закрытыми глазами. Это с одной стороны. С другой – освобождается лишнее время и место для мыслей, от которых теперь не отвлекает ничто.       По окну медленно полз вверх серый мотылек – некрупная бабочка с бледным узором на крыльях и пушистыми усиками. Гермиона задумчиво склонила голову набок. Кажется, она уже видела таких, правда, это было давно. В городе есть крысы, шумные голуби и воробьи, но не бывает мотыльков. Она выдохнула, задернув шторы и разворачиваясь к кровати. Стоило застелить постель и лечь, день был долгим, а теперь у неё наконец-то была возможность по-настоящему выспаться.       Уже лежа в кровати и закрыв глаза Гермиона услышала шорох на окне. Видимо, там все еще тщетно пытался выбраться на свободу тот серый мотылек.       Воздух становится горячим и липким, тянет вниз, словно густые потеки смолы, которые совсем не получается стереть с кожи. Звуки исчезают выборочно, и те, что остаются, почему-то кажутся намного громче, чем им положено. Звонкие удары капель о пол, хриплое дыхание (то ли свое, то ли чужое), шаркающие шаги, доносящиеся как будто сразу со всех сторон. Собственные ноги отказываются держать, в нос бьет чересчур знакомый запах.       Так пахнет смерть - разлагающаяся жировая клетчатка, запах, который ни с чем не спутаешь, если хотя бы один раз учуял. Тошнотворно-сладковатая вонь, по которой слишком легко отличить человеческое тело от погибшего животного - обоняние человека реагирует на труп себе подобного куда острее. На это не хочется смотреть, хочется убежать как можно дальше, но ступни буквально прирастают к полу, которого не видно в темноте.       Гермиона держит глаза открытыми так долго, что они начинают болезненно слезиться, но закрыть слишком страшно. Хотя картинка не изменится – чернильные разводы темноты одинаковы, сколько ни смотри. Но пока глаза открыты, остается хотя бы иллюзия контроля (которого на самом деле нет и в помине, она ведь даже не может понять, где сейчас находится и что вообще происходит вокруг).       Кажется, глаза все-таки привыкают к темноте, потому что теперь в ней можно рассмотреть движения в такт шарканью шагов. Медленно, покачиваясь, по извилистой траектории, замыкающейся в неровный круг, в центре которого стоит Гермиона. Она не хочет присматриваться к этим силуэтам, потому что боится узнать, боится, что окажется права. Она догадывается, что уже видела это, и точно не хочет видеть снова.       — Ты искала так медленно...       — Почему ты не успела?..       — Почему ты не спасла нас?..       Шепот пускает вдоль позвоночника волну мурашек, тонкие голоса ломаются, неприятно звенят, ввинчиваются в уши так, что хочется обхватить голову руками и совсем-совсем-совсем ничего не слышать. Не получается. От этого некуда сбежать. Гермиона хочет что-то сказать, попробовать оправдаться, объяснить, что она делала все, что могла, но горло словно перехлестывает широким ремнем и с губ срывается только глухой хрип.       Эти девочки должны были жить. Долго, более или менее счастливо, должны были закончить школу, дружить, влюбляться, совершать ошибки и исправлять их или просто на них учиться, путешествовать или сидеть дома, воплощать в жизнь мечты. У них впереди было так много возможностей. Но из всего этого они не успели ничего.       Гермиона задыхается от смеси ужаса и горечи. Нет, она же полицейский, она должна уметь держать себя в руках, должна отодвигать в сторону чувства и делать свою работу. Она умеет это делать, умеет освобождать разум от эмоций и думать, прилагает все усилия, чтобы переиграть тех, кто по другую сторону закона. Но сейчас все привычные установки ломаются, их смывает одной волной липкого страха и Гермиона остается будто даже не обнаженная, а вовсе без кожи – без единого шанса на защиту от собственных мыслей, которые тянут на дно. Она стоит, а вокруг эти девочки, детали отпечатываются в сознании помимо воли, как бы ни хотелось зажмуриться – изорванная одежда, спутанные волосы, пустые глаза. Они умерли, давно умерли, но от этого только сложнее стереть их образы из памяти. Гермиона помнит фотографии, которые отдавали родители, помнит яркие и светлые снимки, совсем не похожие на то, что она видит сейчас. Все верно. То светлое, чистое, радостное закончилось безвозвратно, остались только боль, темнота и сбивающий сердце с ритма шепот:       — Почему ты нас не спасла?..       Гермиона дернулась, резко переворачиваясь на бок и чудом не свалившись с постели. Сердце стучало невыносимо громко, пришлось заставить себя сделать несколько медленных вдохов и выдохов, чтобы хоть немного его утихомирить. Судя по тому, что сквозь шторы уже пробивался довольно яркий свет, проспала она явно больше привычного и это не пошло на пользу: все мышцы неприятно тянуло, в висках пульсировала боль, так что хотелось просто зарыться в одеяло и вовсе не вставать с кровати.       Сон оставил во рту гадкое послевкусие желчи, Гермиона поморщилась, с силой проводя ладонями по лицу. За время работы в полиции она ни разу не пропускала плановые беседы с психологом, ей неизменно выдавали заключение, что она в норме, а значит, может продолжать работу и носить табельное оружие. А теперь что? Тревога, самобичевание, переезд в глушь, в котором угадывалась склонность к самоизоляции – здравствуй, ПТСР? Чушь. Пожалуй, всего лишь накопившаяся усталость, от которой не удастся избавиться, просто выспавшись. Нужно подождать, переключиться и всё пройдет.       Гермиона буквально заставила себя подняться с кровати, поежилась, кутаясь в пижаму. Да, точно, переключиться. В конце концов, она ведь за этим сюда и приехала.

