Арчак

Всю свою жизнь, всю эту кучу времени, сколько себя помню, пытаюсь угодить. Угодить отцу, завязывая шнурки так, как он учил, а не так как мне удобно. Угодить воспитательнице, допивая ненавистный кисель на полдник. Маме, записавшись в кружок духовых инструментов. И главное, никто меня не заставляет, и даже не уговаривает. Я как-то сам понимаю, это правильно, полезно, и у меня слабые лёгкие. Затем, я, левша от рождения, угождаю физруку, пытаясь пинать мяч правой, а не левой ногой. Учительнице русского, выбрав «правильную» тему для «свободного» сочинения. Снова отцу, поступив в универ на строителя. Затем жене, расслабляясь на выходные винцом, а не водкой. Соседу, перепарковав старенькую Кию на десять метров левее. Потом снова маме, сестре, коллегам, босу. Я не помню, когда я умер. Я даже до конца не уверен, умер ли я на самом деле. Просто в одно мгновение мир снова стал отражаться в моем сознании. Словно кто-то нажал кнопку «Play» и картинки на окружающем меня огромном, трехмерном экране, вновь ожили, задвигались, заговорили. Огромный зал «Детского Мира». Любимый магазин. На первом этаже толпа покупателей. Выбирают, присматривают, оценивают. Людской гам перемешивается с писклявыми мелодиями и игрушечными голосками кукол, плющевых зверьков. С механическим скрежетом роботов, полицейских машин и танков, урчанием лопастей взлетающего вертолета. Наверно, еще вчера, я был среди них, в этой толпе. А может и сегодня. Время просто исчезло, перемешав все события в адскую кучу иллюзорных дежа-вю. Мы с дочкой выбираем подарок на день рождения. Она выбирает вертолет. Я искренне радуюсь ее выбору. Только подумать, вместо смазливой куклы, или раздражающего синтезатора, целый вертолет. Да еще какой!? О таком я мечтал, казалось, всю жизнь. Жизнь. Жизнь это сон, клубок воспоминаний, в которые и верится то с трудом. Дочка несется по безлюдному пляжу с пультом управления от новенького вертолета. Мощность игрушечного мотора слабее морского бриза. Ветер играет с непослушной игрушкой, а дочка все пытается, и пытается вернуть над ним контроль. Ветер стихает и ей удается зацепить его командной волной. Аппарат облегченно плюхается в желтый песок. «Папа, папа, у меня получилось! Он уже слушается! – кричит дочка. – Я так счастлива!» Она с разбега кидается мне в объятия. «Я так счастлива!». Счастлива. А теперь меня нет. Некому разделить со мной свое счастье. В этом я уверен. Сам не понимаю почему, но уверен. И от этой уверенности мне становится грустно. Время от времени из вороха звуков у прилавков «Детского мира», выпрыгивают детские крики, возгласы удивления, капризные вопли, плачь разочарования. Немного в стороне, под лестницей, стоит новогодняя елка. Выглядит она непривычно одиноко. Все внимание маленьких покупателей приковано к стеллажам и коробкам в отделах с игрушками. Я спускаюсь со второго, неинтересного, этажа. Неинтересного, потому что там одежда, обувь, линейки, тетрадки и прочая не нужная в детстве мура. С лестничного пролета первый этаж выглядит как шумный муравейник. Даже сейчас, будучи взрослым, подходя к отделу игрушек, я чувствую что-то волшебное, волнительное. Какое-то ожидание чуда, такого близкого и реального, что перехватывает дыхание, замедляется биение сердца. Но это всего лишь рефлекс, спазм погасшего сознания. Внизу, у лестницы, я вижу ее. Вернее его, домового, которого я подкармливал последние лет десять. Ее, или его, вид меня совсем не удивляет. Судя по елке в холле, и по теплой одежде на людях, на улице зима. А он - она стоит в домашнем пестром байковом халате в цветочек. Лилии или пионы, а может и то, и другое. Седые волосы собраны в тугой кокон. На кончике носа висят очки в тонкой оправе. - Гуляешь? – раздается на удивление звонкий голос. - А что, нельзя? – удивляюсь я. – Ты чего это в таком