Совершенство

      Ванитас был его совершенством. Совершенством хрупким, бледным и изящным. Эфемерно-прекрасным, восхитительным до малейшей своей черты.       Как же чудесны в своей недолгой красоте люди! Пугающим и одновременно манящим кажется для бессмертного осознание того факта, что человеческая жизнь так коротка, что так легко прервать её, уничтожить. И Ной не был исключением, силясь с высоты своего вечного существования познать того, чей срок был чётко определён и отмерен судьбою. Возможно, именно этим Ванитас и привлёк его — будто бы то, как неумолимо время приближало его существование к логическому завершению, имело в себе особую, ни с чем не сравнимую прелесть, придавая всему смысл.       Каждая секунда рядом с ним — особенная, неповторимая, проведённая в бесконечном наслаждении его медленно, но верно тающей красой. Голубые глаза-сапфиры — пронзительные, в самую душу заглядывающие; кожа — бледная-бледная, почти болезненная, кажущаяся почти прозрачной и открывающая взору тонкие синеватые линии вен, струящиеся под ней подобно искусно сплетённому узору; волосы — чёрные как сама ночь, и такие гладкие, точно шёлк скользящие сквозь пальцы. И страсть, страсть, страсть — в каждом движении, в каждом слове, в каждом взгляде. Будучи по-человечески обречённым, Ванитас во всё, что он делал, вкладывал эту самую страсть. Сам не признавал, конечно, того — изображал из себя равнодушие и холодность, но каждый раз восхищал Архивиста тем, что скрывалось за этой маской безразличия. Чувства, чувства искренние и ярким пламенем — синим пламенем — горящие. И это же пламя Ванитас зажигал и в самом Ное; заставлял его душу гореть, полыхать, стремиться к чему-то — словом, будто бы поддавал ещё искры в тот огонь, что уже и без того горел в его сердце. Так и были они вдвоём рядом друг с другом — вампир и человек, чьи чувства разгорались всё ярче, всё стремительнее и сильнее. И они тянулись друг к другу, как тянутся двое одиноких заблудших странников, встретившихся вдруг в глуши и находящих друг в друге единственное спасение.       И Ной жил так день ото дня, не осознавая, насколько был счастлив; один день сменялся другим, и неизменным оставалось одно лишь присутствие рядом этого восхитительно-хрупкого, восхитительно-смертного создания. Постепенно он даже почти поверил — заставил себя поверить, — что так и будет теперь всю вечность. Но как же он ошибался! Даже видя прекрасное в этом эфемерном совершенстве, он будто бы намеренно игнорировал самую его суть: факт того, что однажды оно закончится, исчезнет, иссякнет. Хотя, быть может, дело было скорее ещё и в том, что случилось это несколько быстрее, чем он мог бы предполагать. Ещё одно страшное осознание, человеческого существа касающееся: смерть его по своей природе — явление совершенно внезапное и из-за внезапности этой ещё более пугающим кажущееся.       Одно мгновение — и таким пустым, таким бессмысленным обернулся весь его мир.       Одно мгновение — и исчезло всё то, что придавало его вечному существованию смысл. Тот, кто этим смыслом и был.       Никогда Ной не забыл бы, как в последний их вечер сияли — как всегда ясно и светло — яркие синие глаза. Как Ванитас подошёл ближе, практически падая рядом с ним на кровать, и замер на несколько секунд в его объятиях.       — Я тебя люблю, знаешь? — сказал после непродолжительного молчания. Так просто, коротко и искренне. Без прикрас, без пафосных фраз. Наверное, потому, что понимал: на это уже совсем не остаётся времени.       — И я… Люблю тебя, Ванитас, — Ною многое тогда хотелось прояснить, многое спросить, но отчего-то он не посмел сделать этого.       Ещё несколько секунд тишины — и Ванитас вдруг резко отстранился, устремив взор куда-то в пространство.       — Моё время подходит к концу, — бросил загадочно и туманно, будто бы вовсе не к Ною обращаясь. Ужасающий холод ощущался от этих слов — так буднично и безэмоционально они были произнесены.       И Ной почти физически почувствовал, как гаснет то самое синее пламя. Почувствовал, как разрушается изнутри Ванитас, как медленно его душа ускользает от него. И он… Просто не мог ничего сделать. Лишь наблюдать. Наблюдать, лишившись от ужаса всяких эмоций и будто бы глядя издалека, за тем, как увядает эта смертная красота.       Ничего не говоря, он взял Ванитаса за руку. Стянул бархатную василькового оттенка перчатку, обнажая жуткими тёмно-синими лианами расползшуюся по коже метку. Въевшиеся насквозь, пронзающие самую его суть неровные линии вились далеко вверх, охватывая уже, вероятно, почти всё его тело. Ванитас никогда не говорил об этом, но Ной давно уже и сам догадался: метка буквально разрушала его изнутри, с каждым использованием Книги всё больше к неминуемому концу приближая. Чувство вины промелькнуло на секунду в сознании: и почему не остановил его раньше?.. Впрочем, Ной прекрасно знал на этот вопрос ответ: понимал ведь, что бесполезно. Понимал, да… Жалел лишь, что даже не попытался. Вот только сожалеть было уже поздно, да и на бесконечное самобичевание времени не оставалось. И всё, что он мог сделать, — сплести пальцы Ванитаса со своими, ощущая, как холодна на ощупь его кожа. Всё то же эфемерное совершенство.       Решился наконец поднять взгляд. Ванитас был таким же, как и обычно: прекрасным, непреодолимо, невозможно прекрасным. И таким… Таким, чёрт возьми, родным ему, что от одной лишь мысли о смерти этого человека Ноя охватывала леденящая паника. Он будто бы пытался исправить то, что исправить уже невозможно, тщетными усилиями убеждая себя в том, что всё ещё может быть хорошо. Сам в это, конечно же, ни на йоту не верил. Точно понимал, что если это и случится сейчас, то всё будет абсолютно правильно.       Правильно… Наверное, и сам Ванитас чувствовал нечто подобное.       — Прощай, — бросил коротко чуть позже, роняя голову ему на плечо и в последний раз взглянув на него своими яркими сапфировыми глазами, которые через мгновение навсегда закрылись. А Ной сидел так ещё несколько минут — а может, и часов, — абсолютно отказываясь осознавать случившееся.       Вот только бессмысленно было отрицать. Ванитас по-прежнему был холоден и бледен — но уже не так, конечно же, а совершенно мертвенно, без единого шанса на то, что в его остывающем теле ещё может теплиться жизнь. Впрочем, не перестал оттого он выглядеть чертовски прекрасным. Его собственным — хрупким, недолговечным, ускользающим — совершенством.       Вот только теперь от этого совершенства — от синего пламени взора и от холодного изящества разрушающейся красоты — остались одни лишь воспоминания. Воспоминания, которые лишь один бессмертный, что имел счастье лицезреть его, вместе с им же зажжённым и неугасающим несмотря ни на что огнём чувств пронесёт сквозь дарованную ему вечность.