между нами

Юнги находит его случайно. Он задерживается в студии буквально на десять минут – Сокджин в чате буквально кричит на него за это, потому что Юнги должен следовать расписанию, а ему как будто всё равно. Мин устало вздыхает: настроение испорчено, вдохновение ушло, и да, ему действительно всё равно на расписание. Поест он позже на час, или раньше, или не поест вовсе; ляжет ли он спать в десять или в два ночи, ляжет ли вообще – должно ли это волновать хоть кого-нибудь, кроме него самого? Сокджина волнует, их менеджера — тоже. Раздражает, думает Юнги, накидывая на плечи ветровку, но раздражает приятно. Его студия находится в одном здании с залом для практик. Мог бы Юнги выбирать – никогда бы не возвращался на пятый этаж, никогда бы не заходил в это проклятое помещение, после пребывания в котором ломило и ныло всё тело. Но его студия, будь она неладна, - на шестом, а ждать лифт Юнги терпеть не может. Поэтому он покорно вздыхает и вынужденно ступает на табуированную разумом территорию. Он не думает, что кто-то сейчас может находиться здесь. Сегодня вообще-то незапланированный выходной: Намджун умудрился отравиться, и интервью с каким-то журналом пришлось перенести. Если не отменить вовсе. Ах, устало проносится у него в голове, какое отвратительное время. Какой отвратительный период и не менее отвратительный день. В любом случае, хуже быть не может. Как всегда всё идёт ещё хуже, потому что Юнги находит его. Чимин сгибается пополам над унитазом в сухих спазмах. По его лицу, красному, заплаканному, будто бы расцарапанному, текут слёзы, слюни, сопли – полумрак туалета не даёт рассмотреть мешанину выделений, да Юнги, если честно, и не хочется. Он застывает перед открытой наспех дверью статуей и не может отвести глаз от худенькой дрожащей фигурки в мокрой от пота майке. Взгляд цепляется за смятую пластиковую бутылку из-под воды: она сиротливым, уродливым комком лежит рядом в небольшой, натёкшей лужице. Картинка складывается сама собой. - Чимин! – кричит он. Ну, думает, что кричит: на деле выходит еле различимый выдох. Во рту пересыхает так, что говорить больно, в горле заседает комок, который не получается сглотнуть. Руки дрожат, так сильно дрожат, и колени трясутся так, что он хватается за дверь, слепо шаря в поисках ручки, чтобы опереться. Ему так больно, так плохо, будто бы он сам сейчас сидит на полу, глотая рыдания. Чимин слышит и резко оборачивается. Лицо его расчерчивает гримаса боли, он сдавленно стонет, прижимая руки к солнечному сплетению, а после его разрывает. -Хён, не смотри, не смотри,- просит он неразборчиво, кривясь от боли. – Уйди, хён, ну, хён, уйди и не смотри. Всё в порядке, понимаешь? Иди, пожалуйста, домой, хён, иди! – его сгинает в новом приступе спазма, его гнёт, но он зажимает свободной рукой рот и мотает головой. В уголках покрасневших глаз собирается влага, на пушистых ресницах блестят слезинки, когда Юнги судорожно бьёт по выключателю и свет разгорается режущими лучами, растекается по серой блеклой плитке, выхватывая чиминову фигуру. - Боже,- выдыхает он. В два прыжка, в два стремительных, молниеносных шага он оказывается рядом и пытается прижать дрожащего Чимина к себе, укутать его в своих объятиях, подарить тепло. Но Чимин широко раскрывает глаза, в ужасе отшатываясь от него: - Не трогай, Юнги, не трогай, не трогай меня!.. – вырывается у него истерическое, когда он отползает дальше. Юнги делает вдох-выдох. Ему бы самому сейчас успокоиться, поэтому он мысленно считает до пяти – до десяти нет времени – и пробует снова: - Иди ко мне. Чимин качает головой, забиваясь в угол и сгибаясь в три погибели. Ему больно, вдруг понимает Юнги, как будто эта мысль не была очевидной с самого начала, ему больно во всех смыслах. - Я не… - начинает он, голос ломается под светом энергосберегающей белой лампы. Всё кажется слишком резким, но он должен продолжать, поэтому он