виде? - Хм. Ты себя не видел. Я опустил глаза. Хотел убедиться, что на мне теплый пуховик, который я последнее время ношу зимой, утепленные джинсы и высокие ботинки на цигейке. Но, ни ботинок, ни джинсов, ни куртки. Ничего. Буквально ничего. Ни ног, ни рук, ни тела. На долю секунды возникает паника, и быстро, как-то привычно быстро, она уходит. «Ну и хорошо!» - смиряюсь я со своей бестелесностью. - Люблю это место, - оправдываюсь перед домовым. – Хорошо тут, счастливо. - Ага, - соглашается бабушка. – Это. Тебе к дядьке надо, в Болотово. - Болотово? Двести километров. Я без машины. - Ничего, такси возьмешь. Я недовольно пожимаю плечами. - Ладно. Домой хоть заеду, переоденусь. - Не надо тебе домой. Затянет. Потом не выпустит, - грустно говорит бабушка. – Как в детстве. Зазовут на обед, а потом не отпускают. «Она права, - пробегает мысль. – Не отпустят». Череда картинок сменяет друг друга. Женщина в черном платке с заплаканными красными глазами. Рядом девочка. В них я не сразу узнаю жену и дочь. Растаявшие в трясине времени лица других мужчин и женщин. Завешенные простынями зеркала. Свечи. Бабушка поправляет очки на носу, сует руку в карман халата, достает табакерку, и запихивает себе в нос щепотку коричневой травы. - Шура и Саша уже там, - сухо констатирует она, и чихает. – Давай, не мучай старика. - Хорошо, - я прохожу мимо домового и иду к ряду витражных дверей. «Все-таки хорошо, что я себя не вижу, - возникает в сознании мысль. – Без зеркал интереснее. В оценке самого себя, приходиться полагаться на мнение окружающих, угождать их требованиям. Или же плевать на всех и верить только себе. Нарисовать в воображении себя идеального и верить в это. Сравнить мнения общества со своим собственным невозможно. Зеркала-то нет. И это прекрасно. Да, и на любую грязь можно ответить так, как только что ответил мне домовой: «А себя-то ты видел?» На улице совсем не новогодняя погода. Льет дождь. Холодные капли падают на неубранные грязные сугробы, оставляя крошечные пробоины. Инстинктивно съежился. Никуда не хотелось идти, тем более ехать. Я огляделся, высматривая свободное такси. Толпы снующих мимо людей. С ними я иду к пешеходному переходу. Светофор горит красным. Все терпеливо ждут, пропуская мимо поток транспорта. Зеленая «шестерка», с тонированными стеклами останавливается рядом со мной. На крыше замечаю шашечки. Чувствую холод металла, когда берусь за ручку дверей. «Странно, - думаю, но внутренний голос, какие-то размытые воспоминание, скомкавшись в банальный дежа-вю, говорят: - Заколебал! Каждый раз удивляешься!» Взглянув на угрюмого, не бритого таксиста, спрашиваю: -В Болотово? - По фигу, - отвечает он и отворачивается к боковому окну. Я сажусь на заднее сидение, прислоняю свой нематериальный лоб к холодному стеклу, и с грустью разглядываю мелькающий за окном городской пейзаж. «Болотово, - думаю. – Город дождей и наркоманов. Город детства. Велосипед, стройки, видеозалы, школа, первая любовь. Фабричный запах патоки и самогона. Люди с гнилыми от фтора зубами. И дядька был с гнилыми зубами. Или еще есть?» В хорошие года, он был тренером по плаванью. А теперь сторож в родном бассейне. Да, в Болотово есть плавательный бассейн. Горячая, технологическая вода с фабрики, с советских времен подается в настоящий олимпийский бассейн. Просто удивительно, как нынешние клептократы еще его не просрали? Глупо себя спрашивать, почему, зачем, когда. Да я и не пытаюсь. Просто еду в зеленой «шестерке», прислонившись головой к холодному, затонированному стеклу. - Слушай, - говорю я водителю. – Давай заедем на стоянку. Я машину свою заберу. Таксист, молча, сворачивает в какой-то двор и начинает медленно маневрировать среди припаркованных автомобилей. «Откуда он знает, на какой стоянке я держу свою Кию? – все-таки задаю себе