Манна небесная

Жизнь — это одно сплошное дерьмо. Так он думал. Даже без учета того, из какого жаркого места появляются люди, оно все равно критично близко проходит вблизи другого конкретного места, а когда уже вылезли из этого кошмарного тоннеля, то сколько дерьма, в прямом смысле этого слова, выходит уже из самих людей, пока наконец те не начинают расти и постепенно в жизни появляется нечто большее, чем просто извлечение собственного дерьма. Появляется дерьмо менее ароматное, но более раздражающее. Например, школа. Боже, ни одна структура на свете так не приучает к словесному дерьму, как школа. Хотя, родители тоже с этой задачей неплохо справляются. Но дальше только хуже. Вместе с выросшими волосами на лобке появляются и новые взрослые обязанности. И нет, не о продолжении рода речь, хотя сам процесс очень увлекательный. Чем дальше человек растет, тем больше ему дают понять, для чего он рожден. И он как бы не совсем в теме, потому что и сам не знает, для чего живет. Но волноваться нет нужды, за него уже давно всё решили. Причем даже не их родители, а уголовный кодекс, налоговый кодекс, справка из военкомата, медицинские справки, оценки по успеваемости, дипломы и даже проходимость труб, если это женщина, потому что если она может родить, больше шансов, что её выпрут замуж. Всё, всё черт возьми, уже решено, жизнь расписана по пунктам еще до твоего рождения, и когда ты постепенно вдупляешь весь этот кошмар, радость от этой самой жизни как-то ожидаемо поугасает. — Твою мать! — пнув ногой пустой мусорный контейнер, Вэй Усянь скривился лицом и сжал зубы. — Твою мать, твою мать, твою мать! Знакомьтесь, типичный герой своего времени, рассиратель собственной жизни и просто один из многочисленных уличных отбросов, Вэй Усянь. Парень, двадцати шести лет отроду, безработный, практически бездомный и чуть-чуть трезвый. Хотя, в его случае нездорово трезвый, потому что именно состояние «без определенного допинга» хуже всего сказывалось на его теле. Однако характерное постукивание зубов, широкие зрачки, а также судороги в мышцах уже были весьма явными итогами одной определенной болезни, пожалуй, самой страшной, так как она поражала нервную систему даже больше, чем тот же алкоголь. Хотя, любой «допинг» имел последствия, но конкретно этот, пожалуй, был самым опасным. Вэй Усянь был наркоманом. Несмотря на то, каким человеком был он или многие другие, это всё перестало иметь значение ровно с того момента, как организм впервые получил дозу. Острое чувство сногсшибательного наслаждения пронзало мозг и трепетно обнимало тело, что казалось, рай возродился на земле, прямо в теле, столь любовно и тепло его обтекая, прямо как стенки входа пульсируют на члене. Только теперь ты сам член, и ты чувствуешь, как эта наркотическая матка трахает тебя за милую душу, эту самую душу из тебя выбивая, чтобы отправить её в полет в рай. Но, вот напасть то, едва успеваешь лизнуть кончиком языка край неба, как вдруг тебя внезапно возвращает на землю, и ты, пораженный своим хоть и высоким, но все же недопрыжком, впадаешь сперва в ошарашенное состояние, в котором перевариваешь всё произошедшее, а затем, когда вместо наркотической матки тебя вновь обтекает холодная реальность, то мысли сразу возвращают тебя куда? Правильно, в любовное гнездышко этой порошковой стихии. И ведь поначалу это почти всегда именно порошок, белая дорожка к небесам, о которой так красочно писал Брет Истон Эллис в его «Американском психопате». Но, то ли дорожки становились короче, то ли деньги исчезали слишком быстро… или же сами дорожки превращались в впрыскивания иглой, ломка от которых была еще сильнее и сами жидкости подсаживали на себя еще свирепей… Он в этом утонул. На самом деле утонул. Он замечал эти изменения, но разум, посаженный на эту героиновую цепь, больше не мог пребывать в здравом рассудке. С каждым разом Вэй Ин стал заходить всё дальше, и совсем не на руку ему сыграл тот факт, что он был в другом от своего места рождения городе и в какой-то момент понял, что его новая жизнь и предыдущая, та, что он оставил в родном гнезде, просто несовместимы. Он это понял до того, как у него совсем поехала крыша и он связался с опасными людьми, что устроили его на еще более опасную работу. Но сегодня всё конкретно пошло к чертям. Вэй Ин делал работу дилера, и помимо того, что уже подставлялся тем, что забирал товар, еще и продавал его. Мзду получал хорошую, так как ему разрешали брать себе в использование то, что не разбавляли. Но это вовсе не значило, что он употреблял исключительно хорошие наркотики, ведь ему давали то, что не было разбавлено вторично, а это уже означало, что он употреблял половину пустышки и половину хорошей наркоты. Хуже всего, если первой половиной была не пустышка, а, например, вещество, применяемое для вызова галлюцинаций, скажем псилобицин или мескалин. А разбавляли именно этими веществами, чтобы у клиентов не возникло сомнений, что они нюхают дурь, а не подделку. А ведь все знают, что помимо удовольствия наркотики приносят еще и побочные эффекты, и те же галлюцинации одни из них. На самом деле в дилеры редко когда брали законченных наркоманов, а единственные причины, по которым им подошел именно Вэй Ин, что его разум был не до конца съеден этой заразой, а разум у Вэй Усяня был весьма ловок на нетипичное мышление. Ну, это он еще сохранил, хотя и начал терять со временем. И вот сегодня эта потеря обострилась так, что он попал в западню настолько ужасную, в какую только и может попасть наркоман. Вэй Ин… потерял партию. Он забрал товар, но не знал, что те ребята, что были каким-то там по счету звеном в этой сложной цепочке, уже находились под прицелом. Вэй Ин едва унес ноги, когда понял в какую засаду они все попали. И так получилось, что пока убегал, выронил пакет. Хуже всего, что в воду, потому что там, где он бежал, протекала внешняя канализация с массой битого стекла и штырей на дне… И вот сейчас, он, который уже вторые сутки не спал и не кололся, бродил черт знает в каком районе, потому что понимал, что ни в общую комнату, ни в прошлый район он уже не может вернуться. Он просто не сможет им доказать, что невиновен, и денег, чтобы выплатить ущерб, у него тоже нет. Но ломка-то была сильнее любого страха, а мысль вымолить прощение на коленях и просить вернуть его на должность, была такой великой… Он смог бы разбавить даже самый хреновый товар и продать его как высший сорт. В дешевых клубах и различных пабах молодые ребята всегда готовы платить, если хорошо втереть им внушающую наслаждение дичь. — Черт… — тело трясло как в лихорадке, и свернув в какой-то парк, Вэй Ин, шатаясь, брел по хорошо освещенной фонарями аллее. — Долбаный свет… Обняв себя руками, он, задыхаясь, едва передвигал ноги, и увидев краем глаза куст волчих ягод неожиданно приободрился. Эти ягоды… ядовиты, но если есть их по одной и с перерывами, то яд будет действовать медленней, а значит сразу после того, как начнет становиться плохо, можно смело закидать в рот хоть целые горсти и спокойно умирать, точно зная, что даже если тело и вызовет рвоту, отсутствие сознания поможет в ней захлебнуться. Это был главный закон самоубийства ядами в таблетках или ягодах — сперва по одной, потихоньку, а когда начнёт «водить», сразу съесть много. Так ты потеряешь сознание раньше, чем твое тело среагирует на яд и начнет его выводить. Но в этот раз Вэй Ин недооценил силу своего желудка, который в расцвете своей силы мог переварить банку маринованного острого перца, а ныне же, ослабленный и задушенный многодневными голодовками, алкоголем и наркотиками дал такой сбой, что едва проглотив одну ягодку Вэй Ин ощутил, как его кишки просятся наружу. Наружу через желудок! Он начал рвать, а так как нечем было, то спазмы так сдавили ему желудок, что вместе с желчью пошла кровь. Это жутко испугало его, когда он увидел, что его руки в крови, поскольку он извергнулся именно на них. «Где-то в парке был общественный туалет… — почти теряя координацию, думал он. — Туалет… значит там будет вода. Дойти бы…» Итак, план по-тихому убить себя, а между тем и полакомиться ягодками, был с позором провален. Вэй Ин встал на колени, затем медленно на одну ногу, но тут же пошатнулся и повалился на бок. «Да когда же я сдохну-то?! — пачкаясь в земле, думал он. — И как назло небо чистое, без грозовых туч. Хотя, может даже молния побрезговала бы мной, что я, такое дерьмо, ей на пути попался…» Перевернувшись на спину, он закашлялся и вдруг полностью расслабился. Едва-едва подняв ногу так, чтобы стянуть кроссовок, Вэй Усянь вытащил стельку, и увидев то, что и ожидал, широко улыбнулся. А ведь думал, что забыл тот свой неприкосновенный запас на черный день, который, собственно, и наступил. — Любимая моя… память. И ты, моя дорогая блонди, — нежно прохрипел он, поддевая пальцами тонкую продолговатую пластинку, внутри которой было немного порошка, но очень хорошего. Пластинка была настолько плоской, что при ходьбе он её совершенно не чувствовал, но сейчас, когда у него начало сводить судорогой ноги, он неожиданно прозрел в своей памяти, чем был очень доволен. — Иди ко мне, займемся любовью в нашем прощальном сексе. Какую часть вдохнул, а какую, поразмыслив, втер в десна, перед тем наслюнявив палец, чтобы лучше прилипло. Радость и блаженство мгновенно затопили его. Раскинув руки, Вэй Усянь с глупой улыбкой уставился на темное небо, и такая же тьма небес отражалась в его расширенных зрачках. А спустя какое-то время ему вдруг показалось, что ангельская рука, источающая нежное тепло, коснулась его лба, на что он разулыбался, как младенец, и слезно попросил забрать его с собой…