***

      Жизнь на ферме сложно было сравнивать с жизнью в Детройте. Здесь даже время, кажется, шло по-другому, все тоже были чем-то заняты, но не так суетливо, как в большом городе. Гермиона постепенно вливалась в этот круговорот домашних дел, вспоминала, как готовить несложные блюда, как ухаживать за лошадьми, как консервировать овощи, когда и чем кормить птицу. Эти действия были такими простыми, тут не нужны были длинные логические цепочки, не было необходимости спешить, а последствия ошибок оказывались совсем не страшными. Недосолила суп? Не беда, ведь солонка стоит на столе. Насыпала маловато зерна перепелкам? Ничего страшного, просто завтра дашь чуть больше. Понимание того, что теперь от твоих выводов и действий не зависят чужие жизни, здорово помогало расслабиться и дать себе наконец просто перевести дух.       Пони для Гермионы теперь уж точно был маловат, поэтому для прогулок верхом она выбрала молодую буланую кобылку по кличке Астра. Лошадь быстро привыкла к тому, что её после каждой прогулки подкармливают то свежей морковкой, то яблоками, так что к появлению новой наездницы отнеслась с неподдельным энтузиазмом. К тому же, им обеим нравилось подолгу без конкретной цели кататься по окрестностям, периодически меняя шаг на неспешную рысь или вовсе на ровный галоп. В детстве Гермиона отправлялась на такие прогулки с отцом, а теперь могла уезжать и одна, в компании только лошади и собственных мыслей.       Ей казалось, что за столько времени она успела забыть очень многое, но чем дольше она всматривалась, тем отчетливее становились образы того, что произошло много лет назад. Гермиона потянула поводья, вынуждая Астру остановиться на небольшом пригорке, с которого открывался вид на родительскую ферму.       — Давай, еще!       — Бей его!       Гермиона издалека услышала крики и какую-то возню, звуки доносились из оврага, который тянулся вдоль забора, огораживающего их поле. Когда девочка подошла к краю, то увидела, что трое пацанов года на два или три старше нее зажали в тупике мальчишку, ее ровесника. Они щипали, пинали и толкали его, а он только и мог, что закрывать руками голову, чтобы не попали по лицу и синяки не пришлось потом объяснять родителям. На земле валялся какой-то истрепанный блокнот и несколько разноцветных карандашей. Приглядевшись Гермиона поняла: этот мальчик с соседней фермы, она видела его прежде пару раз, когда он сидел на тюке соломы и рисовал. Видимо, за это ему и доставалось сейчас – тихий, не такой, как все, не может дать сдачи.       — Отстаньте от него!       Гермиона спрыгнула в овраг, наклонилась, подбирая толстую сломанную ветку, и ткнула ею в сторону задир. Мальчишки развернулись к ней, оставив прежнюю жертву, самый старший из них, ушастый, с неприятными светлыми глазами, фыркнул и плюнул под ноги Гермионе, чтобы казаться круче.       — Иди отсюда, мелкая. Пока тебе за компанию не досталось.       — Я сказала отстаньте. — твердо повторила девочка, не опуская палку.       Именно в тот вечер, сидя рядом с Джастином (так звали мальчишку с блокнотом) на перекладине ограды и наблюдая за тем, как он рисует растущую неподалеку яблоню, Гермиона впервые подумала: вот, зачем нужны полицейские. Чтобы не оставаться в стороне, чтобы защищать людей от тех, кто почему-то не может не причинять вреда. Кто-то ведь должен это делать. Конечно, не так, как она сегодня – пару раз хорошенько стукнув негодяев палкой по опрометчиво подставленным плечам. Хороший полицейский защищает закон, не переступая его.       Когда она вернулась домой и за ужином заявила родителям, что непременно поступит в полицейскую академию, папа с мамой только переглянулись, улыбаясь. Мало ли, о чем вдруг может начать мечтать двенадцатилетняя девочка? Сегодня полиция, завтра – балет, послезавтра она решит стать астронавтом. Почему бы нет? Ограничивать ребенка в этих мечтах глупо, подрастет и сама передумает, определится, чего ей на самом деле хочется.       Насколько все на самом деле серьезно, стало ясно, когда после окончания школы Гермиона, не говоря ни слова родителям, сдала вступительные экзамены в колледж на юридический – выяснилось это только когда отец нашел в почтовом ящике письмо с извещением о зачислении. Детская мечта превратилась в цель, к которой Гермиона действительно готова была идти.       Гермиона моргнула, сбрасывая пелену воспоминаний. Интересно, как сейчас Джастин? Она пару раз слышала от родителей, что он, кажется, стал художником и переехал в Денвер, но не интересовалась достаточно целенаправленно. Да, они какое-то время дружили в детстве, но их пути разошлись, а сейчас... пустое любопытство.       Гермиона отмахнулась, отгоняя кружившего рядом мотылька, и тронула каблуками бока Астры, пуская лошадь шагом в сторону дома.