вопрос». Вместо ответа «шестерка» сворачивает на обнесенный шиферным забором пустырь на окраине микрорайона. За шлагбаумом, слева, стоит бытовка. Из ржавой узкой трубы на крыше уютно, в дождь, валит густой сизый дым. Прямо у сторожки стоит разбитая в хлам машина. Я не сразу узнаю свою Кию. «Блин, - думаю. – А ведь я так и знал!» - Ясно, - говорю таксисту. – Поехали. В Болотово мы заезжаем одновременно с вечерними сумерками. Проехав по центральной улице, нарядно украшенной к Новому Году, поворачиваем к фабрике. Раньше, в моем детстве, она гордо называлась «Им. В.И. Ленина». Усмехаюсь. Спирт завод им. Ленина! На фабрике производят сахар. Спирт – побочная продукция. Все равно звучит смешно. Все эти мысли пролетают, пока мы плетемся за троллейбусом мимо высокого фабричного забора. Забор, как былые времена, увенчан жутковатой колючей проволокой, не смотря на то, что через каждые два пролета установлены современные камеры наблюдения. «Стратегический объект, - с сарказмом думаю я. – Чем же отличаются фашистские газовые камеры от спирт заводов? Такие же массовые убийцы? Блин. Слишком много вопросов. Я задаю слишком много вопросов» Наконец, забор заканчивается, и в глубине сквера пробиваются огни витражей серого здания. В эту мерзкую погоду, теплый бассейн манит меня с такой же силой, какой манил в детстве. - Приехали, - говорю я таксисту, и открываю дверь. Еще с тех времен, когда был уверен в том, что живу, у меня была привычка. По приезду, я тут же выходил из такси. И только оказавшись снаружи, извлекал бумажник и рассчитывался с водителем. Через окно. Чтобы пощекотать таксистам нервы. Много раз случалось, взвинченные водители беспокойно выпрыгивали вслед за мной. Дурацкая привычка, согласен. Сейчас я поступил так же. Но, нащупав бумажник и обернувшись, я не обнаружил «шестерку». Не оказалось и ее следов на подъездной дорожке. Ну и ладно. Меньше вопросов, меньше ответов. У входа в бассейн стоят двое. Один высокий, в длинном пальто с пелериной, кажется еще выше из-за цилиндра на голове. Он элегантно упирается в деревянную ручку лопаты. Второй, совсем низкий, в расстегнутом матросском бушлате с золотыми пуговицами. Из-под бушлата белеет безворотная рубаха со шнурком. В руках он держит кирку, а на голове, лихо занесенная набок, красуется узбекская тюбетейка. У обоих грязные, тяжелые ботинки говнодавы. Своими выражениями лиц они напоминают могильщиков. В глазах лживая скорбь, на губах безразличная улыбка, и устойчивый, хронический перегар. - Шура и Саша? – спрашиваю я. - А то не знаешь, - отвечает тот, что поменьше. Понимаю, Шура именно он. – Пошли, давай. Мы поднимаемся по раздолбанной гранитной лестнице, остатки былой роскоши. Минуем раздевалки, и оказываемся у крытого бассейна. Здесь я чувствую то же счастье, что чувствую каждый раз в «Детском мире». Раньше, в детстве, бассейн казался огромным. Теперь же просто лужа, битком набитая ребятней. Пахнет хлоркой. Монотонный гул моторов, всплески, детские крики. Время от времени вкрапливает резкий звук тренерского свистка. В воде череда разноцветных шапочек и просто лысых голов. Дальний бортик усажен голыми телами мальчуганов. Толстые, худые, длинные, мелкие. Все одинаково мокрые и… И счастливые. - Чего залип? – спрашивает Шура. – Нам туда. Он указывает на узкую дверь с табличкой «Служебное помещение. Только для персонала» Мы проходим в насосную. Запах хлорки усиливается, а звук работающих моторов заглушает все остальные звуки. Проходим дальше и упираемся в лестничный пролет, ведущий вниз, в подвал. Здесь тише. - Дальше, сударь, сами, - говорит длинный, тот, кто Саша, - мы изволим здесь подождать. Я прохожу вниз. Уже на пролете слышу за спиной. - Это. Слышишь? – окрикивает меня Шура. – Скажи ему, чтобы в душ сходил. Воняет от него. Сил нет. - Хорошо, - соглашаюсь