***

— Ангел… — прошептал Вэй Усянь, смотря в глубокую непроглядную тьму. — Ангел… Его руке было тепло. Так тепло… и это странное, живее всего живого тепло, казалось, вливалось ему в саму душу, таким трепетным и бережливым оно было. Мягкое, нежное, убаюкивающее… а самое главное здесь, рядом с ним, и держит его за руку. И почему Вэй Ин звал излучающего это тепло ангелом, он и сам не знал. Видимо в его подсознании подобная доброта и присутствие рядом с собой было чем-то большим, чем просто человеческим. Он не звал это тепло ни мамой, ни папой, ни когда-то близкими друзьями. Он звал ангела, потому что только ангел мог прийти к нему тогда, когда все остальные отвернутся… Пробуждение было не из приятных. Медленно возвращаться в реальность вообще было сложным, потому что по ощущениям ты словно со скрипом собираешь себя по частям, начиная от подвижности мышц и заканчивая хоть каким-то осознанием происходящего. Однако одно дело собирать себя хоть и медленно, но все же пребывая в физической свободе, а не когда твои руки затекли, а ноги не получается развести в стороны. Только спина свободно изгибалась, на что тут же откликнулась тупая боль в пояснице. Моргая и щурясь, хотя где-то горела лишь одна тусклая лампа, Вэй Усянь хотел протереть глаза, но едва дернул руками, как его слух тут же уловил знакомый шум, шероховатый и чуть-чуть звонкий. Он живо откинул голову назад, тут же непроизвольно открыв рот. Конечно, в его жизни бывали ситуации, когда он был прикован наручниками к кровати, но это было до, а не после сна. — Что?.. — хрипло пробормотал он и дернул рукой. Наручники издали глухое позвякивание. Первой его мыслью было примерно такое: «Меня поймали и теперь точно убьют…» Это заставило его мозг активней подключиться к работе, и осознание происходящего куда быстрее начало топить его в своей реальности. Он с силой сжал веки и резко распахнул глаза, чтобы четче всмотреться. На подвал, гараж или туалет не похоже. Но и на комнату пыток мало походило, точнее не походило вообще. Единственное сходство — это помещение тоже было комнатой. Стены кремовые, с матовым отливом, два шкафа, оба достают до потолка, на одной из стен висит ковер. Странно, но почему-то форма этих самых стен была какой-то… необычной. Их поверхность как-то странно рябила в глазах, как когда-то популярные бетонные заборы с ромбиками. — Где я?.. — пробормотал Вэй Усянь и, приподнявшись, частично сел на кровати, если можно так выразиться. Кровать была мягкой, но одеяло скомкалось у его ног. — Что происходит? Справа от него было окно, правда зашторенное, а еще правее находился вход еще в какую-то комнату, что Вэй Ин поначалу принял за черный квадрат, потому что двери не было, внутри всё зияло тьмой, однако он быстро углядел дверную раму, что сбило его с толку еще больше. Он всмотрелся в положение стен, окна и этого странного дверного проема, возле которого почти впритык стояла его кровать и понял, что там, где он сейчас лежит, наверное, должен был быть коридор, однако стенку спереди явно ломали, сделав из бывшего коридора, скорее всего ведущего в ванну или туалет, вот такую просторную комнату. Еще одна дверь была слева от него, правда далековато от кровати. — Какого черта… — хоть и был ослаблен, однако Вэй Ин стал дергать свои цепи, понимая, что наручники с внутренней стороны мягкие, а присмотревшись увидел, что они были покрыты кожей. Не такой как в секс-шопе, скорее сделано всё было вручную. Кожа была твердая, но гладкая, поэтому если и могла оставить следы, то только от сильного давления, но не от трения. Продолжая трясти наручники, Вэй Ин вдруг замер и снова присмотрелся к этим странным ромбикам на стенах. Он… узнал эти формы, это был акустический поролон, которым обшивали стены в записывающих студиях ради звукоизоляции. И она действительно была очень сильной, и что самое главное, это был довольно дешевый способ создать гробовую тишину. Капля пота стекла по лбу Вэй Усяня, который громко и часто задышав только сейчас заметил, что его ноги тоже были окольцованы. Он мог раздвинуть их всего на чуть-чуть, что даже полшага не ступить. — Ты проснулся? Вэй Ин дернулся как в нервный узел ужаленный. Он даже не услышал, как открылась дверь, и кто-то вошел в комнату. Этот кто-то был почти одного с ним роста, и судя по комплекции, телосложение у них было схожее. Он подошел к кровати, но слабый свет лампы не сильно помогал рассмотреть его лицо. — Дай посмотрю на зрачки, — включив фонарик, и, не спрашивая разрешения, он взял Вэй Усяня за подбородок и посветил ему светом в глаза. — Вижу, действительно пришел в себя. H3-блокаторы хорошо сработали, хотя ты долго не мог успокоиться. — Что? — лицо Вэй Ина нахмурилось в непонимании и страхе. — Какие еще блокаторы? — Те, что используются в терапии неврологических заболеваний, — спокойно ответил парень. — Есть еще H2-блокаторы, ими я буду лечить твой желудок, так как они способствуют желудочной секреции. Ты довел себя до состояния, когда стал рвать кровью, это очень плохо. Мне потребовалось поставить тебе три капельницы и глубокую клизму, чтобы хотя бы частично очистить твой организм от ядов диацетилморфина, так как ты опиоидный потребитель, причем со стажем. Хотя, судя по твоему внешнему виду, твой стаж не зашел дальше пары лет, но даже так ты еще неплохо держишься. По всей видимости, ты употреблял хорошие вещества. Он выключил фонарик и под шокированный взгляд Вэй Усяня подошел к шкафу и вытащил оттуда медицинскую емкость с каким-то прозрачным раствором. — Свет включать не буду, иначе твоим глазам станет больно, — тихо сказал он, выкатывая из-за шкафа медицинский штатив, — я все равно оставил в твоей руке катетер, так что вены искать не нужно. Хотя, их-то у тебя, к слову, и нет, почти не видно. Пришлось пережать тебе руку, чтобы хотя бы тень их увидеть. — Вены?.. — как-то отрешенно пробормотал Вэй Ин. Парень медленно на него обернулся. — Капельницу следует устанавливать на венах, которые находятся с внутренней стороны сгиба руки. Обычно в них проще всего вставлять катетеры, — как-то слишком заученно сказал он. — Можно использовать и вены, которые располагаются ниже по руке или даже на тыльной стороне ладони. На этих венах будет не страшно сделать ошибку, если с первого раза не удастся поставить капельницу правильно. Твое лекарство должно поступать в кровь со скоростью 20 капель в минуту, то есть 100 миллилитров в час. Я использую макронабор, потому что ты уже не ребенок. Но каждая из капельниц — это наполнение мочевого пузыря продуктами распада, и так же, как в прошлый раз, я собираюсь поставить тебе катетер в твой мочеиспускательный канал. — В прошлый раз? — скривился Вэй Ин и увидев, что парень заскользил по полу медицинским штативом, закричал: — Не подходи! Тот остановился и продолжил спокойно смотреть на него. — Кто ты такой? — тяжело дыша, Вэй Ин вжался в спинку кровати. — Как я здесь оказался, почему я скован?! — Я сделал это, чтобы ты не ранил себя, — спокойно ответил парень. — А также потому, что когда тебя снова накроет ломка, твое тело начнет вести себя бесконтрольно. И еще, — тон его слегка переменился, когда после небольшой паузы он куда более уверенно, словно был абсолютно уверен в верности своих слов, сказал: — Ты не покинешь эту комнату, пока не вылечишься. Это всё. Колесики штатива снова зашумели, катаясь по полу, когда парень обошел кровать, и, зафиксировав в отверстии бутылку с раствором, проткнул место соединения иглой. — Что ты делаешь? — дыхание Вэй Ина участилось до максимума, когда он, все еще ничего не понимающий наблюдал, как парень так спокойно делает свои манипуляции. — Я этого не хочу, не надо… — Я знаю, чего ты хочешь, — приглушенно ответили ему. — Но ты этого не получишь. Я читал, что первые дни будут как в аду. И я не выпущу тебя, как бы ты ни кричал. Думаю, ты заметил, что стены обшиты звукоизоляцией? Тебя никто не услышит. Окно я тоже открывать не стану, в комнате есть кондиционер. В квартире будем только мы с тобой, поэтому заботиться о твоих нуждах буду только я один. Эта жидкость будет питать твое тело необходимыми витаминами, а когда твои желудочные спазмы пройдут и пройдут твои позывы к рвоте, я понемногу начну давать тебе пищу. Не знаю, правда, что ты любишь, но будешь есть то, что должен. — Закрой рот! — буквально кинувшись на него, Вэй Ин так сдавил наручниками запястья, что на секунду подумал, что согнул кость. — Сукин сын, выпусти меня отсюда! Я не собираюсь плясать под твою дудку, больной урод! — О, — парень слегка приподнял бровь, — снова припадки агрессии? Тогда в парке ты был более отзывчивым, когда умолял меня взять тебя с собой и спасти. Чем же ты недоволен? Вэй Ин потерял дар речи. Тот сон… значит это был не ангел его предсмертной агонии, и тепло тоже было настоящее. — Я нашел тебя с передозировкой, — сухо сказал парень. — То, что ты принял, скорее всего не прошло нормальной очистки, ты им сильно отравился, так что могу с уверенностью сказать, что оно чуть не отправило тебя на тот свет, хотя ты выглядел так, словно тебе было невероятно хорошо. Хотя, может я ошибаюсь, и ты принял спидбол? Это такая смесь опиоидного наркотика героина и психостимулятора кокаина. Все опиаты, в том числе и героин, имеют определённое структурное сходство с эндорфинами. У эндогенных, то есть произведённых организмом опиатов, структура молекулы позволяет точно взаимодействовать с нужным рецептором. У экзогенных совпадение молекулы и рецептора относительно невелико, что значительно сказывается на эффективности их действия и селективности. Эндорфины, в зависимости от типа, действуют на строго заданную группу рецепторов, а опиаты — на все сразу. Действие диацетилморфина на центральную нервную систему сопровождается седативным эффектом, снижением уровня сознания, ощущением тепла, сонливостью и эйфорией. Ты звал какого-то ангела и все время просил не лишать тебя тепла. Мои руки были холодными, но ты почему-то нашел их теплыми. Я говорю все это потому, чтобы ты понимал, что твое абстинентное состояние, то есть ломка, может быть крайне тяжелым из-за твоей довольно-таки сильной зависимости. У тебя вены спрятались, а это уже говорит о сроках приема, и что ты… кололся больше, чем нюхал. Вэй Ин слушал как-то отрешенно, всё еще переваривая происходящее. Его мозг был словно в тумане, очень сложно было четко заключить какие-то выводы или прийти к какому-то решению. Он пытался мыслить, но мысли, словно сдутая пыль, разлетались в его голове, падая непонятным осадком на его язык, которым он пытался донести хаос своих мыслей. Он даже не обратил внимание на то, что этот неизвестный ему парень подключил трубку капельницы к катетеру и пустил раствор, продолжая что-то говорить. — …поэтому ты должен осознавать, что тебя могут начать одолевать галлюцинации, бред, перепады настроения. Сильные перепады, когда ты будешь готов пойти на что угодно ради новой дозы. Но нужды так надрываться всё равно нет, я дам тебе только то, что вылечит тебя. — Кто ты такой? — не мигая и смотря куда-то вперед себя, едва слышно спросил Вэй Ин. Парень посмотрел на него и еще раз проверил капельницу. — Меня зовут Лань Ванцзи. А тебя? — Лань Ванцзи… — игнорируя его вопрос, так же отрешенно пробормотал Вэй Усянь. — Я хочу в туалет. По большому. И по-маленькому. Отцепи наручники от моих ног, я хочу в туалет. — Нет, — спокойно (а это уже начало раздражать) ответил Лань Ванцзи. — Внутри тебя пусто, я тебя почистил. Но только от того, что было введено двенадцать часов назад. Всё то, что осталось в тебе еще от прошлых доз, будет извлекаться организмом в дальнейшем, а когда совсем ничего не останется, единственная зависимость, которая останется, будет на психологическом уровне. Но твое тело будет чистым, ты справишься с этой бедой. — Бедой? — вдруг криво улыбнулся Вэй Усянь. — Вероломный ублюдок. Да кто ты такой, чтобы говорить мне о моих бедах! Хочу колоться и буду колоться! Это не твое дело!!! — Не мое, — без каких-либо эмоций согласился Лань Ванцзи. — Было не мое, пока ты не попросил меня о помощи. — Я был в бреду! — Ты и сейчас в нем. Пот на коже Вэй Усяня стал проступать четче. Жидкость с этой чертовой капельницы и тех, что уже были поставлены, явно вымывала из его тела остаточное действие наркотиков, а потому тело Вэй Усяня начало сопротивление этому процессу. Оно ошибочно подало рвотный сигнал в желудок и скрутило кишки. Оно понимало, что в организм поступает злостный захватчик, который вымывает прежде манну небесную, доставляющую столько удовольствия, а потому первым делом вызывал рвоту и понос, стремясь выгнать из тела эту беду, полагая, что та проникла перорально и пошла дальше по системе. Но испражняться было нечем, желудок свело от боли и Вэй Ин взвыл, направив острый суженый взгляд на Лань Ванцзи. Лицо его было мокрым от пота, глаза злые и красные, в них кипела жестокая ненависть. — Выпусти… — страшно прошипел он и вдруг впал в настоящую истерику. — Мать твою, выпусти меня отсюда, или я разорву тебя на сотни кусков, ты, мерзкое отребье! Выпусти меня, выпусти меня, выпусти меня!!! Лань Ванцзи стоял и даже не шевелился. Он совершенно хладнокровно сносил ругательства, слетавшие со рта Вэй Усяня, видя, как тот брызжет слюной и дергается на кровати. Тело Вэй Ина почти выворачивалось, особенно раздразненное его гневом, что лишь усилило его отчаянные потуги. — Жар все еще не спал, — коснувшись его лба, Лань Ванцзи чуть двинул подушечкой большого пальца по мокрой коже. — Это будет тяжелая ночь. Для тебя. Первая ночь без наркотиков. Когда он сделал это, коснулся своей ладонью, Вэй Усянь оцепенел и замер, широко распахнутыми глазами смотря на своего «мучителя». Несмотря на пот, знакомое тепло проникло ему под кожу, вызвав чувства, сила которых на мгновение приглушила его отчаянный вой. Это тепло, эта рука… Без сомнений, это был тот же ангел, что мерещился ему, пока он умирал в парке. Но тот ангел и этот словно две разные катастрофы, одна из которых возносила в рай, а другая — в ад. Ненависть в душе Вэй Ина заклокотала еще неистовей. Он возненавидел этого человека еще сильнее, мысленно настроив себя на то, что эта тварь убила того ангела, что был в парке, вместо него подсунув чудовище. — Я никогда не соскочу, — улыбаясь больной широкой улыбкой, издевательски протянул Вэй Ин. Его дыхание, как и у всякого одержимого, было спешным и тяжелым. — Мать твою я ебал, понял?! Всех твоих родственников закопаю, тебя отымею и тоже закопаю. Или лучше скормлю канализационным крысам, что съедят тебя с потрохами и дерьмом. — Не нужно никого ебать, — доставая из кармана какой-то шприц, спокойно сказал Лань Ванцзи, — ведь в гроб же не полезешь, чтобы это сделать? А когда поправишься, я и сам тебе подставлюсь, если так сильно «этого» захочешь. Секс обеспечивает очень мощный выброс эндорфинов и, как я уже сказал, они приводят к сильному физическому и эмоциональному воодушевлению. Тебе станет хорошо и легко, а ведь это даже не наркотик, во всяком случае не того происхождения, что ты привык употреблять. Так что… возвращай себе того человека, которым ты должен быть. Просто вновь стань человеком. — Не смей пичкать меня этим дерьмом! — яростно закричал Вэй Ин, когда Лань Ванцзи пустил жидкость из шприца в его капельницу. — Я убью тебя, убью! Дергаясь как одержимый, он метался на кровати, ревя как захваченный болью и страхом демон, но несмотря на все его крики и попытки, тело начало предавать его. Мышцы расслабились, в голове вновь вступил в права этот странный, лишающий рассудка туман. — Просто снотворное, — голос звучал так далеко, что Вэй Ин почти его не слышал. — Знаю, что не нужно, но ты должен спать, чтобы не сойти с ума. Эти первые дни и правда будут адом. Но ты не останешься один. Я буду рядом. Пока разум Вэй Ина отключался, его лицо, расслабляясь, становилось нежнее, хотя эта была очень болезненная, изможденная нежность. Его брови приподнялись, искусанные губы распахнулись, тело выгнулось в пояснице. Странно, но почему-то его член одолела легкая эрекция, и что наиболее важно, это случилось в тот момент, когда он услышал слова «буду рядом», словно не снотворное ему вкололи, а что-то более характерное. Когда он окончательно успокоился и затих, Лань Ванцзи сел на кровать рядом с ним и долго-долго смотрел на его лицо, обтекая его взглядом так, как карандаш рисует линии тела. А потом, взяв из подоконника запакованный катетер, спустил с Вэй Усяня штаны и слегка замешкался, когда увидел реакцию его тела. Это было странно, ведь Вэй Ин был так слаб. Но Лань Ванцзи читал, что в критических ситуациях у мужчин часто такое бывает против их воли. Что еще страннее, под пристальным взглядом Лань Ванцзи член Вэй Усяня слегка дернулся, словно среагировав на что-то. Лань Ванцзи моргнул, и, склонившись, вытянул вперед руку, накрыв ладонью неспешно затвердевающий орган…

