Only you

«Только ты можешь касаться меня» Правила клана запрещают вести праздные беседы. Запрещено разговаривать во время еды. Но как я могу пересилить себя и молчать, когда внутри столько эмоций? Как разговор с тобой может быть пустым? Не важно где мы не были. Днем в трактире посреди шумной улицы, вечером на постоялом дворе или утром в личных покоях в Башне Золотого карпа или в ханьши. Разговор всегда наполнен твоим внимательным взглядом, улыбкой, легким касанием прохладной ладони. Я бы мог доверить тебе все свои мысли, каждое свое переживание, обсудить с тобой все проблемы этого мира. И я точно знаю, что ты меня выслушаешь и поддержишь, А-Яо. Я бы хотел, чтобы ты касался чаще. И дольше. «Только ты можешь касаться меня» Запрещено касаться лобной ленты всем, кроме родственников и спутников на тропе совершенствования. Правила же не запрещают, если это названный брат? Если названный брат снимает ее перед сном и, аккуратно расправляя, не касаясь лба, завязывает утром. С такой нежностью, на которую способен только он, тихо шепча «вот и все, эргэ». Хочется прижать его руки ко лбу, там где лента обжигает кожу, напоминая о том, что необходимо сдерживаться. Прижать и не отпускать. Просто быть рядом, вот так. Так долго насколько это возможно. — Глава, клана, вас ожидают снаружи, — этот стук в двери разрушает иллюзию мира в котором только мы вдвоем. И не важно кого из нас зовут в этот момент, уже ничего не вернуть. *** «Только ты можешь касаться меня» Прикосновения делают больно, напоминают о том, какой я грязный. Особенно твои. Ты же такой чистый, настоящий небожитель, сотворенный из самого прекрасного нефрита. Первый в списке самых привлекательных мужей этого мира. Мира в котором «сыну шлюхи» не будет места. Каждый раз ощущая касание твоих рук что-то внутри сжимается. Пусть в момент приветствия, когда я по привычке кланяюсь глубже, а ты каждый раз твердишь, что не стоит. Или когда я забираю из твоих рук пиалу с чаем и касаюсь кончиками пальцев твоей руки. Невыносимо хочется продлить этот миг, попросить побыть рядом вот так еще совсем немного. Так эгоистично со стороны такого маленького человека как я. — Я налью тебе еще чая, эргэ, — и убираю руки. «Только ты можешь касаться» Я представляю это каждую ночь, когда тебя нет в моих покоях. Когда в одиночестве, на большом ложе, я обнимаю сам себя руками за плечи. Страшно плакать, поэтому приходится тихонько лежать, закусив губы до боли. Лежать и представлять каждую ночь, проведенную рядом с тобой, когда ты, вопреки многолетней привычке, не спал. Рядом со мной ты так легко оставлял тысячи правил, которые были основой твоей жизни. И я эгоистично хотел большего. Хотел чтобы каждый твой взгляд, каждая улыбка принадлежала мне. Хотел стать больше, чем названным братом. Хотел целовать в лоб, снимая вечером лобную ленту, перед тем, как расчесать твои волосы. Однако больше всего я хотел быть твоим. Я привык к тому, что мной обладали еще тогда, в цветочном доме. Я не представлял себе другую жизнь. Жизнь в которой бы мной дорожили, ценили. Эргэ, А-Хуань, ты даришь мне то, чего у меня никогда не было. И я взамен отдал бы тебе всего себя. Ведь только ты можешь коснуться меня… *** Удивительно, как быстро мир, который еще вчера был наполнен шумом, светом и теплотой, становится пустым и тихим. Безжизненным. Когда каждый шорох собственных одежд напрягает, когда едва доносящийся гомон Вэй Усяня или младших адептов оглушает. Даже эта почтительная тишина, которая меня окружает, стоит ненадолго выйти из ханьши, больно отзывается в груди. Когда этот мир стал таким? Когда его не стало? Когда мягкие ткани одежды, пропитанные потом и кровью, выскользнули из рук? Когда он улыбнулся в последний раз, так вымученно? Когда? Помнить этот день — мое наказание. Жить с ним, скорбеть об утрате, думать об ошибках и недосказанностях. Сжимать от бессилия руки в кулак, до хруста, до боли. Осторожно касаться верхних одежд, которые будут напоминать о произошедшем, водить пальцами по следам крови, боясь, что они вот-вот исчезнут. Как исчезнут из памяти и его слова, жесты, улыбка. Невысказанные слова комом встают в горле, а слезы едва возможно удержать. Какой же ты глупый, Лань Сичэнь. Прошлое не вернуть. Не вернуть дни, проведенные с ним бок о бок, не вернуть его внимательного взгляда, тепла, которое он дарил, не прося ничего взамен. Хотя мог. Ведь я бы дал всего себя без остатка. Каждый миг этой жизни, каждое касание и вздох были бы его. Стоило попросить. Но сейчас, в попытках оставить прошлое позади, остается только жить. Жить и помнить о добре и зле, о любви и ненависти, о скоротечности жизни. И не сожалеть. Возможно когда-то его истерзанная душа обретет покой, переродится. И уже в следующей жизни он будет также тихо звать меня «эргэ», легко касаться краев одежды, требуя внимания. И вся моя жизнь, без суеты и резких поворотов судьбы, будет принадлежать только ему. Моему А-Яо.