черновики

Холодное небо с пустыми глазами, Разлитое на пол вино, Где бродит волшебник, своими тенями, Жизни плетя веретено. Он тот, кто пожил, от жизни устав; Он тот, кто верил когда-то, Свой пьедестал в бренном мире ища, Жизнь людям с усмешкою доверил. Он жил, и был предан, и умер, и вдруг, Волшебная, воля и сила, Мановеньем руки и с усмешкою губ, Вдруг к жизни его возвратила. Воскрес маг не просто, а будто с глазами, Что видят, всё то, что сокрыто, И управляя своими тенями, Он помнит всё то, что было забыто. Он бродит ночами, стучится в избу, Сквозняком взбираясь на крыши, Наблюдая оттуда за нами в трубу, Смеётся над теми кто свыше. «О, Боги, создавшие жалких людей, Не уж-то ль они лучше диких зверей, Такие же мерзкие гадкие твари! Лишь разум зачем-то им дали» «Но, не во благо, а в горе и муки, Что б маски свои носили со скуки, Ремесленник вор, или просто рабыня, Равны меж собой, но похоже лишь имя.» «То имя, что сами с усмешкой кривой Вы дали своей милосердной рукой, Смеётесь вы сами над этой стезёй, Поля орошая волшебной росой.» «Все люди — шуты, куклы и кукловоды Игрушки для ваших великих забав, Вы на них насылаете по ветру невзгоды, Иль золото им неизвестных держав.» «Игрушки смеются, игрушки рыдают, Про нас и про вас, они вовсе не знают, Считают они себя центром земли, Однако их жизнь не дороже воды.» «Однако устал я», — подумавши маг, Зашел в городской весёлый кабак. И севши за стол, оплатил он вино, И ждал, когда хмель заберёт и его. Но тут его слух, привлёк разговор, И хоть и обыденный был этот спор, Его он завлёк, и быть может чуть-чуть, Сумел за собой и его утянуть. Сидело лишь двое, из тех, кто обычно, Натягивать маски привыкли отлично. Во истину лучший пример из людей, Кто мудростью могут пленять королей. Один говорил: «А что делаем мы?» Пытаясь понять, что создал для страны, Глупец, непонятливый, разве он мог… Но тут перебил его новый игрок. «Хочешь что-то оставить после себя», — Задумался Гений, и выдал, шутя, — «Иди рой могилы», «А в чем-то же прав», — И он рассмеялся, загибая рукав Присел поудобнее, надвинул колпак, Стал дальше смотреть развеселый маг, На то как озвучивал мысли чудак, Меж тем разговор велся именно так: Один говорил, а другой отвечал, То думал, то слышал, то просто молчал. О масках, о чувствах, про чуднейший зал, В котором когда-то и он поиграл. Один говорил, что-то про лицемерье, Про образ, который скрывает веселье, Про запертый и искалеченный мир, Скрывающий в пьянстве забытых сатир. Про то, как позорно маски носить, Используя их как живой щит. Как ими дышать, и лишь в них наслаждаться, И в легкой наживе нагло плескаться. Второй, то ль безумец, то ль слишком умен, Его он привлек своею душой, Он выдал простой этой жизни закон Который сам маг понимал лишь порой: «Грубость в речи, иль платье, улыбка, Иль перст на руке — всё может быть маской. Ну, а за ней спрятан обычный и дикий зверь, Он сам не святой и не просит других, Он маской своей, сокроет свой лик, Отчаян, разбит ли? Иль просто больной? Он гнев и печаль оставляет игрой. Так размышляя минуту, другую, Наш маг полетел на страницу вторую, На улице дождь и в погоду такую, Он думает думу, её и толкую. «Не всё то ценно, что блестит как алмаз, Не всё то говно, что в обертке патлатой. И может быть книга красивой на вид, Внутри же пустой и холодный гранит Но в той пустоте может быть уголок, В нем спрятан красивый и мягкий цветок. Который готов и умеет любить, Но не может пробиться сквозь терни обид. Не знаешь добра, не верь и в плохое, Не знаешь веселья, не знай и о горе, Не зная себя, не суди о другом, Особенно если в ключе о плохом. Быть может и он был кем-то расстроен, И в жизни терпел много пыток и боли. А сам-то чем лучше, спроси у себя? Быть может и ты носишь маску глупца? Волшебник ушёл, сказка кончится скоро, Театр сгорел, и сгорели актеры Не будем гадать, иль пенять на судьбу, Я улыбнусь, но уже не приду.