***

Счастливы те, на чью долю не выпадает подобных страданий, когда в жизнь их самых близких людей вмешивается столь страшная чума для человеческого разума. Крики и вой стояли просто невозможные. Тело, которое так резко сдернули с иглы, уже не принадлежало своему хозяину, но печальный факт — все его мучения именно хозяин и чувствовал. Судорога, которая сводила каждую мышцу в теле, постоянное давление в голове, боль в груди и костях, зуд, сильный озноб, не сходящие с кожи пупырышки, что в медицине носят название пилоэрекции, ужасная потливость и жар, который смешиваясь с ознобом давал такой коктейль реакций, что казалось, будто тебя разрывает надвое разносторонними течениями, каждое из которых хочет урвать от тебя кусок побольше. Истерика у наркоманов протекает очень сильно. Когда они одни и точно это знают, то в одиночестве они чаще всего неподвижны, не так сильно кричат, хотя и впадают в состояние буйства. Но самое худшее, если они точно знают, что рядом кто-то есть. Мозг наркомана работает под страшным давлением, и чаще всего человек даже не помнит, что говорил, а зачастую говорил он такие слова, которые не заставили бы сомневаться в том насколько ему плохо. Они будут говорить всё что угодно, взывать то лаской, то грубостью, но при одном взгляде на них, на их влажное от пота лицо, блестящие широкие зрачки и судороги, из-за которых трясутся не только конечности, но и громко стучат зубы дадут понять, насколько они одержимы. И притом человек никогда не понимает, как он при этом выглядит, однако всецело убежден, что жертва — именно он. — Вызови мне врача! — кричал Вэй Усянь. Лань Ванцзи не было в комнате, поэтому Вэй Усянь звенел цепями и надрывался что есть сил: — Ты убийца, ты убиваешь меня! Мое тело разрывает на части от этих уколов, дай мне врача! Лань Ванцзи приходил каждый час. Из-за того, что Вэй Усянь даже связанным сильно бодался, приходилось привязывать его ремнями так, чтобы он вообще не мог шевелиться, и это было хуже всего. Для тела наркомана, соскакивающего из иглы, худшее из всевозможных мучений — это обездвиженность. Его тело испытывает очень сильную пытку, человек просто не может усидеть на месте. Каждый мускул в его теле сводит и скручивает, внутренние органы непроизвольно сжимаются, а постоянный озноб, переплетающийся с жаром, вынуждает его беспрестанно трястись, и он не может это остановить. Глаза тоже слезились бесконтрольно, порой сильно сжимало горло. Вэй Усянь хотел двигаться, хотел чуть ли не бежать, чтобы убиться головой об стену, но он лежал на спине, его руки и ноги были связаны, он даже сам себе не мог причинить боль. Когда Лань Ванцзи приходил, он делал всё молча, и невзирая ни на какие слова ни разу не ударил Вэй Усяня, ни разу не ответил ему грубо. Он вообще, по мнению Вэй Ина, отвечал как заезженная пластинка, четко и взвешенно, но совершенно без эмоций. — Дай мне хоть что-то! — умолял Вэй Усянь, когда Лань Ванцзи менял ему медицинский мешок, в который набиралась моча. — Ну хоть что-то, что угодно! Анальгин, обезболивающее, спирт! — Подожди вечера, когда я вколю тебе сибазон. — Он не помогает! — взревел Вэй Ин. — Я отключаюсь, но боль преследует даже во сне. — Жди вечера. — Лань Ванцзи! — натянув цепи, что отходили от его наручников, сильно вытянул его имя Вэй Усянь. — Умоляю, пожалуйста! — Жди вечера. Зубы Вэй Усяня застучали еще сильнее, и он так задрожал, что по его лбу, словно в сильный ливень, начали стекать капли пота. — Сдохни, сдохни, сдохни! — дергая головой, кричал он. — Больной урод, ты будешь гореть в аду! — А ты? — Я уже в аду! — Значит и я там же. Его чистые, лишенные агрессии и эмоций ответы, спокойный твердый голос и хладнокровное спокойствие были словно ушат ледяной воды для раскаленного, а оттого и сошедшего с ума Вэй Усяня, что не мог пробить эту ледяную стену, чувствуя, как этот холод все сильнее отрезвляет его, но отрезвление это плохо сочеталось с тем, как его тело, по ощущениям, скрутили как мокрую тряпку, чтобы выжать из неё всю влагу. Влагой этой, само собой, были наркотики, что въелись ему в кровь. Вэй Усянь был прав, и сибазон, что колол ему Лань Ванцзи, очень быстро выветривался из его крови, если можно так выразиться, а потому ночью Вэй Усянь просыпался, но теперь уже не с криками дать ему дозу. Он звал Лань Ванцзи, кричал, что умирает, клял его на чем свет стоит. Но Лань Ванцзи приходил в четко распределенные часы. Днем — час через час, ночью — в три или пять утра, а ложился он в девять, и тогда же, соответственно, «ложился» Вэй Усянь. Сибазон не был столь сильным препаратом, особенно если колоть его в правильном количестве. Целая ампула отключала ослабленного и перенапряженного Вэй Ина часов на пять-шесть, половина ампулы — на два-три часа. Вэй Усянь не знал, но Лань Ванцзи колол ему это не только для сна. Когда Вэй Ин засыпал, Лань Ванцзи отвязывал его от кровати и нес в ту самую комнату без двери. Это оказалась ванная с туалетом. Лань Ванцзи мыл его, менял ему одежду, видя насколько Вэй Ин худой, что было последствием его печальной жизни и того, что происходило сейчас. Скользя намыленной тряпицей по его бледной, словно сваренной из-за постоянного пота и жара коже, Лань Ванцзи стирал грязь, обливал его тело теплой водой, мыл волосы, слегка массировал затекшие мышцы. Если бы Вэй Ин так не бодался, можно было обойтись и без ремней, потому что изворачиваясь он спокойно мог скрутить себе мышцы и нанести сильный вред. А Вэй Ин и не спрашивал себя откуда на нем чистая одежда, так как попросту не замечал этого. В его воображении его заставили пресмыкаться в моче и дерьме, и несуществующая вонь от всего этого травила ему разум. Он изводил всё своё наркотическое зло на Лань Ванцзи, грубо и истерично крича ему, что с ним сделает, как только выберется из этого адового места. — Вот что ты для меня хорошего сделал? — пребывая в сильном ознобе Вэй Ин трясся, словно его положили на вибрирующую поверхность, и время от времени сильно дергаясь, непроизвольно правда, потому что его буквально замыкало. — Ты убийца, преступник! Вызови мне врача, пока ты не убил меня! Неужели ты не видишь, в каком я состоянии, а ты меня всё равно держишь связанным! — Что я сделал? — спокойно переспросил Лань Ванцзи, словно получил вопрос на лекции. — Существуют три основных принципа, которые всегда соблюдаются при адекватно проведённой дезинтоксикации. Первый — уменьшение адсорбции. Заключается в прекращении всасывания вещества, а так как я нашел тебя с белым ртом, то, само собой, первым, что сделал, это промыл тебе желудок. Второе — ускорение выведения препарата. Осуществляется с помощью введения жидкостей и солевых растворов через рот или парентерально, также назначаются мочегонные препараты и слабительные средства, производится наполнение кишечника сорбентами для предотвращения обратного всасывания токсинов. Третье — антидотная терапия. Проводится внутривенное введение блокаторов опиоидных рецепторов. В настоящее время единственным патогенетически обоснованным мероприятием при отравлении героином является введение налоксона. Он нейтрализует действие героина, блокируя опиоидные рецепторы. Из-за спазмов Вэй Ин тяжело и хрипло дышал, а потому пока Лань Ванцзи «нудил» ему свои речи, Вэй Усяню казалось, что время течет так медленно, что хоть вешайся. — Слушай ты, Человек дождя, — рявкнул он. — Закрой рот. — Ты спросил меня, что я сделал, — спокойно сказал Лань Ванцзи. — Я тебе ответил. Есть что-то еще, что ты хочешь узнать? — Да. Но не узнать, а сделать. — Что именно? — Освободиться и скрутить тебе шею, вероломный ублюдок! — прохрипел Вэй Усянь и вдруг замер. Его все еще бил озноб, из-за чего глаз постоянно дергался и даже кончик рта как-то резко свело, когда он попытался улыбнуться. — Ха-ха-ха, я понял, я все понял! — Что ты понял? — смотря на него, спокойно спросил Лань Ванцзи. — Да ты же чертов маньяк! — смеясь, воскликнул Вэй Усянь. — Похитил беззащитного парня, припер к себе домой, привязал к этой чёртовой кровати. Ты секса хочешь, да? Боже, нет ничего проще. Трахни меня от души, если настолько хочешь поебаться. — Что? — Куда хочешь еби, — продолжал улыбаться Вэй Усянь. Он не знал, как криво и жутко смотрится этот его оскал, что в своей голове он видел завлекающей улыбкой, потому что по лицу Лань Ванцзи невозможно было понять, отвращается тот или же заводится. Только то, что реакции никакой нет. — В рот, в жопу, можешь даже в щелку мне что-то засунуть. Я знаю, тебе это нравится, не зря мне туда катетеры пихаешь. Но можно и что-то другое. Спицу там, или металлическую палочку для еды, стержень от карандаша или ручки. А достанешь мне до простаты, так я тебе только спасибо скажу. Ну что, по рукам? Лань Ванцзи смотрел на него, но ничего не отвечал. Вэй Ин тоже смотрел и молчал, однако эта тишина начала его напрягать. Вдруг часы на руке Лань Ванцзи издали тихий звук, и он, посмотрев на циферблат, нажал что-то и звук исчез. — Я приду к тебе через час, — вставая, сказал он. — Отдыхай. — Не уходи! — тут же слезно взмолился Вэй Усянь. — Ну если ты не такой, то давай я тебя поимею. Сил, правда, у меня нет, так что тебе придется сесть на меня, но я клянусь, у меня встанет! Лань Ванцзи, умоляю, не бросай меня. — Как тебя зовут? — остановившись у двери, вдруг спросил Лань Ванцзи. Вэй Ин сперва хотел немедленно ответить, но притормозил. — Скорость мне обеспечь, — криво улыбнулся Вэй Усянь, — и я тебе хоть идентификационный номер скажу, Ванцзи. Это «Ванцзи» прозвучало довольно мягко, насколько ему смог позволить хрипловатый из-за криков голос. Лань Ванцзи слегка склонил голову. — «Скорость» — это синтетический препарат, известный всему миру как амфетамин. Сегодня под «скоростью» иногда понимают разновидность кокаина (крэк) или смесь героина с кокаином, но чаще всего это именно амфетамин. Ты это имел в виду? Улыбка Вэй Ина погасла. — Да, мать твою, — выплюнул он, — чтобы трахнуть тебя, мне нужны энергия, сила и скорость, а амфетамин же как лекарство бодрящего типа, еще и с такой старой историей. Им же лечат, Лань Ванцзи. Ну полечи меня им, это же лекарство. — Это очень сильный психостимулятор, и эффект от употребления может длиться часами, — снова затараторил Лань Ванцзи. — Самое страшное последствие «скорости» — это то, что вещество сильно влияет на психику, вызывая амфетаминовый психоз. Симптомы этого нарушения сильно напоминают обычную шизофрению и чаще всего развиваются после долгого применения. Но иногда психоз может появиться и после одной-двух доз скорости. Если я дам тебе такое «лекарство», то сделанная тебе дезинтоксикация организма пропадет впустую и мне снова нужно будет тебя чистить. — Чисть, — вдруг сказал Вэй Усянь. — Только вколи хоть немного. — Вколоть? — Да-да, вколоть, — теперь уже более возбуждённо сказал он, — лучше всего вколоть. Смешай его с моей капельницей, миленький, ну пожалуйста, — Вэй Усянь посмотрел на него своим влажным воспаленным взглядом и жалостливо протянул: — Я тебе отсосу за это. Хочешь? Ну, хочешь? Ты же такой красивенький, я бы и просто так тебе это сделал, но не я тебя связал и запер в этом чертовом… в доме в общем. — Я приду через час, — только и сказал Лань Ванцзи, а перед тем, как захлопнуть дверь, добавил: — Вверх только не смотри. Тебе станет плохо. И закрыл дверь. — Лживая свинья! — тут же бросился в ругательства Вэй Усянь. — Обманщик, динамщик! Ты… То ли из-за того, что Лань Ванцзи сказал, то ли Вэй Усянь впервые за последнее время настолько прозрел, что наконец-то это заметил, однако, когда он поднял глаза то замер, словно громом пораженный, и, не мигая, уставился в потолок. Там, закрепленное на нем, висело прямоугольное зеркало длиной метра два и отражало в себе что-то настолько страшное, что Вэй Ин даже и не сразу понял, что же это он видит. На него смотрел какой-то до одури страшный человек с хоть и белым, но усеянным какими-то воспаленными процессами лицом, тонкими бледными губами, широко распахнутыми глазами и вспухшими веками. Нос вообще был какой-то сероватый, а брови тусклые и негустые. Худые запястья, ключицы торчат как две палки, и даже под тканью были видны натянувшие кожу ребра. Лицо тоже было худое, очень четко просматривались скулы. Вэй Ин нахмурился и вздрогнул, когда отражение сделало то же самое. А потом понял — это он. Этот страшный, худой, источающий лишь отвращение человек… и есть он. — Не может быть… — тускло пробормотал он и вжался головой в подушку. — Это просто сон… Сон длиной в три года, после которого он начал просыпаться только сейчас. А то, что увидел, заставило его возжелать снова провалиться в забвение, лишь бы не понимать, не осознавать эту действительность. Вэй Ин уже и не помнил, когда последний раз смотрелся в зеркало. Вроде же… он не должен таким быть. Его брови были чернее, кожа не так облегала кости. И разве же на его лице бывали такие покраснения? Почему его цвет колеблется от бледного к серому? Без криков и болезненных стонов в комнате стало необычайно тихо. Лань Ванцзи стоял за дверью и слышал эту тишину. Он повернулся и пошел на кухню, сварить немного сладкой каши. Вэй Ин же, что впервые перестал дрожать, просто замер на своей кровати и не шевелился. По его бледному лицу медленно стекали соленые дорожки, впервые самостоятельно, а не потому что его воспаленные глаза горели огнем…

