Мальчик

Вскрытие показало, что больной умер от вскрытия.

— Я мальчик. Мне пятнадцать. Эти слова он говорит себе не один день. Не неделю и даже не месяц. Уже очень, очень долго он убеждает себя в очевидных вещах. Питер мальчик. Питеру пятнадцать. Он не того статуса, не того возраста и не того пола. Когда это началось? Питер не знает. Может быть в машине, когда «Это не обнимашки, карапуз» или пока его несли как нашкодившего мокрого, чуть не утонувшего котенка, как раз когда он уже успел распрощаться со своим бренным бытием. А может быть и еще раньше, когда один заряд репульсоров и «Классный выстрел, шкет!» в первый раз спасли его бедовую голову. В этом-то все и дело. Питер не знает. Карий. Бездонно карий цвет хорошего виски, стакан с которым так часто держат теплые сильные пальцы. Этот карий преследовал его по ночам, являясь из дымки теплого голоса, запаха машинного масла и легкого флера кофе. «Я мальчик. Мне пятнадцать» повторяет Питер, как мантру. Завтра у него праздник, который, по выражению тетушки Мэй, бывает только раз в жизни. Завтра у него праздник, но он жмурится утыкается мокрым лицом в перевернутую холодом вверх подушку и не может думать о выпускном. *** «Я мальчик. Мне шестнадцать» думает Питер, стоя на автобусной остановке. Зевает. Под лавкой ожидания лежит брошенная кем-то банка с кричащим логотипом газировки. Питер вздыхает, и присев на носки использует всю свою гибкость выуживая яркую консерву из неположенного места. Он бросает ее в стоящую в отдалении урну и опускается на благодарную чистоте лавочку. «Я мальчик. Мне шестнадцать» Если Питеру казалось, что после крушения парома хуже быть уже не может, то удача всегда рада доказать обратное. Хуже стало тогда, когда ласковый карий светился отеческой гордостью, а теплая ладонь с мозолистыми пальцами сжала узкое плечо. Питер тогда сбежал так быстро, как только было возможно, учитывая рамки вежливости. А потом долго сидел на крыше, глядя на контур Башни, и все пытался понять, что же с ним не так. И думал-думал-думал, на повторе, как заевшая кассета. Стучаться головой о стену было бесполезно. Вросшие по самый корень чувства так просто из ушей не вытрясти. Можно было, конечно же, и сразу вниз, с крыши, но он еще не достиг той степени отчаяния, что бы быть настолько эгоистичной сволочью, понятно? — Ты жалок, — сообщает Питер остановочному навесу и развлекается тем, что приклеивает ладонь к прозрачной перегородке. — Жалок…