***

      Комната темная, стен не видно, но кожей ощущается, насколько здесь тесно – стены давят, нет никакого движения воздуха, тяжело дышать. Капли глух, густо шлепают об пол (она не хочет думать, что именно капает), шорох шагов сливается в непрерывные помехи.       — Ты не успела...       — Ты не смогла...       — Он тебя переиграл...       Гермиона сжимает виски ладонями. Бежать отсюда невозможно (от себя – просто некуда), она не может не слышать, не помнить, не думать. В ее голове не прекращается этот гул голосов, которые повторяют сотый раз одно и то же, словно заевшая пластинка. Голос разума, твердящий, что она сделала все, что могла, не может перекричать чувство вины.       — Если ты не смогла спасти нас, спаси хотя бы других.       Это ощущается, как кусочек льда, упавший за воротник: заставляет вздрогнуть и замереть, влажным холодом спускается вдоль позвоночника. Это уже нечто большее, чем просто часть привычного (к такому невозможно привыкнуть) кошмара. Слова, произнесенные одним из этих ломких голосов, вынуждают задавать вопросы. Кого "других"? От чего спасти?       Гермиона барахтается в темноте, но это как болото – чем больше силишься выплыть, тем хуже тянет вниз.       Спаси хотя бы других.       Спаси хотя бы других.       Спаси...       Гермиона дернулась, просыпаясь. Поморщилась, с силой растирая лицо ладонями. Она надеялась, что после увольнения и переезда сюда станет легче, а по факту чуть ли не каждую ночь видела эти чертовы кошмары и утром чувствовала себя канарейкой, которую спутали с лимоном и попытались выжать в чай. Сегодняшний сон оставил еще более мерзкий осадок. Может, это был своего рода накопительный эффект, снежный ком, на который уже налипло слишком много? Или стоило проконсультироваться со штатным психологом на предмет рецепта на какие-нибудь чудо-таблеточки с успокаивающим эффектом? Ах да, штатный психолог ей уже не полагается.       Завтрак и чашка крепкого кофе не помогли. Гермиона все равно ощущала смутное беспокойство, у неё не получалось сосредоточиться даже не простых домашних делах – все буквально валилось из рук. Мама, надо отдать ей должное, не стала наседать с вопросами, а только попросила покормить кур, когда Гермиона пойдет на улицу. Мысль проветриться была неплохой, но вместо того, чтобы сразу направиться к сараю, Гермиона остановилась на крыльце и вытащила из кармана телефон. Чутье настойчиво зудело где-то меж лопаток, она понимала, что это может выглядеть бреднями параноика, но все же набрала хорошо знакомый номер.       — Да.       Судя по тону, Блэк даже не взглянул на экран, прежде чем принять вызов, или же просто его снова завалили работой по самую макушку и он был не в духе.       — Доброе утро, капитан, — Грейнджер поджала губы, быстро соображая, как сформулировать вопрос так, чтобы он звучал наиболее адекватно. — Все в порядке?       — А, Гермиона... — мужчина вздохнул, несколько смягчившись, но что-то в его тоне всё-таки заставляло насторожиться. — Да уж, зря ты из полиции ушла, чуйка на неладное у тебя все еще как у собаки.       — Что случилось? — она нахмурилась, машинально крепче сжимая телефон. Да, это было уже не ее дело, что бы ни произошло, полиция разберется и без бывшего сотрудника, у которого ко всему прочему еще и нервы в последнее время ни к черту, но... нет, она должна была знать.       — Холл сбежал, — тяжело выдохнул Блэк. — Вчера вечером.       Всего два слова скрутили все внутренности холодными щупальцами. Гермиона попыталась сделать вдох и выдох, но воздух наотрез отказывался проходить в легкие. Вот черт, да что же с ней такое? Раньше ей удавалось держать себя в руках ценой куда меньших усилий. Хотя, раньше ничего подобного с ней и не происходило.       Впервые Гермиона столкнулась с тем, что смело могла назвать просто злом, чистым, без оговорок. Тут не нужны были витиеватые эпитеты – зачем, если можно одним простым словом обозначить это... явление. Назвать человеком того, у кого поднялась рука так изощренно отнять жизни шестнадцати школьниц, у Гермионы просто не получалось.       