***

Спустя час Лань Ванцзи открыл дверь и вошел в комнату Вэй Усяня. Слишком большой простор этой комнаты не был создан лишь для одного человека. Так предполагалось. Но вынужденно он стал этим простором для одного конкретного человека, что потерянным вошел в этот широкий простор и еще больше потерялся в нем, когда тот сомкнул на нем свои стены, словно в большую коробку его заточил. Коробку, где каждая стена имела свою зеркальную грань, что даже в темноте отражала боль и отчаяние того, кто там оказался. Вэй Усянь был непривычно тих. Он, несмотря на все еще терзавшую его дрожь и озноб, лежал неподвижно, с закрытыми глазами. Ремни на его теле нисколько не расслабились от его неподвижности, тогда как раньше, когда он вырывался и дергался, они, несмотря на хорошее крепление, все равно немножко слабели. Лань Ванцзи бросил лишь один взгляд на эти ремни, затем обошел кровать и подошел к лежащему на ней человеку. — Ты уже не так сильно потеешь, пот остыл, — положив руку на его лоб, Лань Ванцзи достал из кармана измеритель температуры и приставил его кончик к уху мужчины. — Уже немного ниже. Хорошо. Вэй Усянь не отвечал. Лань Ванцзи прекрасно знал, что весь последний час в комнате было очень тихо, а сейчас, смотря на это неподвижное, с медленно вздымающейся грудной клеткой тело понимал, что что-то произошло. — Что с тобой? — тихо спросил он, сев на край кровати. Окна в комнате были зашторены, но днем всегда присутствовал мягкий электрический свет. Веки Вэй Усяня поднялись. — Ты зачем зеркало повесил? — почти одними губами спросил он, и тон его голоса приобрел ту же текучесть, что и у воды, что пробивается сквозь небольшие трещины в камнях. Вода сильная, ей хочется большей свободы, большей скорости, большего простора. Но она, зажатая тяжелыми камнями, едва ли пробивает себе путь через них, стекая на сухую землю, что тут же жадно её и проглатывает. Она не может вновь набраться в озеро и, получается, бессмысленно иссыхает, а до этого еще и страдает, прорывая себе путь через камни. — Зачем?.. Голос его надломился и стал очень тонким. Мгновенно с уголков век стекли тонкие соленые дорожки. Лань Ванцзи посмотрел на них и понял, что воде вновь удалось пробиться сквозь эти неподвижные камни, но увы, наполнить им нечего. Стекают, впитываясь в подушку вместе с потом. А лицо лишь обжигает от их солености, и ею не утолить жажду. — Я не знаю, — честно признался Лань Ванцзи. — Однажды зашел в магазин, где продавали янтарные картины, очень красивые. Там потолки были зеркальными, но зеркала были вырезаны квадратом. Мне только эти линии и не понравились, и я подумал, как красиво бы было, если бы весь потолок покрывало одно сплошное зеркало. — До чего же страшно я уродлив, — перебив его и подняв глаза к зеркалу, Вэй Усянь почувствовал, как нижняя губа задрожала сильнее. — Какое невыносимое зрелище. Оно стоит лишь того, чтобы в него плеваться с отвращением, но даже этого не могу. Не доплюну. — Это не так, — спокойно сказал Лань Ванцзи. — Ты красив. Вэй Усянь повернул на него глаза. Не голову — только глаза, в которых отражалась боль того, насколько сильно его душили рыдания. Вэй Ин стал дышать чаще. — Красив? — болезненно зажмурившись он сглотнул и тут же его лицо скривилось от боли. Очевидно, горло сжало так, что даже сглотнуть причиняло дискомфорт. — Ты зачем его сюда повесил, Лань Ванцзи? Чтобы удвоить мои страдания? — Нет, — тихо ответил тот, — оно появилось здесь еще до тебя. Я лежал на полу и смотрел на себя в зеркало. Тогда в этой комнате помимо шкафов больше ничего не было. Видишь, какого цвета стены? Я хотел воссоздать ту прекрасную комнату из янтарного магазина. Мне нравятся оттенки янтаря. Они очень теплые, ненавязчивые. — Лань Ванцзи, — Вэй Усянь смотрел на свое бледное лицо, по которому скатывались слезы, и тело его постепенно начал бить крупный озноб. — Лань Ванцзи… — Что? Вэй Усянь сжал зубы. — Прекрати мои страдания. Лань Ванцзи слегка склонил голову. Такой тихий неподвижный Вэй Усянь был похож на сломанную куклу, бледную и кем-то изувеченную. Его худое лицо местами было красное из-за реакции на лекарства, местами его покрывала сыпь из-за постоянного потоотделения. Он не был настолько уродлив, каким себя видел, но зрелище поистине было жалким. Жалким, если сравнивать с тем, что было раньше. Вэй Усянь смотрел на себя и хотя не узнавал себя такого, но и вспомнить, а что же было раньше, не мог. Он преисполнялся безумной ненависти и гнева, что не может сорвать эту уродливую маску, чтобы доказать себе, что кто-то просто поиздевался над ним, тихо надев её, пока он спал. Но вот он проснулся, проснулся от слишком долгого сна, который и создал ему эту… облегающую, словно вторая кожа, маску, или, быть может, саму кожу, его новую кожу, что сильнее всего отражала те разрушения, которые он себе нанес. Он уничтожил себя, в процессе нисколько не видя последствия того, что делает. И он этого даже не понял, пока не увидел себя именно в этом зеркале, в этой комнате, где все его прежние пытки над собой набросились на него с возмездием. — Я это делаю, — не поняв подлинного смысла его слов, ответил Лань Ванцзи. — Но вот скорость не от меня зависит. Я даю тебе ровно столько, сколько тебе нужно. Если ты начнешь давать себе столько же, всё займет времени меньше, чем… Вэй Усянь снова посмотрел на него. Взгляд его немножко прищурился. — Гэгэ, — вдруг улыбнулся он. — Гэгэ… Лань Ванцзи очень не понравилась эта улыбка. В прошлый раз, когда Вэй Ин безумно смеялся, издеваясь над ним своими словами, или когда предлагал себя, его улыбка не вызывала такой… тяжести на сердце Лань Ванцзи. Это… встревожило его, и он даже сам подивился тому, как вдруг потяжелело его собственное сердце. — Гэгэ… — Вэй Усянь действительно попытался улыбнуться так, как улыбался в своей прошлой жизни, то есть так, чтобы развеять печаль другого человека, которую никогда не любил наблюдать. В уголке век начала набираться крупная слеза. — Убей меня. Лань Ванцзи почему-то резко сжало горло. Он сам никогда не плакал, просто не знал, как это делается, потому что не понимал сам механизм слёз. А сейчас он вдруг ощутил, как в его тело вливается какой-то странный поток с совершенно чужими эмоциями, и эти же не принадлежащие ему эмоции он бесконтрольно и неосознанно пропускает через свое сердце. То мгновенно засопротивлялось столь чужеродной боли, но она была такова, что не ранила намеренно. Она, как воплощение подлинного страдания, случайно попала в этот поток, что шел через сердце Лань Ванцзи. И, скорбно прижавшись к этому сердцу, старалась плакать тише, дабы не печалить так сильно это прежде мирное биение. — Убить? — переспросил Лань Ванцзи. — Я не убийца. — А кто ты? — спросил Вэй Усянь. Он летал где-то в своих мыслях и совсем не обратил внимание на то, что глаза Лань Ванцзи стали будто немного прозрачней и заблестели, словно в них капнули масла. — Я… не знаю, — поразмыслив, ответил он. С одной стороны, вопрос легкий, а с другой — масштабный. — Но я точно могу сказать кем я не являюсь. И прежде всего убийцей. — А еще ты не насильник и не наркоман, — бесцветно произнес Вэй Усянь. — Не проповедник и не страж закона. Ты ничего для меня не делал, кроме того, что… Делал всё. Эта мысль настолько неожиданно и ярко вспыхнула в его голове, причем Вэй Усянь мог поклясться, что совершенно её не планировал. Эта мысль сама закончила его предложение и вырвалась она из непонятно откуда, но это «непонятно откуда» было в пределах души Вэй Усяня. Что бы ни закончило эту мысль, оно обладало не столько разумом, сколько… чувствами. Словно пока раб белого демона метался по кровати и кричал, что-то другое, что понемногу возвращалось, видело всё то, что Лань Ванцзи делал, а делал он всё. И речь не только о физическом проявлении, но и о моральном. Он ни разу не повысил тон, разговаривал с Вэй Усянем как с человеком, отвечал на его вопросы, какими бы бесстыдными или грубыми они ни были. И ни разу, ни разу не посмотрел ни с отвращением, ни с жалостью. Просто смотрел, обтекая взглядом, но что было в этом взгляде сказать было сложно. Проще было сказать, чего не было. А не было ни жестокости, ни презрения, ни отвращения. — Зачем ты это делаешь? — желудок и кишки Вэй Усяня резко скрутило в узел, и он сдавленно выдохнул, погибая от этой боли. Заметавшись на постели, он, дыхание которого сбилось, явно начал впадать в новый приступ истерики. — Ну зачем, зачем ты всё это делаешь?! Почему ты не дал мне умереть в том парке, почему ты не даешь умереть мне здесь? Разве ты не видишь, что всё, что я делаю, это лишь страдаю, я уже никогда не смогу стать прежним! Посмотри, как уродлив я стал! Я никому из прошлого не смогу предстать вот таким, у меня ничего нет! Даже себя я потерял, даже лицо свое прежнее уже и не вспомню! Лань Ванцзи… пока я в здравом уме, прояви ко мне милосердие. Возьми эту подушку и положи мне её на лицо, затем прижми руками. Я обещаю, я буду неподвижен, я буду молчать. Только прошу… не убирай свои руки, не убирай. Вэй Усянь не знал, что просит об этом Лань Ванцзи не впервые. Тогда в парке, когда он почувствовал тепло его тела, он тоже просил не убирать руки, потому что хотел жить, хоть и не помнит этого. А сейчас он просит о том же, вот только жаждет другого… Хрипло и быстро задышав он начал дергаться, новая агония накрыла его тело. Ему действительно было больно, и он не мог это контролировать. Тело, утратившее способность к самостоятельной воле, подчинялось зову того, что его поработило, и, разумеется, чтобы начать с этим бороться, нужно было пресечь прежнюю зависимость на корню. Употреблять наркотики — все равно что подсадить в свое тело симбиота, и когда ты начинаешь убивать этого симбиота, что является синоним к «соскочить с иглы», то чувствуешь не его смерть, а свою собственную. Потому что он так въелся в твои кости, что, пытаясь выжить, убеждает тебя, что пытаясь убить его, ты на самом деле убиваешь себя. И первые дни, а порой даже недели этих мучений самые невыносимые. Когда Вэй Усянь вновь задрожал в бесконтрольных рыданиях, Лань Ванцзи подсел к нему ближе и к большой неожиданности мужчины положил свои теплые ладони на его впалые щеки. Вэй Усянь замер, словно бабочка, пойманная в сачок, и глаза его широко распахнулись. — Не плачь, — смотря ему в глаза, тихо сказал Лань Ванцзи. Вэй Усянь только сейчас сумел различить, что за окном, похоже, идет дождь, и тихий звук ударящихся о стекло капель наполняет тихое пространство этой комнаты. — Не плачь. Из-за этого касания, из-за этих сказанных без каких-либо эмоций, лишь твердым уверенным тоном слов, Вэй Усянь зарыдал еще сильнее. Ему вдруг почудилось, словно весь его стыд, всё его отвращение к себе и страх происходящего так и накинулись на него, потроша ему всё изнутри, а затем, поднимаясь по нервным окончаниям, словно переполненный стакан с водой выливались через края. Вэй Усянь, не мигая, смотрел на спокойное и чистое лицо Лань Ванцзи и не мог перестать плакать. Ему казалось, что во всём мире у него остались только эти глаза, что возникли из ниоткуда, чтобы смотреть на него и о чем-то ему говорить. И он чувствовал, что понимает, что хотят сказать ему эти глаза. В слова не мог перевести, просто чувствовал. И эти чувства стали вливаться в него безостановочно и переполнять, а переполняя выливались через край, вместе с собой утаскивая и ту белую чуму, что поработила его жизнь. Чумы становилось меньше, а вот чувств, как ни странно, лишь больше. Они вновь и вновь крупными волнами накатывали на этот изъеденный заразой прежде благородный и чистый мрамор, омывая его, смывая весь этот налет. Снова и снова, как волны бесконечного океана, что омывают грязный песчаный берег, забирая в себя всё то, что не давало песку быть таким, каким он и должен быть где-то в самом сердце архипелага, где этот песчаный берег скрыт от глаз мира, ублажая своим дивным чарующим видом небесно-голубой океан. Больно это было, больно. Где-то в самой душе болело, перекидываясь на сердце и легкие. Продолжая держать свои ладони на его щеках, Лань Ванцзи почувствовал, как Вэй Усянь начал медленно о них тереться. А после попросил обнять себя. Это был первый раз, когда попросил действительно он, а не зависимость в его теле. Вэй Усянь был связан по рукам и ногам, еще и наручниками скован, поэтому Лань Ванцзи не оставалось ничего другого, кроме как прилечь ему на грудь половиной своего лица, слыша, как часто внутри неё бьется сердце. И урчит желудок. Тихо так урчит, почти жалостливо, но очень активно. — Если больше не будешь плеваться, — вдруг сказал Лань Ванцзи, — я могу принести тебе кашу. Отчего-то желудок Вэй Усяня заурчал сильнее, но сам он продолжал молчать, содрогаясь в тихих рыданиях. — Он болит, потому что пустой, — продолжал Лань Ванцзи. — И потому что ему стало лучше от капельниц и уколов. Думаю, у тебя будут порывы к рвоте и диарее, но даже одну ложечку проглотить, чтобы она всосалась телом, уже будет хорошо. Он перестанет болеть, и ты больше не будешь плакать. Так мне принести? Внутренности Вэй Усяня болели, а его плоский впалый живот, можно сказать, почти обтягивал ему эти самые кишки. Какие, к черту, порывы, когда они так пусты? Но он уже не принадлежит себе, это тело наркомана, и ведет оно себя ровно так, чтобы хозяин быстрее побежал за новой дозой. — Что… что за каша? — тихо спросил Вэй Усянь. Он вдруг вспомнил, что, кажется, когда-то очень любил одну острую лапшичку из недорогого домашнего ресторанчика, и к языку тут же подкатили неожиданные для него слюни. — Манка. Впервые за долгое время на лице Вэй Усяня появилось что-то близкое к унылому разочарованию. Просто унылому, как и когда-то в детстве, когда он сломал ногу и только обрадовался, что не пойдет в школу, как ему сказали, что он спокойно может допрыгать туда на костылях, а из всех предметов разрешили не посещать только его любимую физкультуру. На остальных, видите ли, можно и посидеть, что его сломанной ноге не повредит вот ни на грамульку, в отличии от гордости и нервов Вэй Усяня, которым этой новостью был нанесен серьезный урон.