и продолжаю свой спуск. Дядю я нахожу в крохотной кладовке, лежащим на панцирной кровати, на пожелтевшем матрасе. Выглядит он неважно. Впалые щеки, выпирающие скулы, черные круги под глазами, дрожащие от ужаса губы. Увидев меня, спрашивает: - Кто ты? - Не знаю, - отвечаю я, и, подумав, добавляю. – Забыл. Идем? - Куда? – спрашивает он, протягивая в защитном рефлексе вперед руки. - Не знаю, - повторяю я. – Ты же не хочешь оставаться в этой коморке? - Я здесь работаю! У меня служба. Важный объект. Я не могу. Надо сменщика дождаться,- упирается он. - Да? – спрашиваю я, и в очередной раз ругаю себя за дурацкую привычку задавать вопросы. - Да! - важно говорит дядя, посмотрев на наручные часы. – Я сегодня в дневную. Еще два часа. - Как хочешь, - отвечаю. - Давай дождемся. Я знаю, время ничто, клейких кисель, тягучий мармелад, застывший холодец. Поглядев на циферблат любых часов, я увижу лишь шестеренки, пружины, болтики. Условные и бесполезные. Время ничто. - А почему ты пришел? – после долгого молчания спрашивает дядька. - Не знаю, - пожимаю я плечами. – Так надо. Я должен тебя провести. - Куда? – повторяя отчаянную попытку узнать свое будущее, спрашивает мужчина. Снова пожимаю плечами. - Я люблю провожать, - отвечаю. – Это такое же чувство, как провожать домой девушку после свидания. Вроде, как и сама дойдет, но со мной надежнее. Даже если больше никогда не собираешься с ней встречаться. Задумываюсь. - А с другой стороны, - продолжаю, ухмыльнувшись, - всегда есть надежда там остаться. - А можно здесь остаться? – спрашивает дядя. - Нет, - коротко отвечаю. – Вообще Шура попросил тебя, только не обижайся, сходить в душ. - Шура? – удивляется дядька. – Какой Шура? Начальник охраны? - Наверно, - предполагаю я. - Пусть не гонит, - возмущается родственник. – Я вовремя стираюсь. И моюсь. Подозрительно на меня смотрит и шипит: - Ванька сменщик настучал? Падла. Чтобы ты знал, от него самого пованивает! - Угу, - соглашаюсь. – Только в душ сходи, пока суть, да дело. Дядька встает и выходит в коридор, молча расстегивая на ходу клетчатую рубаху. Через пять минут возвращается. Одетый, с влажными волосами. - Я готов, - говорит он. – А раз Ванька такой, пусть сам объект принимает, без пересменки. Пошли! Наверху, в насосной, нас ожидают Шура и Саша. Пропускают нас вперед, плетутся следом. Мы идем в дальний конец помещения, туда, где железная дверь ведет наружу. Откуда я знаю куда идти? «Знаю и все, - ругаю себя. – Я же проводник. И перестань задавать вопросы!» Снаружи нас ожидает толпа. Узкая средневековая улочка забита людьми. Кто в лохмотьях, кто в нарядах. Здоровые, калеки, взрослые, дети. Одинаково у всех одно – немая мольба в глазах. Увидев нас, проносится гул, и все одновременно начинают говорить. Со мной. Нет, не просто говорить. Они что-то просят. Только, к сожалению, или к счастью, мне не дано понять чего они просят. Мы идем по брусчатке. Стены домов наседают своей высотой уходящей во мглу. Я знаю, там наверху нет неба, там мгла, конец Вселенной. Вдоль узкой дороги кое-где расставлены прогоревшие железные бочки, из которых змеиными телами бьются языки пламени. Света хватает на то, чтобы вырвать из тьмы, потрескавшиеся от времени каменные стены. Толпа в благоговении расступается перед нами. Пропустив, тут же смыкается, продолжая преследовать и роптать. Мы идем к каменной лестнице в крепостной стене. Я вижу эту стену. И лестницу. Вдруг, несколько чумазых, лохматых ребятишек преграждают нам дорогу. Они похожи на чертят трубочистов. Грязные льняные лохмотья свисают с их худых изможденных тел. Цвета кожи почти не видно. Светятся только белки уставших глаз. Мне знаком этот свет. Свет предательской надежды. Я знаю, эта сука снова их предаст. Шура и Саша проходят вперед, угрожающе приготавливают к бою свои инструменты. Один