Она помнила, как Ник Холл смотрел на неё в зале суда. Щуплый, с близко и глубоко посаженными темными глазами и острыми скулами, он напоминал то ли крысу, то ли хорька, бросая из-за решетки тяжелые взгляды на всех, сидевших в зале. Он достаточно охотно отвечал на вопросы, словно не видел ничего дурного в том, что сделал, и даже его адвокат, которого предоставило государство, явно не стремился всерьез отстаивать интересы своего подзащитного. Все понимали, что этот процесс – формальность, ведь улик более чем достаточно и ни у кого не было никаких сомнений в том, что этого человека необходимо изолировать от общества. Если бы в штате Мичиган не отменили смертную казнь ещё в 1846, Холл точно заслужил бы этот приговор.       А теперь монстр оказался на свободе. Гермиона не собиралась спрашивать, каким образом он сумел сбежать, ее волновало другое: по статистике больше половины убийц, сумевших освободиться из мест заключения, стремятся отомстить тем, кого считают виновным в своих проблемах. И сейчас Грейнджер не сомневалась – в списке мести Холла она была под номером один, а значит, в опасности были все, кто рядом.       — Гермиона, — Блэк окликнул ее, видимо, пауза в разговоре затянулась. — Где ты сейчас? Может, стоит подумать об охране? Ублюдка поймают, поймают быстро, по горячим-то следам, но... осторожность не помешает.       — Спасибо, капитан, — медленно кивнула Гермиона. — Я достаточно далеко от Детройта, так что думаю, справлюсь, вряд ли он доберется сюда. Спасибо, что предупредили.       Она сбросила вызов прежде, чем Блэк ответил. В голове стало удивительно тихо и пусто, Гермиона обернулась к двери, забыв, зачем вообще вышла из дома.       По мутноватому дверному стеклу изнутри неторопливо полз серый мотылек.

***

      Она снова и снова возвращалась мысленно к новости, которую сообщил капитан. Отвлечься на простые хлопоты не выходило, Гермиона раз за разом прокручивала в голове то разговор с Блэком, то те короткие моменты, когда она виделась с Холлом, то материалы дела, касающиеся личности маньяка. Как он мыслит, как решит действовать, когда? Что она может предпринять здесь и сейчас, чтобы защитить близких от этого безумца, для которого пара "лишних" трупов точно не станут серьезной помехой на пути к цели?       Можно было уехать подальше от родителей. Поселиться в каком-нибудь мотеле в глуши или наоборот, в любом крупном городе, переждать, пока мерзавца не поймают и не вернут в тюрьму. Или, например, вернуться в Детройт, согласиться на охрану, как и предлагал Блэк. Нет, есть шанс, что информацию о родителях Холл просто не найдет, да и вообще, откуда ему взять хоть какую-то информацию о Гермионе? Тогда можно надеяться, что он в принципе не успеет добраться сюда, его просто арестуют раньше, чем он что-то разузнает.       Перед тем, как лечь спать, Гермиона обошла весь дом: проверила, закрыты ли окна, заперты ли двери, даже включила сигнализацию, которой не пользовались уже давно – места тихие, хозяева практически постоянно дома, зачем? Но сейчас хотелось не просто запереть дверь на замок, а выкопать вокруг дома ров и запустить туда крокодилов. Жаль, сделать это за один вечер было проблематично.       Напоследок Гермиона забрала из кладовки отцовский обрез, который он держал на всякий случай, сунула в карман пижамных штанов несколько патронов и положила оружие под подушку. Не то чтобы спать на этом было очень удобно (с пистолетом подобный трюк провернуть было куда проще), но сейчас куда важнее был комфорт психологический, а его обрез обеспечивал прекрасно. Когда Гермиона уснула, ей даже ничего не снилось.       Родители какое-то время терпели все эти странности молча, но не замечать не выходило, и на третий день сна Гермионы в обнимку с оружием отец за завтраком не выдержал. Он отодвинул в сторону не опустевшую до конца тарелку и внимательно взглянул на дочь.       — Герми, что происходит?       Что ответить на такой вопрос? "Все в порядке, папа, просто чисто теоретически, за мной в любой момент может прийти полоумный маньяк, мечтающий отомстить мне за то, что я помогла посадить его на пожизненное"? Чудесно, одной фразой довести обоих родителей до сердечного приступа – это, можно сказать, страйк. А самое отвратительное, что с чистой совестью сказать, что сумеет их защитить, она не сможет.       — Просто... у меня в последнее время нервы шалят, — Гермиона натянуто улыбнулась. — Видимо, я все еще не могу отпустить службу. Последние полгода перед отставкой были... довольно сложными.       — День Яблока уже на следующей неделе, — осторожно подала голос Джин. — Тейлоры тоже вроде бы обещали приехать, а их дочь, Роуз, ты может быть помнишь ее, она отучилась на психолога, уже практикует не первый год. Может быть, тебе стоит с ней пообщаться? У тебя действительно был сложный период, поговорить со специалистом будет не лишним.       Гермиона задумчиво кивнула. Может и стоит, хотя бы об этих снах... В конце концов, что-то же с этим надо делать. Иначе её точно доконают эти постоянные кошмары.       — Да, я с ней поговорю, — Гермиона сделала глоток кофе, изучая взглядом рисунок древесины стола. — Поговорю.       Следующая ночь прошла без сновидений. Гермиона постаралась за день устать настолько, чтобы просто упасть на постель и отключиться, хоть это и не было безопасно – при таком раскладе её смог бы разбудить разве что выстрел из пушки прямо над ухом. Зато обошлось без кошмаров, да и когда Гермиона утром открыла глаза, стало понятно, что за ночь, похоже, не произошло ничего ужасного.

***

      Обрез под подушкой стал привычной рутиной. И на удивление, еще одну ночь она проспала практически нормально, наверное, даже слишком крепко – проснулась только от того, что мама легонько потрясла ее за плечо.       — Герми? Доброе утро, милая… — она хотела, кажется, сказать что-то, но заметила рукоять, торчащую из-под подушки. И, конечно, узнала, что это.       — Доброе, — Гермиона села, потерла лицо руками. — Это… просто на всякий случай. Я сейчас спущусь.       Очевидно, объяснение было не особо убедительным. Когда Гермиона спустилась к завтраку, мама с отцом сидели очень тихо. Конечно, можно было понадеяться, что это совпадение, но стоило ей сесть за стол, как мама отставила чашку с кофе.       — Герми, дорогая, — миссис Грейнджер нахмурилась, подбирая слова. — Мы видим, что ты встревожена. И оружие под подушкой. Пожалуйста, скажи нам, что происходит. Мы не дети, мы справимся.       Гермиона медленно подняла на них глаза. Она и забыла, как это, когда кто-то рядом знает тебя настолько хорошо. Видимо, утаивать произошедшее было бессмысленно, но, может быть, это и к лучшему. Она обхватила ладонями свою кружку, пытаясь согреть как-то резко озябшие пальцы.       — Помните то дело, из-за которого я ушла? — голос был тихим и хриплым. — Маньяк. Тот, который... с девочками.       — Конечно, помним, — кивнул отец, его лицо стало серьезным.       — Он сбежал. Три дня назад. — Гермиона выдохнула эту фразу и замолчала, наблюдая, как на лицах родителей проступает сначала непонимание, а потом – страх.       — Сбежал? Но как? — прошептала Джин.       — Это неважно. Важно то, что он не из тех, кто просто убегает и прячется. — Гермиона закрыла глаза на секунду. — По статистике, такие мстят. Тем, кто их поймал. Следователям, прокурорам, судьям. Я для него цель номер один.       Итан нахмурился.       — Значит, он может... он может попытаться найти тебя здесь?       — Вполне возможно, он уже знает, где я. Такие, как он, умеют добывать информацию. — Гермиона не знала, так ли это, но предполагала худшее. — И если он придет сюда, он не станет разбираться. Он убьет всех, кто окажется на его пути. Ради мести. Ради забавы.       Она посмотрела на них, и в ее взгляде была мольба.       — Вам нельзя здесь оставаться. Пожалуйста. Соберите самые необходимые вещи. Скажите, что уезжаете к тете в Грин-Вэлли на недельку. Так, чтобы никто не заподозрил. И уезжайте. Сейчас же.       — Но мы не можем бросить тебя одну! — воскликнула Джин, и на ее глазах выступили слезы.       — Вы мне не поможете, если останетесь! — голос Гермионы дрогнул. — Вы станете моей слабостью. Моей уязвимостью. Он будет использовать вас против меня. Пожалуйста, папа, мама... сделайте это для меня. Уезжайте. Я свяжусь с местной полицией и вызову подмогу. Я его поймаю. Обещаю, все будет в порядке. Но я должна знать, что вы в безопасности.       Итан Грейнджер смотрел на дочь несколько секунд, и она не была уверена, что он видит: бывшего офицера полиции, который точно знает, что делает, или девочку, которой он когда-то читал сказки на ночь. К счастью, он достаточно быстро понял, что спорить бесполезно.       — Хорошо, — тяжело кивнул отец. — Мы уедем. Но ты берешь свой телефон. И ты звонишь нам каждые два часа. Понятно?       Гермиона кивнула, чувствуя, как в уголках глаз скапливаются слезы облегчения.       — Понятно.       Чуть больше, чем через час их машина скрылась за поворотом дороги. Гермиона проводила их взглядом. Сходила проверить птиц, насыпала им корм. Заглянула в конюшню. Все было так тихо, спокойно, как будто бы она зря подняла панику и ничего не случится. Но Гермиона понимала: все это спокойствие может быть очень обманчивым.       День прошел как-то мимо - она совершенно не следила за временем и попросту не заметила, как так вышло, что уже начали сгущаться сумерки. Вроде и маме отзвонилась всего раз. Гермиона осталась одна в огромном, темном, тихом доме. Она подошла к двери, выходящей на террасу, и прижалась лбом к холодному стеклу.       Снаружи, привлеченные светом единственной включенной лампы, в дверь бились мотыльки. Каждый удар о стекло отдавался эхом в ее висках.

***

      Утром телефон выдернул ее из короткого, тревожного забытья – Гермиона умудрилась задремать снова прямо на стуле. На экране горело имя «Малфой».       — Грейнджер, — ответила она, стараясь, чтобы это звучало твердо.       — Гермиона. Как ты? — Его голос был деловым, но в нем угадывалась тревога.       — Жива. Пока. — Она посмотрела на обрез, лежавший на кухонном столе рядом с недопитой чашкой холодного уже кофе. — Новости есть?       — Новости... так себе. — Драко вздохнул. — Следы ведут в никуда. Никаких зацепок по бандам, которые могли бы помочь с побегом, никакого шума на черном рынке. Он будто испарился. Блэк злится, все ходят по струнке.       Еще бы они не ходили. Понятно, что в побеге Холла никто из участка виноват не был, но такое не могло не заставлять нервничать.       — Значит, ничего? — ее голос прозвучал резко. — Никаких идей, где его искать?       — Пока нет. Работаем. Слушай, Герм, — Драко запнулся, что было для него нехарактерно. — Тут такая ситуация...       По ее опыту, такие слова всегда предвещали что-то плохое: еще ни разу не было такого, чтобы кто-то сказал “тут такая ситуация, ты выиграла в лотерею миллион долларов”. Пальцы сжали телефон так, что костяшки побелели.       — Больше всего на свете я не люблю две вещи: фразы, начинающиеся со слов "тут такая ситуация..." и тебя, Холл, — выпалила Гермиона.       На той стороне повисло долгое, ошарашенное молчание.       — Ты только что... назвала меня Холлом? — наконец произнес Драко, и его голос стал тихим и настороженным.       Гермиона заморгала. Слово сорвалось само, бессознательно. Она сама не поняла, откуда оно вообще взялось.       — Оговорилась. От недосыпа. Говори свою «ситуацию».       — Ситуация в том, что я просил Блэка выделить хотя бы пару человек, взять под охрану тебя и твоих родителей. Он отказал, говорит, нет оснований, пока нет прямой угрозы. Но я... — он снова замолчал, подбирая слова. — Я могу взять отгул. Пару дней. Приехать к тебе. Посидеть с тобой, пока все не прояснится. Вдвоем веселее будет этого ублюдка поджидать.       Его предложение должно было звучать обнадеживающе. Но вышло скорее как-то виновато. Как будто Драко всерьез мог на это повлиять, но не справился.       — Не надо, — Гермиона потерла лицо свободной от телефона рукой. — Не приезжай. Я... я справлюсь. У меня все под контролем. Местные копы уже в курсе, они патрулируют.       Это была ложь. Она не звонила в полицию, а даже если бы и позвонила, совершенно не была уверена, что они выделят людей. У них там в участке наверняка настолько маленький штат, что на свои-то задачи едва хватает. А у нее, в конце концов, оружие в руках, и уж с одним мерзавцем она как-то разберется, не подставляя никого лишнего.       — Гермиона, — голос Драко стал твердым. — Ты только что назвала меня именем маньяка. У тебя явно не все под контролем. Дай мне помочь.       По спине растекся неприятный холодок от этого нажима. Гермиона нахмурилась, не понимая. Она знала Драко достаточно давно, вполне ему доверяла, но сейчас его слова почему-то вызывали нехорошие мурашки вдоль позвоночника.       — Я сказала нет, — отрезала она. — Ты мне не нужен здесь. Разберись со своей стороны лучше, ловить маньяков твоя работа – так поймай его.       Она резко положила трубку, оборвав его ответ. Сердце быстро колотилось. Она только что оттолкнула единственную помощь, которая была ей предложена. Но чутье тревожно шипело, что от этой помощи точно лучше было отказаться.