***

Несмотря на масштабность такой большой проблемы, как наркозависимость, требуется всего два шага, всего два, но они вытащат тебя из этой глубокой пропасти. Всего два шага, но каждый из них представляет собой то же, что добровольно прижать обнаженное мясо и нервы к раскаленным углям, потому что лечатся не симптомы, а сама болезнь. И лечится она огнем страданий, воскрешением воли и… кругами ада, личного ада наркомана, который ждет всех, кто попал в эту западню. Первый шаг — это добровольное прозрение и признание того, кем и чем ты стал под действием наркотиков. Второй шаг — все свои мысли и силы направить на то, чтобы если и не вернуть утерянного себя, то хотя бы вытравить то, что сделало тебя таким. Но признать проблему еще не решить её. Но это первый шаг, и именно он открывает путь к тому, чтобы это сделать. То, что по субъективным причинам Вэй Усянь мало того, что признал очевидное, но еще и в конечном итоге отказался от мысли о смерти не означало, что мучения его закончены, нет. Просто теперь они стали еще осознанней, ведь мыслями он признал, но тело всё еще оставалось в плену. Теперь он страдал под еще большим давлением, поскольку прикладывал все силы на то, чтобы сдержать в себе свою ломку, свою боль и пытки собственного тела. Теперь если он и кричал, то только от боли, и лишь изредка в его словах проскальзывали какие-то проклятия или шепотом он мог умолять дать ему что-то. Он тихо умолял, но затем еще громче противоречил себе, а когда боль скручивала внутренние органы и билась в висках, вновь впадал в агонию. Но длилась она гораздо меньше, чем это бывало раньше. — Вэй Ин. Если раньше Лань Ванцзи, приходя, просто делал то, что должен был, и говорил лишь тогда, когда Вэй Усянь пытался его спровоцировать, то теперь помимо того, что он делал и прежде, он стал садиться рядом со стенающим Вэй Усянем и касаться его. Он клал ему ладонь на лоб или щеки, а если Вэй Ин мучительно начинал крутить головой, то и поглаживал его. Вэй Усянь позволял себя касаться и больше Лань Ванцзи не клял. Не то чтобы его касание уменьшало боль, но Вэй Ин чувствовал в тепле его кожи какую-то опору, словно страдая он всё время лавирует над пропастью, а эта рука крепко держит его. Она покоилась на его лице почти призрачным касанием, но тем не менее вливала столь драгоценное человеческое тепло. Особенно человека, который не проявлял ни капли отвращения. Лань Ванцзи перестал связывать его ремнями, но цепи не ослаблял. Вэй Ин так и не мог хоть как-либо прикоснуться к себе, но теперь мог хотя бы шевелить туловищем. С его кожи не сошла пилоэрекция, тело по-прежнему бил озноб. Лань Ванцзи принес ему махровое одеяло из полиэстера, которое очень хорошо держало тепло, но Вэй Ин все равно трясся в ознобе. Лань Чжань принес обогреватель, но стало только хуже. Вэй Ин задыхался из-за слишком разгоряченного воздуха, ему нужно было дышать более свежим, ведь и дышать ему тоже было тяжело, а еще от теплого воздуха сильнее болела голова. Тогда Лань Ванцзи принялся умасливать ему кожу специальным согревающим маслом, но из-за того, что Вэй Ин сильно потел, масло, если можно так выразиться, смывалось с поверхности его кожи, а одежда и простыни становились лишь грязнее. — Вэй Ин. Ладонь Лань Ванцзи лежала на горячем лбу Вэй Усяня. Дрожь того слегка ослабла, и он измученно улыбнулся. — Снова по коже мурашки бегают, — глаза его слезились, дыхание было неровным. — Ненавижу это. Сильно мучает. — Мышцы, которые участвуют в появлении «гусиной кожи», стимулируют стволовые клетки кожи, тем самым ускоряя рост волос и помогая создавать волосяные фолликулы, — привычно «занудил» Лань Ванцзи, насыщая и без того разбухший разум Вэй Усяня новыми знаниями. — Это хорошо. — Для кого? Лань Ванцзи не ответил, вместо этого скользнув пальцами в волосы на голове Вэй Усяня. Тот сразу ощутил, как и без того напряженная пилоэрекция буквально стянула ему кожу, вызвав боль в корне языка, из-за чего слюны во рту стало больше. — Для тебя, — ответил Лань Ванцзи. — Для твоих волос. Они будут расти сильнее. Рефлекс, приводящий к возникновению «гусиной кожи», называется пиломоторный рефлекс. В результате стимуляции сенситивных периферических нервов, исходящих непосредственно из спинного мозга, происходит возбуждение вегетативных периферических нервных окончаний, которые отвечают за сокращение гладкой мускулатуры волосяных фолликулов. Сокращаясь, мышцы фолликулов поднимают волоски на теле организма — наблюдается эффект пилоэрекции. Иногда такое происходит и от очень сильных эмоций, страха или под сильным сексуальным возбуждением. — А зачем это нужно? — Пилоэрекция у людей является рудиментарным рефлексом, — быстро сказал Лань Ванцзи. — Ввиду ограниченности волосяного покрова, он потерял для человека практический смысл. Пока он говорил, его пальцы немножко теребили волосы Вэй Усяня, и даже несмотря на то, что они были влажными от пота, Вэй Усянь понимал — жесткие. Жесткие и сухие, деревянные. — Гуси, милые мои гуси, — пробормотал Вэй Усянь. — Вот бы и мне стать гусем и щипать травку возле того дома, где меня не убьют. — Обеспеченные идеальными условиями проживания они достигают возраста в 70 или даже 80 лет. — Это что-то из книги рекордов Гиннеса? — Если верить книге рекордов Гиннесса, то главным долгожителем среди гусей был гусак Джордж. На момент смерти этой особи в 1976 году его возраст составлял 49 лет и 8 месяцев, — ответил Лань Ванцзи и убрал руку, чтобы стряхнуть с неё влагу, после чего взял чистую тряпицу и стал ею протирать лицо и шею Вэй Усяня. Тот изможденно откинулся на подушки. Что ни спроси Лань Ванцзи — он всё знает. Только задай вопрос — и он четко и самое главное без запинки скажет тебе нужную информацию. Вэй Усянь опустил глаза, думая о чем-то своем, как вдруг его ногу схватила такая судорога, что он взвыл во весь голос и интуитивно выгнулся в спине. — Что такое? — Ванцзи стал осматривать его, глазами ища причину крика Вэй Усяня. А Вэй Ин даже не смог ответить, почти проглатывая язык от истязающей его боли. Лань Ванцзи усмотрел сильно трясущуюся ногу Вэй Усяня и, высоко подняв штанину, сжал пальцы на икре и… сильно укусил внутреннюю сторону бедра Вэй Усяня. Из-за столь неожиданной и очень интенсивной боли с двух сторон Вэй Ин думал, что его мозги взорвутся, однако пальцы Лань Ванцзи, сильно давя, начали массировать икру, а вот зубы он расслабил, но стал продвигаться укусами еще выше. Вэй Усянь вообще не понимал, зачем он это делает, но Лань Чжань так сильно всасывал кожу, что боль от этого отвлекала внимание Вэй Усяня от судороги в ноге, и спустя чуть меньше минуты приступ его отпустил. Лань Ванцзи почувствовал это и, разжав губы, неспешно отстранился от бедра Вэй Усяня. Слюны было много, а потому когда он распрямился, тонкие бесцветные нити потянулись вслед за ним. На повлажневшей от неё коже Вэй Усянь сразу ощутил холодок отсутствия прежде горячего рта. Лань Чжань же, распрямившись, отчего-то сидел неподвижно, взглядом смотря куда-то вперед. Губы его были красными. Знакомый звук его наручных часов развеял столь непривычную тишину в комнате. Но Лань Ванцзи не шевелился. Он сомкнул губы, и Вэй Усянь увидел их легкое, почти невидимое движение. — Я приду через час, — так и не взглянув на него, Лань Ванцзи встал и вышел из комнаты. Ошеломленный Вэй Усянь смотрел ему вслед. От шока в его голове перестала пульсировать боль, а место укуса понемногу начало наливаться синевой, и пульсация теперь ощущалась именно там. Это ощущение сильно переключало внимание на себя, и опустив взгляд на свою ногу Вэй Усянь увидел, что штанину Лань Ванцзи обратно не откатал, а потому Вэй Ин наблюдал, как его кожа в месте укуса поблёскивает от влаги. Он двинул ногой, видя, как влага переливается перламутром, и неожиданно сглотнул. Теперь он мог сглатывать без сильной боли, однако в горле всё равно стало тяжело. Укус сильно болел, но это была странная боль. От неё по нервным волокнам эта боль пустилась выше, и пупырышки гусиной кожи вздулись на пояснице и обхватили бока. Вэй Ин сжал бедра, и острая, словно выпущенная стрела волна дала ощутить себя там, где в его положении этого меньше всего ожидаешь. Место укуса пульсировало, и чем сильнее Вэй Ин сжимал бедра, тем… легче ему становилось. Боль накладывалась на удовольствие и не только присмиряла себя, но и по странному, ярко и возбуждающе давала себя ощутить. Вэй Ин уже и не помнил, когда в последний раз он столь осознанно ощущал наслаждение от чего-то, кроме наркотиков. Да он даже не помнил, когда в последний раз возбуждался не от них, и самое главное самостоятельно, от чувств, переполняющих тебя внутри и жадно стремящихся вырваться наружу. Кровь, что кипит от возбуждения, но не имея возможности затвердеть в себе самой стремится в ту часть тела, где сможет буквально вылепить эту самую твердость. — Что за напасть… — чувствуя порыв рассмеяться сквозь разбросанность и смятение чувств, Вэй Усянь и правда улыбнулся, правда это скорее была реакция на его нервозность в отношении того, что он испытывал. — Серьезно? Сейчас? Он… возбудился. Его член начал явственно твердеть, и чем сильнее он сводил ноги, чем сильнее сдавливал бедра, тем острее ощущал эти точившие его под кожей укольчики сладостной пытки. Лань Ванцзи должен был прийти через час, звать его было бессмысленно, да и… не позовет он, ни за что. Но руки-то были связаны, а кровь кипела как не в себя. На лбу Вэй Усяня выступил пот, он нахмурился, мгновенно попав в такой жестокий переплет. С одной стороны он понимал, что не должен ни такого делать, ни в принципе испытывать. От чего? Потому что его укусили? Он никогда не любил боль, да и укусили его далеко не с этой целью. Но почему тогда становится так нестерпимо, почему до этого безвольное и ослабленное тело вдруг ожило в такой… такой постыдной нужде. «Хочу кончить… — начав двигать бедрами, Вэй Усянь покраснел лицом и сжал зубами губу. — Хочу прикоснуться к себе, хочу сжать его…» О, ему так хотелось сжать ладонью свой член, толкнуться в свою влажную ладонь, потереть подушечками пальцев головку. Он просто хотел прикоснуться, хотел потрогать себя. Осознание столь внезапно накрывшего его постыдного желания и отвлекло, и смутило. Он действительно очень давно не испытывал такого рода порыва, просто не от чего было. После дозы член мог встать сам по себе, словно воодушевленный той радостью, что накрывала Вэй Усяня белой героиновой волной. Но ведь сейчас он не был счастлив, не был под кайфом. А член встал. Вэй Усянь повернул голову, смотря на ту чертову дверь, за которой скрылась причина его страданий, во всех смыслах, даже в этом, и грязно выругался. Кончить таким способом, лишь сжимая бедра, было сложно даже девушке, что уже говорить о мужчинах, которые нуждаются в более плотных ощущениях, так как вся их «чувственность» в большинстве случаев сосредоточена снаружи, а не внутри. Промучившись минут двадцать, Вэй Усянь не сдержался и снова яростно закричал. Ему было больно, напряжение в члене лишь росло, туманя разум и здравый смысл. Часто и рвано дыша, Вэй Усяню все-таки удалось собраться с силами и медленно начать успокаивать себя. Он старался не думать ни о чем пошлом, вообще ни о чем, концентрируя свое внимание только на состоянии покоя. Когда Лань Ванцзи вернулся, Вэй Усянь, изможденный своим нелегким трудом, провалился в тревожную дрему. Лань Ванцзи отметил его влажный лоб, искусанные губы, нахмуренные брови. И списал всё это на то, что, очевидно, у Вэй Усяня был очередной приступ. Так-то оно так, приступ и правда был, правда характера немного другого, да и природы тоже. Но это уже было чем-то, практически достижением, ведь наркоман, особенно наркоман со стажем, теряет возможность не то что проецировать, а даже управлять собственными чувствами, как физическими, так и эмоциональными. Его радость и возбуждение одинаково зависят от одного фактора — наркотика, в то время как обычный человек контролирует это силой воображения, свободой мысли и желаниями, которыми его обеспечивает впечатлительность. Вэй Усянь испытал столь естественную потребность естественно, а не искусственно, и испытал, потому что Лань Ванцзи столь остро и неожиданно взаимодействовал с ним. Даже не он, а тело вспомнило вкус подобных укусов, их чувственную природу, их… завуалированный смысл. Начиная от давления зубов и заканчивая теплом самой кожи, тело Вэй Усяня испытало что-то, что можно сравнить с нападением либо против воли, либо когда этого не ожидаешь. И почему-то первой реакцией на такой не щадящий доминирующий контроль стало именно возбуждение. Не злость, не отторжение, а возбуждение. Так могло получиться лишь потому, что интуитивно разум Вэй Усяня воспринял это как сигнал, природа которого ясно явила себя в его неожиданной эрекции. Это вовсе не значило, что еще до наркотиков Вэй Усянь занимался сексом или возбуждался именно под таким предлогом, что его тело запомнило свои реакции на подобные повороты. Среагировал именно разум Вэй Усяня, подав нужные, но неожиданные сигналы туда, куда «не следовало», что уже в свою очередь могло значить только одно. Так же интуитивно, глухо для своего сознания, Вэй Усянь бессознательно воспринимал Лань Ванцзи как нечто очень… близкое. Он… доверял ему, надеялся на него, привык к его близости. И ответить этой близости такой реакцией лишь подтверждало то, что глубоко внутри Вэй Усянь смотрит на Лань Ванцзи с теми же чувствами, с которыми смотрят на ночное небо, восхищаясь его загадочностью, непостижимостью, его холодом и красотой. Смотрящий еще не понимает, что значит для него это небо, но продолжает смотреть. Он не осознает свои чувства, но все равно смотрит. И небо тоже не поймет, что чувствует смотрящий. Не поймет, пока не обнаружит что-то, что заставит его иначе думать об этой маленькой, не сводящей с него взгляда песчинке…

***

Лань Ванцзи был мужчиной. Да, неожиданное наблюдение, но почему-то первым, что полезло в голову, было именно это, а почему? Потому что после этой мысли, штабелем из опрокинутых солдатиков в белом выстраивались другие, например, что он был очень красивым мужчиной, хорошо пахнущим мужчиной, образованным мужчиной. Мужчина… Что может быть одному мужчине ближе другого мужчины? Физически они одинаковы, что интуитивно вызывает доверие, ведь если что-то начнет тревожить в плане физиологии, мужчина прежде всего обратится к мужчине, а не к женщине. Даже если это возбуждение из-за тех же женщин. Врожденный стыд и робость не позволят женщине увидеть эту тайну, и мужчина неизбежно пойдет искать утешения своему стыду именно у другого мужчины. Он откроет ему свое тело, он раскроет свои чувства в словах, потому что точно знает, что только мужчина может понять природу как его физических, так и эмоциональных чувств. Вэй Усянь понимал, что Лань Ванцзи мужчина. Он раздевал его, обтирал, задавал вопросы. И утешал. Ну, если, конечно, долгие лекции на любую поднятую тему можно назвать утешением. Вэй Усянь слушал, понимая, что ни черта не слышит. Он просто слушал голос, а смысл слов успешно вылетал через другое ухо. Раньше он держал глаза закрытыми, часто отворачивая взгляд, но сейчас всё чаще смотрел на профиль лица, на котором изящно двигались алые губы, челюсть, опускались и поднимались веки, изредка раздувались ноздри от особо глубокого вдоха. А на выдохе звучала музыка шелка и бархата произнесенных слов, обрамленная глубинами далекого ночного неба, что искрящим шелком окутывало собой всё. В том числе и разум того, кто постепенно приходил в себя. Вэй Усянь… признался. Признался себе в том, чего боялся и что отрицал. Он нашел в себе силы принять свой позор и спустя долгие часы слез осознать не только силу своих губительных чувств, но и тех, что призывали его к спасению. А утром, когда Лань Ванцзи пришел, Вэй Усянь уже не спал. Он… ждал его и попросил есть. Но торжественность и важность момента слегка испортила дотошность и совершенная (как оценивал Вэй Ин) бестактность Лань Ванцзи, когда тот сказал, что сперва туалет, а потом всё остальное. Ну, не совсем на это рассчитывал Вэй Усянь, в глубине души полагая, что Лань Ванцзи подыграет его смелости и поступит так, как в американских фильмах, когда люди долго и глубоко задерживали друг на друге взгляд, говорили что-то сакральное и обязательно шепотом. Нет, Лань Ванцзи был далек от излишней театральности и говорил всё так, как оно есть. Понимая, что момент упущен, точнее нагло разрушен непрошибаемостью одного человека, Вэй Усянь скорчил недовольное лицо и еще более недовольно цыкнул. Он и правда хотел есть и сказал об этом, заявив, что нет еды, нет… продукта жизнедеятельности. Лань Ванцзи нашел этот аргумент вполне весомым, но все равно не сдался, заявив, что в таком случае нужно умыться и почистить зубы, хотя бы. Вэй Ин не стал возражать. Ему и самому наконец захотелось проследить языком вкус зубной пасты, потому что наркотики сильно исказили его вкусовые ощущения, настолько, что пребывая на дне, он ел даже заплесневелый лимон, не ощущая вкусом ни плесень, ни кислоту. — Да это же просто манна небесная! — воскликнул Вэй Усянь и лицо его просияло. — Никогда в жизни не ел ничего вкуснее! Это была просто манка, запаренная на молоке. Без сухофруктов, орешков, изюма, а вместо сахара там был мед, но даже так это была самая простая каша, но для Вэй Усяня, который всё больше возвращался к своей человечности, эта простая каша стала чем-то немыслимым во взрыве его вкусовых и ментальных ощущений. От чувства горячей еды, что мгновенно пустила жаркую волну по всему телу, он испытал настоящий взрыв ощущений, и повторно открыв клювик, чтобы ему положили туда еще, неожиданно наткнулся на знакомый взгляд. — Нет, да я не о том! — встрепенулся он, видя взгляд Лань Ванцзи. — Лань Чжань! А тот, едва услышав фразу «манна небесная», притормозил с кормежкой, поставил тарелку и тут же встал. Вэй Ин понял, к чему всё идет и завозмущался, но это все равно его не спасло. Когда Лань Чжань вернулся, его руки ожидаемо сжимали книжечку в черной обложке, и бессовестно раскрыв её над исходящей паром кашей, он начал не менее бессовестно читать вслух. Едва расслышав в его голосе тот самый занудный тон, Вэй Усянь изможденно откинулся на подушки, с приглушенным горловым звуком покорно принимая свою участь. Согласно Библии, которую Лань Чжань раскрыл в определенном месте сюжета, манна небесная была пищей, которой Бог кормил Моисея и его соплеменников во время 40-летних скитаний после исхода из Египта. И Лань Чжань «активировался» с этим чтением только потому, что Вэй Усяню хватило ума прийти в слишком буйную радость так, чтобы Лань Чжань подумал, что Вэй Ину нравятся библейские сюжеты, вот и решил умножить его радость таким кардинальным способом. Откуда же он мог знать, что Вэй Ин вообще не в теме, и высказал свое восхищение именно так, потому что просто искал удачные слова, что, увы, обернулись для него одним сплошным бедствием. — Значение слова можно трактовать по-разному, — бесстыдно продолжал Лань Чжань, пока рядом происходило настоящее преступление, а именно остывание исходящей паром каши. — Блага, полученные ни за что, как бы «упавшие с неба». Это выражение породило другие: «ждать как манну небесную» — ожидать нечто с нетерпением; «ждать манну небесную» — надеяться, что дело сделается само собою; «манной небесной питаться» — жить впроголодь, случайными заработками. — Слушай, святой отец, — слегка изогнув бровь, иронично заметил Вэй Усянь, — манкой-то докорми, что ли. Если мне где и грешить, то только в постели, я ведь к ней прикован. Докорми меня, премудрый старец, докорми! Лань Чжань с интересом, который угадывался лишь в блеске его глаз, но не в выражении самого лица, посмотрел на него и закрыл библию. Вэй Усянь тут же оторвался от подушки и открыл клювик навстречу приближающейся к нему ложки, полной вкусной каши. Скушав её, он довольно посмаковал её во рту, лаская языком, после чего вздохнул и снова распахнул губы. Лань Чжань с чувством теплоты на сердце смотрел с каким аппетитом ест этот парень, а когда одна тарелка закончилась, Вэй Ин неожиданно попросил добавки. — Нельзя, — сухо сказал Лань Чжань. — Через полчаса, когда каша чуть усвоится, дам тебе немного вяленых персиков. Не забывай, ты долго голодал, и желудок нужно приучать к еде постепенно. Вечером принесу тебе овощной суп. — Какая ирония, — вдруг довольно ухмыльнулся Вэй Усянь. — Овощ получит овощной суп. — Овощ? — Ну да, — слегка погремел своими путами Вэй Усянь. — Я же лежачий овощ. Скажешь нет? Лань Чжань ничего не ответил. Он находил в слегка зарумянившемся лице Вэй Усяня чуть более здоровый оттенок кожи, и что более важно, положительные эмоции. Он так привык, что это лицо зачастую было маской скорби и страдания, что сейчас, видя иные его проявления слегка терялся, не понимая, стоит ли привыкать к такому или нет. Он не отрицал, что это может быть ловушка, чтобы пустить пыль в глаза, но внутреннее чутье подсказывало, что это не так. Он вдруг заметил, что глаза Вэй Усяня стали осоловелыми, лицо расслабилось, он тихо зевнул. — Мм… — медленно моргая, пробормотал он. — Что-то так в сон вдруг потянуло. Лань Чжань, ты что, снова мне снотворное подмешал? Еще… ведь… утро… Он плавно, как тело под водой, опустился вниз, и не имея сил противостоять мягкому ложу почти мгновенно провалился в сон. Кто бы мог подумать, что его так разморит от горячей еды. Наевшись, чего с ним уже довольно давно не бывало, он отключился, пресытившись не только едой, но и чем-то еще, чем-то, что наполнило его благотворной и полезной энергией. Его тело, еще хранящее в своих глубинах белый яд губившей его отравы, постепенно налаживало прежнюю связь между собой и хозяином, и такой неожиданный сон доказывал это как ничто другое. Нервная система постепенно приходила в норму, всё больше привязываясь к естественным процессам тела, а не желанию снюхать дорожку, и отдавшись во власть сна Вэй Ин перестал ощущать не только себя, но и прежде мучившую его боль, в числе которой был и так тяжело переживаемый им озноб. Лань Чжань поставил тарелку на тумбочку и подсел ближе к Вэй Усяню. Он погладил его по лицу, ладонью оценивая температуру тела, послушал его пульс, приложив два пальца к точке на запястье. Вэй Ин спал как младенец, его лицо было совершенно спокойным. В четко прослеживаемых линиях скул Лань Ванцзи находил намек на возвращающуюся полноту щек, на которых, он еще не знал об этом, были очаровательные ямочки, когда Вэй Ин улыбался, а в бледно-розовом цвете губ усматривал уже дающие первые зачатки красного, цвет которого вновь оживит их. Эти тонкие губы на этом красиво вырезанном рте… черты лица Вэй Усяня поражали завидной красотой, и даже несмотря на то, каким он был сейчас, только один человек четко видел его совершенство. Он смотрел, и всё ему казалось, что эта маска изможденности и худобы вот-вот спадет, откроет истину и даст увидеть что-то настоящее, что-то, что воплощает в себе истинную красоту. Возможно так оно и было. В этом худом, но слабо зарумянившемся лице Лань Чжань видел не того человека, что в безысходности лежал в парке, а кого-то другого, кто с яркой улыбкой и сияющими глазами беспечно гулял под теплым летним дождем, впитывая в себя не капли влаги, а чистое, только одним им понимаемое блаженство…