из детей, поняв, что его сейчас прогонят, кричит: - У меня есть чем заплатить! Вот, две монеты, - он поднимает руку со сжатыми в пальцах кругляшками. – Возьми меня с собой! - Это не монеты, - отвечаю ему. – Это ракушки. Кого ты хочешь обмануть? Почему я так сказал? Откуда я узнал, что ребенок хочет меня обмануть? «Не задавай вопросов, - ругаю я себя, - не задавай!» - Пожалуйста, - ребенок начинает плакать, беспомощно перебирая босыми ногами по неотесанной брусчатке. От его слез по спине бегут мурашки. Сердце сжимается. Из глаз, вот-вот брызнут слезы. Он всего лишь ребенок. Напуганный, отчаявшийся ребенок. Как же мне его жалко! Как же мне жалко их всех! Остальные подхватывают плачь мальчика, и рокот толпы превращается в оглушительный вой. Протяжный, жалобный вой. Он сотрясает густой, намагниченный воздух. Мне больно. Невыносимо больно. Я хочу, больше всего на свете я хочу, забыть эту боль. Как можно быстрее стереть ее из своей дырявой памяти. - Давай возьмем его, - сдерживая ком в горле, говорит мне дядька. Его глаза блестят от слез. Он выглядит растерянным и напуганным. - Могу провести только одного, - властно говорю я, удивляясь тону собственного голоса. – Выбирай, ты или он! Мужчина виновато опускает голову и растерянно пожимает плечами. - Вы, двое, - приказываю я Шуре и Саше, - освободите проход. Слов оказалось достаточно. Рыдающие дети прижались к толпе и совсем скоро растворились в ней, как кубик масла в манной каше. На первом пролете каменной лестницы нас останавливает белоснежный аргентинский дог. Я не люблю собак. Никогда их не любил. Пес, тоже не любит людей. Ни живых, ни мертвых. Он оскаливает свои дьявольские клыки, и недовольно пропускает. Только двоих. Мы поднимаемся вверх на крепостную стену. Шура и Саша остаются внизу. Дальше, наверх им нельзя. Никому нельзя. Только мне и провожаемому. Останавливаемся на краю разрушенного моста. Мост начинается из крепостной стены, и тут же, через шаг, заканчивается, бездонным провалом в пустоту. На той стороне, обломки моста вырастает из высокого утеса. Его склоны обросли густой зеленой травой и щедро озарены солнечными лучами. Это место манит. Я знаю – там хорошо и спокойно. Но края бездны разделены. Из этой черноты до света каких-то двенадцать метров. Непреодолимые двенадцать метров. Непреодолимыми для простых смертных. Не для меня. - Дальше я сам, - говорит дядька. – Спасибо! Он смотрит на меня улыбающимися глазами. Я больше не вижу впалых щек, выпирающих скул. Я даже не вижу его глаз. Только улыбка. И эта не улыбка родственника. Эта улыбка незнакомой мне души. - Мне нечем тебе заплатить, - продолжает он. – Как быть? - Отдай мне свои часы, - приказываю я, снова испугавшись своего властного тона. Мужчина облегченно расстегивает браслет и протягивает мне коробочку с забавными шестеренками, пружинками и болтиками. - Иди, - машу я в сторону обрыва. Дядька шагает в бездну. Невидимый паром ловит его ступни, и плавно переносит через черную реку. Реку забвения. Он не оглядывался. Все правильно. Он не огладывался. Оглядывается лишь тот, кто задает вопросы. Оглядевшись хоть раз, обрекаешь себя на муки сомнений, на путешествие в прошлое длинною в вечность. Я возвращаюсь к лестнице. Внизу ждут верные помощники. Шура и Саша. Я спускаюсь к ним и бодро говорю: - Пойдем. - Разрешите предположить, месье,- начинает Саша. - На этот раз, вы остались на берегу? - Да, - отвечаю. – Я не стал переправлялся. На этот раз я оставил себе свое «помню». - Зря, - встревает Шура. – Я бы, например, хотел все забыть. - Я тоже, - меня снова бросает в гиену воспоминаний. Усилием того, что когда-то называлось волей, вырываюсь из кипящего чана. Возвращаюсь в «здесь и сейчас» - Идем, - приказываю я и начинаю пробираться сквозь толпу отчаявшихся грешников, - у нас много дел.