***

      Гермиона стояла у стеклянной двери, ведущей на террасу. В темноте о стекло с глухими стуками бились десятки серых мотыльков, их тени сливались в единое, пульсирующее живое полотно. Она сжимала в руке холодный металл отцовского обреза. Вес оружия — единственное, что казалось реальным. Он — якорь. Всё остальное плыло, как старая фотография под дождем. В доме было тихо — настолько тихо, что в ушах стоял звенящий шум.       Телефонный разговор с Драко только усугубил тревогу.       Она почти не спала уже третьи сутки, не могла уснуть даже днем. А с наступлением темноты каждый скрип половицы, каждый шорох ветра за окном заставлял ее сердце бешено колотиться. Она проверяла замки, подходила к окнам, всматривалась в глухую, непроглядную тьму за пределами дома. Ей чудились движения — то там, то здесь. Силуэт у сарая. Тень под старой яблоней.       «Спаси хотя бы других».       Голосок. Тоненький, как лезвие бритвы. Не снаружи. Изнутри. Оттуда, где теперь живут они все. Шестнадцать пар глаз, которые смотрят на нее из темноты, когда она закрывает свои.       Она была единственным барьером между монстром и миром. И она его не подведет. На этот раз — нет.       Где-то глубоко в ночи раздался звук. Не скрип и не шорох. Четкий, металлический щелчок. Как будто камень ударил по стеклу где-то в дальней части дома.       Адреналин ударил в голову, смывая последние остатки усталости.       Он здесь.       Гермиона, прижимая обрез к плечу, крадучись двинулась на звук. Ее рубашка на спине стала неприятно влажной от холодного пота. Сердцебиение отдавалось в висках тяжелыми, глухими ударами. Она вошла в гостиную. Лунный свет слабо освещал знакомую обстановку. Ничего. Тишина.       И вдруг — еще один удар. На этот раз прямо в оконное стекло рядом с ней.       Она резко развернулась, вскидывая ружье. В стекле была паутинка трещин, а за ним — ничего. Только тьма и бесконечный рой мотыльков.       Ее дыхание стало частым и прерывистым. Это он. Он играет с ней. Как кошка с мышкой.       «Ты не смогла...» — прошептал знакомый голосок у нее в ухе.       — Я смогу! — выдохнула она в пустоту комнаты, собственный голос показался хриплым, чужим. — Я остановлю тебя.       Она побежала к входной двери, откинула засов и выскочила на крыльцо, подставив лицо холодному ночному ветру.       — Выходи! — крикнула она в темноту, водя стволом из стороны в сторону. — Выходи, тварь! Я жду тебя!       В ответ была только тишина, нарушаемая биением мелких мягких крылышек о фонарь над дверью. И вдруг ей показалось, что в этой тишине она слышит сдавленный смех. Детский, злой, насмешливый. Оттуда, из-за сарая. Потом справа, из-за колодца.       Она спустилась с крыльца, держась спиной к дому, всматриваясь в каждую тень. Ее ноги подкашивались. Разум, доведенный до предела бессонницей, страхом и чувством вины, начал подводить.       И тогда она увидела его.       Между двумя яблонями мелькнула фигура. Щуплая, сгорбленная. Точно такая, какой она запомнила его в зале суда.       — Холл! — закричала она, вскидывая ружье.       Фигура замерла, будто приглашая ее сделать выстрел.       И Гермиона спустила курок. Грохот разорвал тишину ночи, эхо прокатилось по полям. Вспышка выстрела ослепила ее на секунду, заставляя нервно заморгать – мгновения слепоты могли оказаться слишком опасными, если она промахнулась       Когда зрение вернулось, она увидела, что фигура исчезла. Гермиона подбежала к тому месту, куда целилась, но там не было ни тела, ни капель крови – никаких следов того, что ей удалось хотя бы ранить преступника. Ей снова почудился смех. Теперь сразу с нескольких сторон.       Она побежала вдоль забора, спуская курок снова и снова, стреляя в каждую шевельнувшуюся тень, в каждый шорох. Ствол раскалился, а потом обрез только сухо клацнул спусковым крючком в ответ на очередное нажатие. Патроны кончились.       Обессиленная, она опустилась на колени, судорожно глотая воздух. Слезы текли по ее лицу сами собой. Она проиграла. Он снова ушел.       