***

Как спокойно и самое главное размеренно стали проходить их дни. К чести Вэй Ина стоит сказать, что аппетит у него разыгрался довольно сильный, и уже через два дня после нахваленной им каши он уже требовал мяса и острого перца, а когда получил ожидаемый отказ, так загрустил, что тем же вечером Лань Чжань принес ему тонкую отбивную, слегка посыпанную перцем. Вэй Ин набросился на мясо как сумасшедший, жадно проглатывая каждый кусок, который получал. — На самом деле я люблю острое, — говорил он, — очень. Слышал о парне, который мисками ел красный перец? Это он рядом со мной сидел, пока я варил острый суп в большом воке. — Ты на севере родился? — спросил Лань Чжань, так как знал, что любовь к острой пище обычно можно встретить там. — Нет, — спокойно протянул Вэй Усянь, открывая рот для очередной порции. — Мне не нравится холод. Я у моря родился, в одном курортном городке. Привык к солнцу и соли. Знаешь, когда приехал сюда, не ожидал, что будет так горько. — В каком смысле? — полюбопытствовал Лань Чжань. — В прямом, — улыбнулся Вэй Ин. — Уехав, я неожиданно остро ощутил горечь воздуха в больших городах. Она оседает не только на сердце, но и даже на языке. Сначала я подумал, что это из-за выбросов, но потом понял, что это яд другой природы. Здесь люди… мертвые внутри, и разлагаются. Ветер поднимает эту осевшую на их телах отраву и разносит дальше. Вот такая не позитивная цепочка… — Но почему ты так думаешь? Вэй Ин дожевал последний кусочек мяса, съел еще пару ложек картофельного пюре и запил горячим отваром из сушеных яблок. — Разве ты не нашел меня, умирающего от этого яда? — посмотрев на него, спокойно спросил он. — Сколько, по-твоему, лет я распространял эту отраву? Я приехал учиться, я столкнулся с трудностями… и в итоге тоже заразился. Видишь же, что они со мной сделали? Нет, что я сам… с собой сделал. Он несколько зло поджал губы, и словно не зная, куда деть глаза, закрыл их и нервно повалился на бок. Его цепи издали глухой звук, соприкоснувшись с резным изголовьем кровати. Лань Ванцзи, видя, что настроение Вэй Усяня ухудшилось не стал донимать его расспросами, и собрав посуду поставил её на поднос и встал. — Лань Чжань! — вдруг выпрямился Вэй Усянь. Лицо его казалось напуганным. — Куда ты идешь? Часы на руке Лань Ванцзи вдруг издали тонкое звучание. Едва услышав его, Вэй Усянь понял, к чему всё идет, и больше спрашивать не стал. Этот звук оповещал о том, что Лань Ванцзи снова уйдет к себе на целый час, и только потом вернется. Хорошо. Это очень хорошо. Он уходит, потому что блюдет свой странный ритуал. Эта мысль Вэй Усяня успокоила. Он краем глаза посмотрел на звенья своей цепи и слегка сощурил веки, словно всматривался в крохотные порезы на светлом металле… Эти цепи были его сторожевым псом, и этот же пес был его проводником. В прямом смысле. С этими цепями сейчас был связан весь распорядок дня Вэй Усяня. Лань Ванцзи не расковывал его и явно не собирался этого делать, хотя Вэй Ин больше не находил смысла просить его об этом. Когда он только оказался здесь, эти цепи удерживали его только на спине, плюс еще и ремни, от которых сейчас Лань Ванцзи отказался ввиду хорошего и спокойно поведения Вэй Усяня. Теперь же функция этих цепей слегка расширилась, что позволяло Вэй Усяню чуть свободней лежать на кровати, поворачиваться на бок и даже сидеть. Но когда он ел, руки неизбежно были над головой, но не сильно, вполне свободно сгибаясь в локтях. Да, Лань Чжань не давал ему в руки никаких предметов, сам кормил его, против чего Вэй Усянь и не возражал. Ему почему-то очень нравился такой вид кормежки, потому что Лань Чжань кормил его очень вкусно, хоть и строго блюдя диету и время принятия пищи. Допроситься у него какой-либо еды в неположенное время было не легче, чем сдвинуть древесный лист силой мысли. Но эти цепи не только приковывали его к постели. Возле кровати Вэй Усяня, удлиняясь в сторону ванной комнаты, тянулись узкие трубы, что позволило ему убедиться, что в этой квартире действительно сносились стены и менялась планировка. Трубы не были толстыми, на них прекрасно крепилось кольцо наручников. Цепь, которой был скован Вэй Усянь, была довольно хитроумной, она имела три разные крепления и столько же переходов, что позволяло спокойно удлинять её или же наоборот, стягивать потуже. Прикрепляя кольца наручников к трубе, Лань Ванцзи позволял Вэй Усяню покидать свою постель и самому пользовать ванной и туалетом, что были в одной комнате, той самой, что была рядом с ним. Каждое утро, Вэй Ин, подняв глаза к потолку ждал, пока Лань Ванцзи, не снимая с него цепей, крепил наручники к трубам, причем крепил только те, что обхватывали правую руку и лодыжку Вэй Усяня. Когда он шел, цепь была довольно короткой, что пока своим хорошим поведением он не успокоил Лань Ванцзи, то вынужден был даже сгибаться немного, так как цепь была слишком короткой для его роста. Он понимал, что Лань Чжань делает это только из опасения, что Вэй Усянь набросится на него, но тающая на мозгах Вэй Усяня героиновая пелена и так уже дала нужный просвет. Он и сам понимал, что даже сделай он что-то с этим человеком, из квартиры ему не выбраться. Стены звукоизолированы, что это за дом и на каком он этаже Вэй Ин тоже не знал. Глупо было рубить сук, на котором сидишь, пусть даже к этому суку ты и был прикован. — Лань Чжань, я всё, — около пяти минут мыля голову и двигая на ней ладонями, Вэй Ин остановился. Услышав его голос, Лань Ванцзи встал со стульчика и, взяв ковшик, начал поливать голову Вэй Усяня водой. Первое время, когда он принимал ванну, Лань Ванцзи блокировал цепь, что руки Вэй Усяня даже толком не сгибались, так что прилично он мог себя вымыть только ниже пупка. Лань Ванцзи сам мыл ему голову, брил его, чистил ему зубы, вытирал плотным махровым полотенцем. Сейчас положение цепи позволяло Вэй Усяню сохранять свободное движение рук даже стоя, но тем не менее он позвал Лань Ванцзи привычно, почему-то думая, что так тому спокойней. Он, не стесняясь, поднялся с воды, став перед Лань Чжанем обнаженным и ждал, пока тот вытрет его. Лань Чжань долго вытирал его насухо: сначала голову, что Вэй Усяню приходилось на долгие три минуты согнуться в спине и ждать, пока Лань Чжань будет уверен, что все капли впитались в ткань, а после уже другим полотенцем вытирал его тело. Переступив бортик ванны, Вэй Усянь становился ногами на мягкий ковер и садился на бортик, ожидая, пока Лань Ванцзи вытрет ему ступни третьим полотенцем. Влажные волосы Вэй Усяня обрамляли его лицо, слегка закрывая его, пока Лань Ванцзи вытирал ему ноги. Вэй Ин слегка склонял голову, смотря на Лань Ванцзи. Ему не было ни неловко, ни стыдно, дыхание его было спокойным и ровным. — Уже всё? — широко улыбаясь спросил он, когда встав Лань Ванцзи отложил полотенце, а Вэй Усянь, подняв голову, смотрел прямо на него. — Я уже достаточно сухой, чтобы надеть на меня одежду? Лань Ванцзи посмотрел на него. За время своего восстановления Вэй Усянь действительно изменился, или лучше будет сказать всё быстрее возвращался к прежнему себе. Его лицо и тело уже не были болезненно худыми, бедра стали полнее, острота покатых плеч уже не так бросалась в глаза. Грудная клетка тоже налилась, живот стал крепче, мышцы рук всё заметней выступали, когда он сжимал их. Казалось, он совсем не должен был двигаться в своей кровати, но с не натянутой цепью он мог бесноваться на ней вволю, а потому умудрялся качать пресс, делать подобие планки, тренировать ноги, а руки… руки и так были сильны, поскольку раньше он слишком долго держал их навесу, вот мышцы и проступили. — Подними руки, — спокойно сказал Лань Ванцзи, и блеск в глазах Вэй Усяня стал ярче и одновременно глубже. Он, не снимая с лица чувственную притягательную улыбку не сводил глаз с Лань Ванцзи, пока, подняв свои руки чувствовал, как на его запястьях сжимается крепкая ладонь Лань Ванцзи. От глубоко вдоха грудная клетка Вэй Усяня подалась вперед, влажные волосы коснулись лица Лань Чжаня, когда тот наклонился вперед. Послышался легкий щелк, и кольцо наручника освободило руку Вэй Усяня. Не отпуская его запястий, Лань Ванцзи другой рукой накинул на них кольцо из ткани, после чего, ловко и быстро орудуя пальцами, пропустил между прижатыми друг к другу большими пальцами Вэй Усяня вырез майки на одну руку, потом на другую. А потом Вэй Ин снова услышал знакомый щелк, после чего ткань майки скользнула по его лицу, и он мотнул головой. — Опаздываешь, — слегка сощурившись, как хитрый лис, улыбался Вэй Усянь. — Сегодня на секунду дольше. — Нижнее белье и штаны сам наденешь, — отпустив его руки, Лань Ванцзи повернулся к нему спиной. — Что-нибудь еще? — Да нет, — подтянув трусы в легком прыжке, лениво сказал Вэй Усянь. — Скоро перекус. Я пока ванну помою, а потом к кровати пойду. К слову, — Лань Чжань еще не успел выйти, как Вэй Ин его окликнул, — мне кажется, цепь стала издавать какой-то странный звук. Проверишь? Лань Ванцзи полуобернулся на него, на что Вэй Ин, присев у ванны и чистя её тряпкой, сдунул с лица прядь волос и бросил на него улыбающийся взгляд. Он подкатал свои штаны почти до колен и пока мыл ванну успел испачкать руки в пене. — Я к тому, что на мой взгляд, цепь где-то дала слабину, — сказал он, — одно из звеньев возможно расслабилось. Когда мне снятся кошмары, я сильнее дергаюсь, и мне не нравится этот звук. Он будит меня, я просыпаюсь в холодном поту. Сделай что-то с этим. Лань Ванцзи молчал, задержав на нем испытывающий взгляд. — Скорее всего заржавела, — наконец-то сказал он, — вот и скрипит. Я потом посмотрю. — Угу, — не отрываясь от своего занятия, позволяющее ему вволю использовать расслабленные после горячей воды мышцы, отозвался Вэй Усянь. — Жду с нетерпением. Ничего не сказав, Лань Ванцзи ушел. Вэй Усянь же, краем глаза проследив этот его уход и убедившись, что Ванцзи и правда ушел, тяжело сполз на пол, повиснув на бортике ванной. Он ведь… вел себя достаточно непринужденно, всё ведь было хорошо? Если бы только Лань Чжань имел больше «такта» и выходил во время ванных процедур Вэй Усяня, тому бы не пришлось так изворачиваться в своих глупостях. Тяжело вжимаясь коленями в пол, Вэй Ин опустил взгляд вниз. Лань Ванцзи никогда надолго его не оставляет, у него от силы минуты три-четыре. Вэй Ин закрыл глаза, тело его пробрала легкая судорога. Как это болезненно, не иметь возможности уединиться, так как из-за цепи эта чертова дверь, которая, как оказалась, всегда была, просто открывалась внутрь и он со стороны кровати её изначально не мог увидеть, даже толком не закрывалась. Но даже с открытой дверью, сцепив зубы или закусив нижнюю губу, он быстро и даже как-то свирепо ублажал себя, добиваясь удовольствия. Как легко было, закрыв глаза, проматывать уже произошедшее через призму собственного восприятия. Ему казалось… что вокруг них распускаются цветы. Они раскрывались, излучая свет и тепло, как его излучал Лань Ванцзи всякий раз, когда Вэй Ин задерживал на нем «такой» взгляд. Это было так волнительно, чувствовать его близость, ощущать, что этот человек живой, теплый и… красивый. Всякий раз, когда он поднимал руки над его головой, Вэй Ину приходилось прилагать усилия, чтобы не податься ему телом навстречу, не выгнуться в пояснице, сдерживать зуд между бедрами, из-за которого кровь приливала вниз. Эти практически совместные принятия ванны первое время были восприняты Вэй Ином в штыки. Он ощущал жуткую неловкость от волнения и стыда за то, что Лань Чжань, во-первых, пока не ослабил цепь сам его мыл, минуя лишь самое интимное, до которого Вэй Усянь мог сам дотянуться, а во-вторых — всегда присутствовал. Вэй Ин садился в ванну и просто сидел, он даже толком нырнуть не мог — цепь мешала — и руки поднять тоже не мог, ведь они были скованны. Он понимал, для чего Лань Чжань это делает, но одно дело кормежка и обтирания, и совсем другое такая вот щепетильная ситуация. Насколько мог Вэй Ин полоскался и просился выйти, а когда понял, что вытереться самостоятельно Лань Ванцзи ему не даст… — Ну нет! — лицо его покраснело, глаза зло сощурились. — Я наркоман, а не инвалид, и нудизмом тоже не страдаю. — В больнице за больными ухаживают в зависимости от их положения, — и глазом не моргнув, ответил Лань Ванцзи. — Твой дом не больница! — еще сильнее вскипел Вэй Ин. — А ты не сестричка в халатике, чтобы такое мне делать. — Значит, если я надену халат, ты против не будешь? — Я буду против в любом случае! — И как это отменит то, что я уже видел тебя обнаженным, а сейчас просто хочу помочь. — Ну с этим-то я справлюсь, — несколько отчаянно взвыл Вэй Ин. — Просто чуть-чуть освободи мне руки. — Нет. — Да я ничего не сделаю, клянусь, — сказал он и тут же прикусил губу. Этот его плач так сильно напомнил ему его первые дни здесь, что Вэй Усянь застыл, не имея сил произнести ни звука. Воспоминания, нахлынувшие на него снова, расшевелили больное место, и почему-то движение его мысли приняло такой оборот, что нутро Вэй Усяня сказало себе следующее: если этот человек отстранится от меня, если оставит, всё вернется на круги своя. На героиновые бесконечные круги. Лишь от одной этой мысли по телу Вэй Усяня прошлась болезненная судорога, и он, испуганный, так широко распахнул глаза, смотря куда-то вниз, что Лань Ванцзи даже подумал, что ему плохо. А Вэй Ин затрясся словно в лихорадке, ему даже стало больно. Он вспомнил, каким он был, что пока этот человек не забрал его, пока не стал держать своими руками, он, Вэй Усянь, уже своими руками довел себя до того состояния, которое граничило с полнейшим безумием. Боль сковала тело мгновенно. Он настолько сильно засопротивлялся возвращению в былое, что невольно упал в объятия Лань Ванцзи, которому пришлось их раскрыть, ведь Вэй Ин практически накинулся на него. Наручники не позволили ему разжать руки, поэтому он просто упал вперед, точно намереваясь проверить, не иллюзия ли существование этого человека и что он… вновь возьмет его. И он взял, причем взял на руки, так и держа на весу, мокрого и дрожащего, худого и беспомощного. — Лань Чжань… — сжимая пальцами его кофту, плакал Вэй Усянь. — Лань Чжань, меня снова… накрывает. Помоги мне… Но то, как он начал плакать и как дрожал, сказало Ванцзи совсем другое. Нет, это не приступ, это… душевная боль. Лань Чжань сел на коврик в ванной и просто молча держал Вэй Усяня в своих руках, ожидая, пока его слезы не иссохнут. А Вэй Ин и сам понимал, что не должен так глупо себя вести, но когда прижимаешься к теплому и живому, особенно если оно окутывает тебя трепетом своего сердцебиения и запахом, касаниями и голосом, просто невозможно… не расчувствоваться. Как и всякий страдалец, принявший на свою долю темную мучительную участь, Вэй Ин, столкнувшись с тем, кто не прошел мимо, очень сильно привязался к человеку, что пожелал его спасти. Это его… смущало, даже больше чем то, что он сейчас был обнажен, просто… вот они сейчас вдвоем, и так тихо. Никто его не бьет, он сыт, ему тепло, он даже чистый, хоть и мокрый. И рядом с ним человек, пусть о котором он ничего не знает, но не это важно, это вообще не имеет никакого значения. Рядом с ним человек, который по какой-то причине продолжает оставаться рядом — вот что самое главное, вот что самое дорогое. Все человеческие чувства в душе и разуме Вэй Усяня снова начали оживать, и он понял, что просыпается. Кошмар, длиною в несколько лет, постепенно тает, и этот человек, сердце которого бьется так тихо и мирно, встречает его, вновь вышедшего на дорогу, опасливо и робко протягивая кончики пальцев к утреннему свету… — Хах… — не выдержав напряжения, Вэй Ин невольно издал довольно глубокий, хоть и сдавленный стон, и лишь представив, как этот же самый стон мог быть пойман другими губами и возвращен ему, сорвался и кончил в ту самую тряпицу, которой мыл ванну. Собственно, это и была причина тому, почему с таким невероятным боем он вырвал право на мытье ванны после своих же банных процедур. Где мылся Лань Ванцзи он не знал, как и не знал о реальных размерах этой квартиры и количестве комнат. А тряпица не трусы, её легче и быстрее сполоснешь, чтобы смыть следы позора. Конечно, никто бы не нашел ничего постыдного в естественной нужде живой плоти, но если учитывать, под просмотром каких воспоминаний добывалось это удовольствие… — Прости, Лань Чжань, — красный, как рак, и с раскаивающимся лицом, Вэй Ин быстро полоскал тряпицу. — Надо будет её порвать, чтобы Лань Чжань её выкинул. Он жуткий педант, даже палочки всегда кладет с одной и той же стороны, и подушку мне взбивает ровно четыре раза, после чего разглаживает даже кончики и только тогда дает мне на неё лечь. Нелепо… Он бормотал, а сам улыбался и, кажется, был счастлив. Он не делал этого уже три дня, и ждал этого банного дня как второго пришествия. Лань Чжань ведь хоть и ослабил его цепи, чтобы Вэй Ин мог свободно лежать, и, как следствие, предоставил ему возможность прикасаться к себе вволю, но куда девать улики? А ночью в туалет он выйти не мог, укороченная цепь не позволяла. Что самое странное, его никогда и не тянуло, возможно потому, что кормили и поили его по часам, и в туалет, соответственно, он тоже начал бегать по часам. Конечно, он боялся, что что-то пойдет не так и природа, как говорится, позовет в неурочное время, потому что ночью дозваться Лань Чжаня было очень сложно, но с течением времени тот оставил ему одну вещь, в которой было какое-то устройство на пружине, и сказал, что в крайнем случае нужно нажать на выпирающую часть. Вэй Ин полагал, что это что-то вроде тревожной кнопки, сигнал от которой должен был разбудить Лань Ванцзи. Он даже испытывал муки совести за то, что, когда только попал сюда, своими истериками не давал Лань Ванцзи спать, поэтому решил, что даже в крайнем случае её не нажмет. Он не хотел тревожить его сон. Уже тогда он начал беспокоиться о нем, еще не понимая, откуда на самом деле оно исходит…

