Сумасшествие бога

Боги тоже сходят с ума. Они делают это не так, как смертные, не медленно погружаясь в темные воды, не постепенно теряя рассудок. Нет. Боги сходят с ума мгновенно, безумие, словно раскаленная лава, сметает все на своем пути, оставляя позади только черную землю, безжизненную и иссушенную. Боги тоже умирают. Просто для этого им нужно чуть больше времени и чуть больше усилий. Тор не помнит того времени, когда Локи не было. Ему кажется, Локи был всегда. Плечо, на которое можно опереться, друг, который придумывает самые лучшие проказы, брат, который считает, что шутить над Тором может только он сам и жестоко наказывает тех, кто думает иначе. Локи был всегда. А потом его не стало. Тор знает, что это не к лицу ему, Громовержцу, видеть кошмары. Но он все равно их видит. Он просыпается, захлебываясь криком, с именем брата, что шепчут его запекшиеся губы всю оставшуюся ночь до рассвета. Болезненное возбуждение не проходит даже после нескольких привычных движений руки, оно где-то в голове, маленький червячком съедает его изнутри. Ночь клубится вокруг, превращая все в постыдное и мрачное, нет никакой надежды, ничего хорошего в мире не осталось. Потому что больше нет Локи. Когда восходит солнце, раскрашивая спальню в багрянцево-красный и охристо-желтый, кажется, что должно быть легче. Что тьма, затаившаяся в углах комнаты, зеркальными отражениями повторяющаяся в его рассудке, словно по щелчку пальцев расступится, исчезнет, побежденная триумфальной поездкой колесницы, запряженной великим Скинфакси, чья грива освещает этот мир. Вот только легче не становится. «В начале времен была чёрная бездна Гинунгагап», - они вдвоем сидят за одним столом, прилежно уча историю сотворения мира. Фригг читает медленно, ее голос парит в воздухе витиеватым дымом, сказочным туманом, она знает – Тору все равно, ему вот уже сорок минут как хочется на волю, к друзьям, соревноваться в метании копья и беге, но Локи, Локи – это другое дело. Содержание важно для него, но форма, в которой подана история – важнее. Он забавно морщит нос и выводит ровные буквы, старательно следя, чтобы не оставалось клякс. «Гинунгагап», - его почерк каллиграфичен и совершенен, не то, что почерк Тора, который торопится, делает ошибки и досадливо хмурит лоб. Тору кажется, что эта бездна – не только начало, но и конец всего. Когда больше не будет ничего, останется только она. И Локи. Он приходит в его кошмары, нахально улыбаясь, присаживается на край постели, разглаживает сбитые простыни. Тор совершенно точно помнит, что глаза брата – зеленое бушующее море. Но во снах они черные, бесконечные, безумные. Локи улыбается, но только рот его разбит, это бездонный провал, щерящийся белыми осколками зубов. Кровь течет по руке, Локи растопыривает пальцы, демонстрируя, как она капает сквозь них, пачкая кровать, пачкая Тора, пачкая все. Крови много, так много, слишком много, невозможно много. Тор никогда не задумывался над тем, может ли бог просто истечь кровью. Впрочем, он о многом раньше не задумывался. Наказание Локи, согласно всем достоверным источникам, которые Тор только смог найти в библиотеке дворца, состояло в том, что его привязали к скале, а яд непрерывно капал ему на лицо, разъедая. Верная жена, Сигюн, согласно тем же источникам, держала над ним чашу, в которую и скапливался яд. Если бы Тор мог, он бы поблагодарил эту неизвестную ему добрую женщину. Проблема была в том, что в Асгарде не было никакой Сигюн. В те дни, когда Тору позволяли выйти из комнаты, он, бледная тень былого великолепного бога, с трудом тащился в темную комнату. Устало падал на ближайший стул, словно короткий переход отнял все силы, оглядывал помещение, набитое пыльными фолиантами, и думал о том, что именно здесь его брат проводил почти все свободное время в детстве, уткнувшись в плесневелые тома, что-то постоянно зубря. Кажется, будто тень Локи до сих пор где-то здесь, протяни руку – и схватишь, притянешь, усадишь на колени, оттянешь голову за волосы, обнажая шею, по которой можно провести языком, помогая себе губами, втягивая солоноватую от пота кожу, осторожно прикусывая: от сладкой впадинки за ухом – до пленительной ключицы, виднеющейся в складках одежды. Тор мог бы написать путеводитель по самым нежным местам этого тела, закаленным в долгих тренировках. Он помнит тихий стон, срывающийся с губ, шепчущих его имя как заклинание, как призыв, как разрешение. Он помнит, как Локи отдавался ему в самом темном углу библиотеки, беспрестанно ругаясь, когда Тор, чувствуя себя ужасно неловким, случайно сшибал плечом какой-то особенно ценный экземпляр рукописи. Тор просматривает книги одну за другой. Он ищет хоть что-то про наказание Тора. В его кошмарах Локи молчит, он не говорит ничего, ни слова, ни звука, ничего. Он беззвучно смеется. Он медленно снимает с себя рубаху, когда-то белую, сейчас всю покрытую бурыми пятнами (Тор готов отдать все на свете за