Из дома донесся звук телефонного звонка. Резкий, настойчивый. В наступившей тишине он казался слишком громким, а остальные звуки как будто исчезли вовсе. Гермиона с трудом встала и, пошатываясь, побрела внутрь, держа ставший бесполезным обрез так, чтобы если что хотя бы прикладом приложить хорошенько того, кто рискнет подойти на расстояние удара.       — Грейнджер, — хрипло выдохнула она в трубку.       — Гермиона? Это Драко. Я уже почти у вас, свернул с трассы. С тобой все в порядке? Я слышал какие-то выстрелы...       — Он здесь, — перебила она его, голос дрожал. — Я стреляла... но он ушел... он...       На другом конце провода повисла тяжелая пауза.       — Гермиона, слушай меня очень внимательно, — голос Драко стал медленным и четким, каким он бывал на допросах с особо буйными. — Ник Холл не сбегал. Он в тюрьме. Сейчас ночь, все двери заперты, охрана на месте. Я только что говорил с начальником охраны. Он там. Ты понимаешь? Его не могло быть у тебя сейчас.       Гермиона замерла. Ее мозг отказывался обрабатывать эту информацию. Это была ложь. Уловка. Холл был слишком хитер, он всех обманул.       — Нет... нет, я видела его! Я слышала его! — ее голос сорвался.       — Гермиона, я звоню Блэку, он свяжется с местными копами, чтобы они к тебе приехали. Сиди дома. Никуда не выходи. Дверь никому не открывай. Я сейчас приеду. Ты меня слышишь?..       Но она уже не слышала. Она увидела в окно движение у сарая. Тот же силуэт. Он смеялся над ней. Он играл с ней в эти кошки-мышки, пытаясь доказать, что в этот раз она его не поймает. А Драко – Драко просто ошибся. Они там напутали что-то.       Она бросила трубку на пол.       Ей нужно было оружие. Еще патроны. Гермиона метнулась в кладовку, снеся на бегу стул. В ушах стоял нарастающий гул. Голоса девочек слились в один сплошной обвиняющий крик. Она нашла коробку с патронами и дрожащими руками стала заряжать обрез.       Сквозь тонкие шторы пробился свет фар, взвизгнули тормоза – у дома резко затормозила какая-то машина.       Гермиона замерла. Если это местная полиция, о которой говорил Драко, они могут его спугнуть. Но мигалок не было видно, да и сирену никто не включил. Хотели до поры до времени не поднимать шум? Или это не полиция вовсе?       Холл был одиночкой, но кто сказал, что он и из тюрьмы выбрался один? Для такого ему нужны были сообщники.       Она услышала шаги на крыльце, а затем – настойчивый стук в дверь.       — Гермиона! Это Драко! Открой!       Она же слышала его по телефону всего минуту назад. Он мог добраться так быстро? Или кто-то решил таким образом выманить её из дома? Голос был как будто не похож, слишком хриплый, не тот. Откуда он мог узнать про Драко?       Или Драко был как-то в этом замешан? Потому и звонил, потому и сказал, что Холл вовсе никуда не сбегал?       — Уходи! — крикнула она, прижимаясь спиной к стене, вжимаясь в штукатурку. — Стреляю на поражение!       Стук стал громче. Кто-то сильно дернул ручку двери.       — Гермиона, ради бога, открой! Я один! Со мной никого нет!       Она вскинула обрез, целясь в центр двери. Ее палец лег на спусковой крючок.       Дверь не выдержала и под напором плеча с треском распахнулась. В проеме, подсвеченный сзади фарами, стоял силуэт.       — Выйди ко мне, Гермиона, давай поговорим, — сказал он, делая шаг внутрь.       Это был последний шаг.       Грохот выстрела в замкнутом пространстве оказался оглушительным. Силуэт дернулся и рухнул на пол, сметая со столика вазу с яблоками. Глиняные черепки разлетелись по полу, смешавшись с чем-то темным и липким, что растекалось по деревянным половицам.       Тишина.       Гермиона опустила оружие. Гул в ушах стих. Голоса замолчали. Миссия была выполнена. Монстр – повержен.       Где-то вдалеке завыла сирена.       Гермиона медленно подошла ближе, опустилась на колени рядом с телом. Она спасла других.       Она прижала к груди остывающий обрез и тихо запела колыбельную, которую когда-то пела ее мама. Колыбельную для шестнадцати девочек, которые наконец-то могли спать спокойно.