***

Когда дети маленькие, они, в силу своего возраста, еще не умеют полностью контролировать ни свою физическую, ни психологическую сферу. Они только учатся прислушиваться к своим ощущениям и приспосабливаются к ним путем наименьшего сопротивления. Когда ребенок заходится криком, то чаще всего это может означать то, что что-то в сфере его эмоций получило слишком сильный всплеск, и он, слишком юный и неопытный, еще не может подавить это — оно берет над ним верх. Глупы те родители, которые воспринимают такое поведение как нечто намеренно осознанное. Ребенок не осознает, ему нужна защита, помощник, который поможет ему справиться с этим. Опора, которая поддержит его в нелегком труде взросления. Наркоман — это почти состояние ребенка, полная неспособность к самоконтролю, неспособность к сопротивлению ломке и желаниям. Он настолько слаб психически, что теряет весь свой прежде добытый годами жизни опыт к контролю над своими эмоциями. Наркомания… что это на самом деле такое? Вкратце — ты больше не хозяин. Нет, не только своего духа или тела. Своих желаний, ведь именно желания формируют мысль, а мысль формирует действие. И именно тогда ты понимаешь, насколько мысль может быть материальной. Она может привести тебя на самую высокую вершину мира, где ты расправишь руки на крайней точке Эвереста, или может привести тебя к любви всей твоей жизни, даже если это Джоконда за пуленепробиваемым стеклом. Но ко всему этому приводят мысли «хозяина» своих желаний. Куда же сила мысли приводит наркомана? В пропасть, и только туда. Слепой, отчаявшийся и полностью порабощенный наркоман никогда не поймет, больше того, не увидит, что все его желания ведут его не к удовольствию, а лишь ближе подводят ко дну. Мир, который будет кричать ему о том, что он делает ужасную ошибку, будет восприниматься им как злонамеренное препятствие. «Шёпот» в его голове выдаст его зависимость за самую чистую «любовь», которую жестокий и мстительный мир желает уничтожить. Тогда наркоман начинает сопротивляться активней, он ожесточается, границы допустимого размываются, сердце клокочет в ярости. Все его порывы сводятся лишь к тому, чтобы отвоевать эту «любовь», вкусить её еще хоть один раз, после которого следует еще один, и еще… И он на самом деле не понимает, что с каждым разом «вкусить» хочется лишь больше, что прежней дозы «любви» уже не хватает. Из-за невозможности увеличить дозу он метается еще сильнее, все пять чувств подтачиваются исключительно под ломку. Он перестает не просто контролировать себя, а даже… осознавать себя как хотя бы того, кем был. Всё, что он понимает о себе, так это то, что он само олицетворение жестокой боли, которую нужно успокоить, иначе она повиснет на твоей шее еще более тяжелой цепью. И умереть не даст, и даже спать. Она сжимает твое горло, пока ты не дотащишь свое тело к притону, обители всех «страждущих», где вкусив такую же белую, как и когда-то спасшую евреев в пустыне манну, не обретешь счастье. Но счастье ли?.. В состоянии подобных тяжелых мыслей Вэй Усянь открыл глаза. Да, не самое лучшее пробуждение. На самом деле, когда он только попал сюда, его сны были очень… размыты и безумны, настолько, что он совершенно не помнил, что же именно ему снилось. Помнил только ощущения, что оставались после таких снов. Обычно наркоману снится самое желаемое, или, на крайний случай, ситуация, которая приводит его к желаемому. Сейчас, когда тело Вэй Ина снова на большую часть состояло из воды, а не наркотиков, ему почему-то стали сниться обрывки его прошлой жизни. Он вздрагивал от подобных снов, покрывался холодным потом, предчувствуя в подобном проявлении возвращение ломки. Тогда он всегда громко звал Лань Ванцзи и сам просил его сделать всё, что нужно, дать любую таблетку, любой отвар, лишь бы вытравить этот яд в его теле. Но как можно было вытравить то, что засело в голове? Вэй Усянь не находил от этого спасения в своей силе воли, но находил её в Лань Чжане. Он цеплялся за него, просил быть рядом и порой не сводил с него довольно болезненного, даже сказать воспаленного взгляда с сияющими, словно от притока слез, глазами. А Лань Ванцзи никогда ему не отказывал, мог часами просто сидеть рядом с ним и молчать, или говорить, когда Вэй Ин просил. От подобной самоотдачи сердце Вэй Усяня сжималось в груди, а горло болело от подступающих рыданий. Он… по-настоящему смотрел на этого человека, видя в нем самую сильную свою опору. Она такая дивная, как мраморная колонна, по которой изящными изгибами оплетаются плетистые розы, или плющ цвета сочной зелени. Казалось бы, они так высоко стремятся, чтобы быть поближе к солнцу, но нет. Они лишь плотнее обнимают эту чинную, из благородного мрамора колонну, и ни ветер, ни дождь уже не в силах их разлучить. Вэй Ин думал об этом так, потому что и закаты и рассветы встречал рядом с Лань Ванцзи. Поутру, просыпаясь, он прежде всего иного видел его, а когда подходило время сна, именно Лань Ванцзи был последним, что видели глаза Вэй Усяня, прежде чем в какой-то тихой неге опустить веки. «Спокойной ночи», — говорил тогда Лань Ванцзи, после того, как проверял цепь и трогал лицо Вэй Ина на предмет присутствия температуры. И каждый раз Вэй Ин молился, чтобы его лицо не пунцевало так сильно, не выдавало в своем жаре «температуру» совсем другой природы. Однако свой взгляд скрыть не мог. Он всё сильнее погружался в этого человека, и вовсе не стокгольмский синдром был тому причиной. Лань Ванцзи держал его здесь не по своей прихоти, и даже не по прихоти Вэй Усяня. Он делал это для него, ради него и из-за него. Он его… спасал, он уже спас его. — Ночи, — улыбался Вэй Усянь, всегда радуясь, когда Лань Ванцзи подмечал, что его лицо всё чаще со здоровым оттенком. — Лань Чжань. Все ли поступки наркомана приводят его в пропасть? В ту ночь беспомощность и плачевное состояние Вэй Усяня привело его хоть и не в притон, но практически на верную гибель, ведь парк, да еще и ночью, да еще и поглотив в себя столь слабого и обессиленного человека, был местом раскрытых врат. Врат в ад. Кто угодно мог наткнуться на него, кто угодно… Но на него, беспомощного и умирающего наткнулся именно тот, кто мог его спасти. И он действительно стал спасителем, вот только… всё ли этим ограничилось? Вэй Усянь понимал — нет. И чувствовал, что загнав его в эту порошковую ловушку, судьба словно выстелила этот жестокий белый ковер тем жизненным путем, который вел только в один конец. И вовсе не в смерть, как оказалось. Но разве это был окончательный конец? Кем видел Лань Ванцзи Вэй Усянь, как он смотрел на него тогда и как смотрит сейчас? Будучи рабом своей клетки, он видел его врагом и пыточником, клял его изо дня в день. Потом, когда разум всё сильнее прояснялся, он начал впадать в панику лишь от одной мысли, что Лань Ванцзи его бросит, вышвырнет вон из-под своей опеки. Конечно Вэй Ин боялся, потому что сковав его цепями, Лань Ванцзи спасал его от цепей совершенно иных. И если бы он по какой-то причине отпустил его, ослабил бы эти материальные цепи, то те другие, бесплотные, мгновенно взяли бы над ним власть. Понимая, что это стало бы равносильно смерти для возвращающего свою человечность, Вэй Ин стал держаться за Лань Ванцзи так крепко, как только и мог в том положении, в котором оказался. Он стал беспрекословно слушаться его, ко всему прочему находя в Лань Ванцзи не только «стража», но еще и утешение собственному одиночеству, что очень сильно поглотило его, как только он начал осознавать итог своей печальной жизни. Должно быть всё дело в том, и ведь всегда так было, что человек не может быть один. Ему всегда нужен взгляд со стороны, и ему всегда нужно осязать что-то такое же, как и он сам. Но с каких пор Лань Ванцзи стал для него чем-то гораздо большим, чем тем, кем он для него был? А кем, простите, он для него был? Вот кем, с самого начала, когда нашел его, когда принял решение опекать. Почему он это сделал, чем он руководился? Он сказал, что Вэй Ин, будучи в бреду, попросил его о помощи, называя ангелом. Ну ладно Вэй Усянь в состоянии прихода мог увидеть в нем ту святыню, которая бы облегчила его страдания, но что увидел трезвый и здравомыслящий Лань Ванцзи? Он был очень сложным человеком, его поведение было необычным и нетипичным. Но как только пообвыкнулся с этим, Вэй Ин увидел в поведении Лань Ванцзи что-то такое, в чем практически можно было прощупать силу такой заботы, сострадания и сочувствия, что лишь смотря на Лань Чжаня Вэй Ин понимал — он его всё. Он чинный, благородный, несгибаемый, как та мраморная колонна, вокруг которой нежно оплетается молодой плющ. Он прячет его своими листьями от дождя и ветра, от солнечных лучей, чем сохраняет белизну благородного камня. А колонна его и не гонит. Не гонит… Тело Вэй Усяня сотрясла крупная дрожь. Что с ним будет, когда он излечится так, что сам Лань Ванцзи будет уверен в его силе воли? Нет, это еще не скоро будет, на это уйдут долгие месяцы, не иначе. С другой стороны, зачем Лань Чжаню такой бесполезный нахлебник? И тут Вэй Ина посетили мысли совершенно другой природы. А кто же Лань Ванцзи всё-таки такой? Сколько ему лет, где он учится или кем работает, куда уходит каждый час, покидает ли эту квартиру вообще. Откуда у него деньги, где его семья? Спрашивать Вэй Ин остерегался. Он настолько свыкнулся со своей жизнью в этом закрытом тихом мире, что весь предел его желаний заключался во всё более откровенном и шутливом общении с Лань Ванцзи, легком заигрывании, их чтении, когда Лань Чжань сам читал ему какие-то истории, или, что бывало чаще, вслух и по памяти рассказывал ему что-то научное. Он, казалось, знал всё на свете, и ничего не могло удивить его сильнее, чем когда Вэй Ин, намеренно безобразничая, отказывался есть что-то пресное или постное, но стоило Лань Чжаню убрать тарелку, как он тут же требовал вернуть её обратно, после чего еще и с обиженным видом быстро съедал всё. Лань Чжань искренне не мог понять, что Вэй Ин хочет ему этим сказать. А тот просто капризничал в попытке привлечь к себе внимание. Всё ему хотелось увидеть в реакциях Лань Ванцзи что-то привычное, что-то более естественное и легкое. Но за всё это время Лань Чжань ни разу не проявил ни свой гнев, ни радость, и, кажется, так ни разу по-настоящему и не разозлился на Вэй Усяня. Что бы тот ни просил (и не всегда в мерах разумного) Лань Ванцзи исполнял с той же легкостью, с которой абсолютно беспристрастно мыл и купал его. Вэй Ина это трогало неимоверно, настолько, что в один из дней он даже не осознавал, что делает. А всё потому, что Лань Чжань слишком разбаловал его своей заботой, более того — подпускал очень близко. Вэй Ин думал, это потому, что тот всё еще не снимал цепи. И именно по этой причине сделал то, что сделал… изменившее между ними всё.