то, чтобы это не была кровь самого Локи, чья угодно, только не его), издевательски улыбаясь. Он раздевается, и кожа с алыми кровоподтёками белеет в ночи комнаты. Как много крови. В ту ночь, когда Локи упал с Радужного моста, когда он не удержал его, когда рука соскользнула с древка, когда мир разбился на миллион осколков, Тор сошел с ума. Локи снится ему каждую ночь. Тору всегда казалось, что из Хельхейма не возвращаются. Что Гьёлль достаточно непроходима, а чудовищная собака Гарм – достаточно чудовищна. Впрочем, он и раньше ошибался. Однажды, когда Локи явился к нему в кошмаре, Тор сумел подняться с кровати, сделать пару шагов на налитых свинцом ногах и рухнуть, не отрывая взгляда от того, кто не сделал и движения навстречу, наблюдая за падением бога. Протянул руку, пытаясь дотронуться, понять наконец самую важную вещь из всех самых важных вещей на свете. Это сон или явь? Рука проходит сквозь, но в ту ночь что-то изменилось. Тор не только увидел, он услышал, как Локи смеется где-то совсем рядом. Как будто и не было беспросветного мрака, как будто он, как и раньше, пришел к нему за успокоением. «Снова бессонница?» - и Локи, пожав плечами, переступая с ноги на ноги, словно он ожидал разрешения, позволения войти, улыбнется и заберется к нему в кровать. Тор обхватит ледяные ступни своими теплыми ладонями и согреет их своим дыханием, иногда дотрагиваясь губами до посиневшей кожи, усмехнется, когда услышит сдавленный смешок от ласковой щекотки. Под коленкой есть такое место, поцелуй в которое вызывает у Локи вместо россыпи шуток – горловой низкий стон. И простая возня уступает место чему-то большему. Локи всегда разный. Он, в конце концов, бог обмана, бог множества лиц. Он может быть ласковым и податливым, в такие моменты Тор чувствует себя настоящим совратителем, что искушает невинного ребенка, показывает ему плотские радости. Но через минуту он уже, применив очередной ловкий захват, переворачивает Тора на спину и садится сверху, нехорошо улыбаясь, обещая, что ничего не происходит просто так. За все надо платить, даже если это всего лишь первенство в постели. Особенно, если это оно. Тор просыпается, дрожа от холода, все тело болит от неудобной позы на жестком полу. Он добирается до кровати, укрывается покрывалом, что его мать вручную вышила, надеясь защитными рунами, спрятанными в сотканных узорах, уберечь единственного оставшегося с ней сына. Приглушенный свет позволяет рассмотреть золотые нити, складывающиеся в знакомые с детства рисунки. Вуньо, руна радости. Наутиз, руна, поддерживающая в трудное время. Альгиз, руна защиты. Пальцы останавливаются, случайно нащупав ту единственную, что он искал: Ансуз, руна Локи. Остаток ночи он спит спокойно. Тор учится всему заново. Он восстанавливает себя из обломков, тщательно, кирпичик за кирпичиком. Учится заново строить планы и просто – жить. Потому что в мире больше нет Локи. Тор почти счастлив. Ему удается обмануть всех смехом, пиршествами и рассказами о девушке, которую он встретил в Мидгарде. Всех, кроме Фригг, что следит печальными темными глазами за каждым его движением. Она тоже страдает. Она тоже оплакивала Локи, ее ночи тоже были полны тоски и сомнений. Разве что ей не снились кошмары. Тор очень надеется, что они ей не снились. Он не верит ничьим рассказам о том, что Локи вернулся в Мидгард. Вернулся не один. Он не верит, а сумасшествие уже поджидает его в спальне, каждой тенью напоминая о событиях прошлого. Тор ничего не изменил в комнате, где все напоминает ему о Локи, в комнате, где тот провел больше ночей, чем где бы то ни было еще. Он считает это своей епитимьей, так, кажется, это называется в том мире, который решил захватить его брат. Внутри Тора – всепоглощающая пропасть, больше не осталось чувств, не осталось радости, он умер уже бессчетное количество раз в своей комнате, когда тлеющие раскаленным углем глаза впивались в его лицо, словно ища признаки раскаяния или чего-то другого – он так и не сумел понять. А потом он нашел его. Глаза стали бездонным океаном, цвета еще более неправильным, чем в его мрачных удушающих снах. Он нашел, вот только его Локи – безвозвратно исчез, растворившись в водовороте нескончаемого безумия. «Ты оплакивал меня, брат?» «Мы все оплакивали». И мир, который Тор так тщательно выстроил вокруг нежно лелеемой боли, рухнул, острыми обломками изрезав душу, заставив зажившие раны открыться и снова кровоточить. А потом они побеждают. И Локи стоит рядом с ним, в железном наморднике, в глазах нет ни прощения, ни желания его просить. Яд, что капал на него, просочился слишком глубоко, его уже ничем не вытравить, и нет Сигюн, что подержала бы чашу над головой. Есть только Тор, что держит в руках ответы на все вопросы, нескончаемо терзающие его много ночей подряд. И Локи придется их ему предоставить. Боги тоже сходят с ума. Боги тоже умирают. Просто для этого им нужно чуть больше времени и чуть больше усилий.