продолжает: - Я не хочу делать тебе ещё хуже, Минни, но давай… давай попробуем успокоиться. Чимин всхлипывает надорвано. - Думаешь, я не пытался? Юнги хочется его обнять, но он не решается приблизиться. - Конечно, - говорит он, - конечно, ты пытался. Но попробуй, не знаю, сделать глубокий вдох и выдохнуть? Чимин смотрит волком, но совету следует. Лицо его искривляется в недовольной гримасе, он чуть скулит, но вовремя сжимает зубы. Юнги уверен, что его метода – нерабочего характера. - Как давно? – спрашивает он в лоб, рассматривая этикетку на бутылке. - Я не блюю, если ты об этом, - Чимин хочет звучать как можно более дерзко, но выходит так сломано и искажённо. Юнги становится страшно по-настоящему. – Я ещё не настолько… погряз в этом дерьме. Так, ну, это можно назвать хорошей новостью, уверяется Юнги. Это действительно хорошо, значит, мальчик ещё отдаёт себе отчёт, значит, вытащить его из этого будет легче… - Тогда что ты забыл в туалете? – осторожно уточняет он, подбираясь ближе. – Если не хочешь, можешь не говорить, я всё пойму. Но я хочу помочь тебе, правда, поэтому мне хотелось бы знать, чем бы я мог быть полезен тебе. - Просто уйди, оставь меня одного, хён, - пробует Чимин снова. - Я не могу, - отвечает Юнги. – Тебе больно. Чимин начинает рыдать. Его натурально колотит в истерике, он захлёбывается в собственном крике и слезах, его трясёт так сильно, что Юнги на какой-то момент думает: вот ещё секунда – и Чимин расшибёт себе голову об эту кафельную плитку. Он всё же позволяет себе вольность: обхватывает Чимина, сгребает его в охапку, прижимает к себе и начинает баюкать. - Тише, тише, - шепчет он. – Не бойся, Минни, это останется между нами. Чимин цепляется за него с отчаянием. Сжимает ногтями плечи, в какой-то момент, когда горло уже содрано в крике, кусает его за шею. Сильно, возможно, до крови, но Юнги знает: Чимину хуже. И Чимину сейчас это – нужно. Всегда можно замазать тоналкой физическую рану, а вот моральную, психическую – не получится. Тут нужно время, и работа, и он, Юнги, Чимину нужен не просто здесь и сейчас, а – всегда. - Между нами, - сипит Чимин, - я хочу умереть. Юнги вздрагивает, Чимин усмехается: - Ты говорил, что никому не скажешь. И тянет ему дрожащий мизинец. Юнги раздирает смех. - Да, я не скажу, – и обхватывает Чиминов пальчик своим. – Клянусь. Они сидят ещё какое-то время без движения вовсе. Без дыхания, наверное, даже – так тихо кругом, только вода капает из не до конца завёрнутого крана. - Я снова сорвался, - шепчет Чимин внезапно. – Несколько дней всё было хорошо, я думал, что возвращаюсь к… нормальной жизни, к здоровому питанию. Но… я загонял себя в зале. Я не смог питаться салатами три дня подряд. И… и мне сейчас очень плохо физически. У меня болит желудок – настолько сильно я объелся. А ещё жир. У меня ощущение, что я им покрыт с ног до головы. Что я толстый. Но ведь это не так, хён, не так!.. - Не так, - спокойно говорит Юнги. – Ты поэтому просил, чтобы я тебя не касался? Боялся меня… запачкать? Чимин кивает: - Я мерзкий, на меня смотреть жалко, а уж касаться… Юнги тшикает на него: - Ты прекрасен, знаешь? Конечно, знаешь, просто не хочешь признаться. Я понимаю, что тебе сейчас это кажется вымыслом, но… я ведь рядом. Если не хочешь обращаться к специалисту – я всегда здесь. Мы справимся, если будем держаться друг друга. Пойдём домой? - В общагу? – уточняет Чимин, хлюпая носом. – Только в зале надо убраться, я там… да. - Я уберу. - Позволь мне… - просит Чимин, опуская голову. – Не хочу, чтобы ты это видел. - Только в этот раз, - соглашается Юнги. – Переодевайся, а я подожду тебя за дверью. Чимин грузно встаёт, но вид уже у него не такой виноватый и пришибленный. Благодарно смотрит на него – хочет обнять, но не решается и вышмыгивает за дверь. - Я быстро, хён. Юнги кивает, подымая с пола бутылку. - Между нами, - говорит он вслед, - я не хочу, чтобы ты умирал.