***

То, что это были чувства, он понял не сразу. Поначалу, когда он только улавливал зачатки своих волнений, они казались ему лишь слишком сильным проявлением эмоций, которым он страдал еще до своего падения. Он был чересчур… возбудимым, чувственным, но не чувствительным. И даже когда простая близость с Лань Ванцзи, когда тот просто сидел с ним рядом, начала казаться ему особенной, Вэй Усянь воспринимал свое учащенное сердцебиение лишь как особую душевную признательность человеку, что спас ему жизнь и всё еще находится рядом. В конце концов Лань Ванцзи был единственным человеком, с которым Вэй Усянь контактировал, даже больше того — с которым имели контакт абсолютно все его чувства. Разумеется, при таком раскладе его не могла не волновать близость с ним, ведь Лань Чжань был очень красивым мужчиной, от него всегда хорошо пахло, хотя это и был его собственный запах, смешанный с запахом чистой одежды, он был спокойным и ласковым, и очень терпеливым. Его терпеливость дошла до того, что Вэй Усянь мог позволить себе со стонами кататься по кровати, требуя добавить красный перец в его суп. Однако несмотря на все мольбы и стоны, Лань Чжань оставался как спокойным, так и непреклонным. Тогда Вэй Усянь от жалоб переходил к легким заигрываниям, а с заигрываний переходил на суровый мужской разговор. На Лань Ванцзи он, казалось, воплощал все свои эмоции, видя в нем и друга, и старшего брата, и строгого «надзирателя». Но видел ли он в нем любимого? Да, он заигрывал, но это была лишь манера его общения, подпитанная вседозволенностью и завидным терпением Лань Ванцзи, поэтому свой учащенный пульс Вэй Усянь воспринимал не серьезней, чем игривое волнение кошки перед мелькнувшим на стене солнечным зайчиком, что так сильно волнует её открытое и легковозбудимое сердце… Но так было лишь до того момента, пока Лань Ванцзи не… улыбнулся ему. Это случилось в день, когда погода была очень теплой, а солнце радовало своим золотым светом, что проникал в комнату, наполняя её каким-то особым чувством счастья. Несмотря на то, что было почти шесть часов, оно всё еще ярко светило, и придя к Вэй Усяню на очередной замер давления и температуры, Лань Ванцзи, покончив с этим, достал одну книгу, которую Вэй Ин так просил. Это был очень красивый сборник, в котором описывались различные виды цветов. На одной странице цветная яркая картинка, на другой полное описание цветка и инструкция как за ним ухаживать. Вэй Усяню всегда хотелось попробовать выращивать цветы, и он не раз говорил об этом. — Они такие красивые, Лань Чжань, — восхищенно рассматривая страницы, искренне радовался Вэй Усянь. — Посмотри, они такие необычные. Неужели всё это можно вырастить в квартире, и они правда будут там цвести… Они сидели очень близко друг к другу, разве только их плечи не соприкасались. Улыбаясь и посмеиваясь, Вэй Усянь листал сборник, с горящими глазами огибая взволнованным взглядом каждый цветок, каждый листик, которые были какой-то чудной формы или интересного цвета. Особенно его взволновали цветы синего окраса, но ему хотелось, чтобы они еще и пахли, поэтому очень скоро его выбор остановился на хризантемах. Еще в детстве он слышал, что этот цветок благополучия плохо приживается в квартире, так как любит свободу, но Вэй Усянь что тогда не желал сдаваться, что сейчас. — Просто открою ему окно, вот и ему и улица, — отмахнулся он от рекомендации о том, что такие цветы лучше растить в клумбах на улице. — Хризантема — один из самых больших родов среди травянистых многолетников и полукустарников, — привычно распахнулась эта сидящая рядом с ним энциклопедия, и Вэй Ин беззлобно закатил глаза, одновременно жадно вслушиваясь в то, что ему рассказывает Лань Ванцзи. Он очень любил слушать его, но еще больше — когда тот обращался исключительно к нему. — Травянистые и полукустарниковые, многолетние и однолетние, хризантемы всегда обладают жесткими прямыми побегами, с расположенными поочередно листьями. Цветки у хризантем мелкие, язычковые и трубчатые, формируют стандартное соцветие-корзинку, отличающуюся только размером, формой язычковых цветков и их однорядным или многорядным расположением. Наслаждаться хризантемами, не прилагая особенных усилий и не сталкиваясь с неприятными проблемами, можно только при подборе оптимальных условий. На удивление, этот цветок бывает очень непослушным, и в любой почве расти не будет. — Странно, — протянул Вэй Ин, — а на кладбище почти всегда растут. Ну, знаешь, на могилах их часто высаживают, потому что только они, помимо бархатцев, неплохо переживают зиму. — Откуда ты знаешь? — В детстве наблюдал, — улыбнулся Вэй Ин, — моя мама их сажала, я видел. — Поэтому ты так разволновался именно на хризантемах? — Ага, — шире улыбнулся Вэй Усянь. — Кто-то говорил мне, что это наше культурное растение, и когда-то наши предки выращивали его в качестве пищи. Слушай, а сколько их видов? — С учетом селекции? Больше сотни. Стараниями селекционеров выведено сотни уникальных сортов желтых, оранжевых, салатовых, снежно-белых, темно-красных, малиновых, пурпурных и розоватых оттенков. По форме они бывают ромашковидными (однорядными), двурядными, шарообразными, анемоновидными, махровыми и полумахровыми. По срокам цветения различают ранние, которые начинают раскрываться в период с начала августа до конца сентября; зацветающие в октябре — средние; и поздние, ноябрьские хризантемы. Они очень солнце любят, это их источник жизни даже больше, чем вода. Даже если засохнут, каким-то образом получается так, что, если полить при дневном свете, они снова оживут. Но в пасмурную погоду или в дожди они слабеют и начинают гнить. — Ладно-ладно, не говори про гниение, расстраиваешь, — всматриваясь в инструкцию книжки, быстро проговорил Вэй Усянь и начал читать вслух: — За небольшим исключением, почти все сорта хризантем относятся к многолетним растениям и цветут на одном и том же месте 3-4 года подряд. Выращивают их из семян рассадным способом, или же высевая непосредственно на клумбы. Посев в открытый грунт осуществляется в мае, когда исчезнет угроза заморозков, по 2-3 семени на расстоянии 30-50 см. Лунки следует полить теплой водой и укрыть пленкой до появления всходов. После этого пленку убирают, почву очищают от сорняков и проводят рыхление. Через 10 дней ростки подкармливают азотным удобрением, следуя инструкции на упаковке препарата. Когда стебли достигнут 10-12 см, лишние можно перенести на другое место. В случае с рассадой применяется практически та же схема, только высевать семена следует раньше, в конце марта — начале апреля, обеспечивая им полноценное освещение и температуру не ниже +15-18 °C. Вэй Ин нахмурился и, звякнув цепями, поднял руку, почесывая затылок. — Лань Чжань, как-то сложно звучит, — цыкнул он, — проще купить уже выращенный и поставить на подоконник. Смотри. Тут написано, что выбирая участок для высадки хризантемы, следует отдать предпочтение хорошо освещенным, закрытым от ветра возвышениям, потому что хризантема светолюбивое и влаголюбивое растение. Отлично. У тебя в комнате достаточно светло? — Что? Вэй Ин посмотрел на него. — Ну, ты ведь не дашь мне открыть окно здесь… или хотя бы доступ к нему. Лань Чжань окинул его задумчивым взглядом. — Ты хочешь эти цветы, — утверждением сказал он. — Какой тогда смысл, если они будут расти у меня? И покупать готовые не нужно, мы сами их вырастим. — Правда? — тут же просиял Вэй Ин. — Да, — кивнул Лань Чжань. — Я куплю специальную ультрафиолетовую лампу, а потом, когда цветы разрастутся, просто позволим солнцу светить на них через стекло. Ты будешь следить за поливом. Хризантемы, выращиваемые в открытой почве, боятся вымокания и переувлажнения, так что лучше не поливать их вовсе, чем переборщить: даже в периоды длительной засухи это растение может обойтись без поливов. Но цветы в горшке это другое, просто нужно пальцами проверять влажность почвы, ты будешь за этим следить. — Я? — искренне удивился Вэй Усянь. — Лань Чжань, я даже консервную банку умудряюсь криво открыть, что уже говорить про заботу о цветке. Я думал, что буду что-то делать под твоим бдительным надзором, что ты там хлопнешь меня по рукам, если я где-то облажаюсь. — Почему Вэй Ин должен облажаться? — Потому что у Вэй Ина две левые руки, — ухмыльнулся Вэй Усянь, — и обе растут из одного непроизносимого места. — Ты же левша, — не понял его Лань Ванцзи. — Очевидно, что доминирующая у тебя рука — левая. К чему здесь «нечитаемое» место? Простодушно поджав губы и смотря на Лань Ванцзи взглядом, которым обычно смотрят на несмышленых детей, то есть очень снисходительным и нежным, Вэй Ину вдруг очень сильно захотелось обнять этого большого ребенка, тем самым передав ему тепло своего тела и искренность своих чувств. Лань Чжань был таким… открытым и честным, а еще до ужаса простым и незамысловатым, и в то же время сложным, начитанным, умным и ответственным, что Вэй Ин никак не мог понять, как уже он сам, со своим-то неусидчивым характером и подвижным нравом, может быть так эмоционально привязан к человеку нрава спокойного и сосредоточенного, да еще и получать столько неподдельного удовольствия от их времяпровождения. Лань Чжань был настолько интересен ему, настолько это было непонятно, что Вэй Ин не знал, как следует себя вести, как это делать так, чтобы и выглядело нормально, и чувствовалось так же. На Лань Чжане ему хотелось висеть, хотелось трогать его, лежать у него на коленях, постоянно прикасаться, перебирать пальцами волосы или его пальцы. Проще говоря, не сокращать дистанцию. И он совсем не мог взять в толк, что с этим своим желанием делать. Он никогда ни с кем на самом деле делать такого не хотел, просто льстил своему гибкому нраву и потребности в общении, но с Лань Ванцзи… ему захотелось по-настоящему желать обнять кого-то, прикасаться к кому-то. И понимать, что другая сторона не столько не против, сколько сама нуждается в этом. Ах, как это было бы прекрасно, желай Лань Чжань этих прикосновений. А впрочем… он всегда позволял себя трогать, и никогда не уточнял рамки разумного. Господь милосердный, да он видел его голым, разбитым и униженным, и все равно прикасался к нему без тени отвращения на лице. Не произойдет же трагедии, если Вэй Усянь сам проявит инициативу и проявит немножко близости? Так он сказал себе, бесшумно придвинувшись ближе, что позволило их плечам соприкоснуться. Вэй Ин сразу ощутил, как немножко напряглись плечи Лань Ванцзи, но он даже взгляд не поднял и… не оттолкнул. Вэй Усянь ликовал. Он позволил себе проявить чуть больше давления, и сделав вид, что усаживается поудобней, чуть поднялся, снова бухнулся обратно, но в этот раз соприкоснулись их бедра. — Ты устал? — видя его сжатые движения, спросил Лань Ванцзи. Его бедро было таким горячим, что Вэй Ин почувствовал, как медленно начинает потеть. — Неудобно, — тихо сказал он, склонившись над книгой, делая вид, что рассматривает очередной цветок. — Кхм, так мы определились? Саженцы хризантем? Я хочу желтые и розовые. И красные! — Они пахнут, но не так, как ты, должно быть, себе вообразил, — сказал Лань Ванцзи. — Но да, они очень красивые, и при правильном уходе быстро растут. — Я уверен, под твоим присмотром они вырастут такими, как на этих картинках, — Вэй Ин смотрел на него, улыбаясь и прищуриваясь, ведь глаза его тоже улыбались, потому что всем собой он олицетворял откровенность и нежность, что своим неподдельным теплом лишали сомнений в том, что он притворяется. Вэй Усянь уже давно привык вот так улыбаться, он даже не замечал и не знал, как выглядит в этот момент. А выглядел он… солнечно, прямо как желтые хризантемы в теплый, пропитанный запахом листвы осенний день, когда в воздухе еще летали нити бабьего лета, а на деревьях желтели сладкие груши, зеленели орехи, краснела малина. И казалось, что всё это осеннее чудо сейчас сосредоточилось в нем одном, он был как теплая осень, что подобно людской зрелости лишь насыщает, по-особенному украшает человека, придает ему особого очарования. Вэй Ин был молод, но от него веяло этими осенними порывами, как только и может веять от человека, который раньше положенного познал те страсти ума и тела, к которым нужно вырасти разумом, а не телом. Или вовсе не знать их, потому что порой и всей своей воли не хватит, чтобы противостоять тому типу зла, для победы над которым нужно что-то, что превосходило бы саму людскую природу, которую это зло и развращало. Само собой, что здесь речь шла именно о наркотиках, ведь это было зло, которое поработив разум вытесняло собой все радости жизни, все, как бы сильны прежде они ни были. Даже любовь. Но Вэй Ин никогда не любил, так он считал, и никакая любовь не заставила бы его отказаться ни от порошка, ни от инъекций, как он тогда думал. То, что спасло его в тот роковой вечер, и то, что вытащило его из тьмы, не могло быть любовью… так он думал. Может это не была любовь, откуда ей было взяться в тот страшный переломный момент? Но, что тогда сказать об этом моменте, который, равно как и тогда, стал по-настоящему переломным и, казалось, всецело определил то, что уже было рождено и только сейчас осознавалось этим не в первый раз трепещущим сердцем и не первой пронесшейся такой мыслью… Лань Чжань… улыбнулся. Тихо и скромно, почти невинно, но искренне, в легчайшем изгибе его губ не было фальши, не было притворства. Он, смотря на улыбку Вэй Ина, на этот яркий блеск его глаз и растянутые в улыбке губы… ответил ему, впервые за всё время улыбнувшись, дав увидеть что-то такое, что мгновенно оборвало в Вэй Ине прежде натянутые струны, за которые он удерживался, чтобы не поддаваться… не поддаваться своему притяжению, не влечься выйти за те пределы, из которых обратного пути нет. Лань Чжань… улыбался. И смотрел на Вэй Ина. Он… улыбался ему, только ему, отвечая на его улыбку своей. Вэй Ин был этому причиной, только он. И Вэй Усянь это осознавал, и от осознания этого задыхался душой, что затрепетала точно птица в сжимающейся клетке. Еще чуть-чуть — и она сожмет её до смерти, но вот прутья неожиданно разлетелись на кусочки, крылья расправились, птица вдохнула полной грудью и расправила крылья. И взмахнула ими, взмахнула навстречу золотому солнцу, что прежде ласкало её нитями лучей, пробивающихся сквозь зеленую листву раскинувшихся над головой деревьев… Это был порыв. Неудержимый, глубокий, откровенный и отчаянный. Порыв, который гонит прыгнуть в пропасть, порыв, который заставляет обернуться и побежать обратно, туда, куда уходит что-то, что важнее всего, важнее своей судьбы, желаний, даже жизни. Тот самый порыв, который заставляет ребенка дышать, делая выбор в пользу жизни, которую он должен прожить. Или умереть, пытаясь. Вэй Ин выбрал жизнь. Вэй Ин… выбрал Лань Ванцзи. Ладонь, что быстро приблизилась к лицу, легла на него нежно, но прижалась так, чтобы дать ощутить свое тепло, а губы… губы так стремительно коснулись других, так трепетно и одновременно жадно прильнули к ним, что их нежность, их мягкость и их жар, казалось, взяли в плен всё, словно это самое всё сейчас сосредоточилось именно на этих губах. Неудивительно, что великие умы и отзывчивые сердца видели в поцелуе нечто большее, чем первый чувственный контакт двух тел — это был выдох двух влюбленных душ, сливающихся в одном неразрывном потоке, что наполняет их друг другом. Вэй Ин… целовал Лань Ванцзи, целовал с закрытыми глазами, мгновенно потерявшись в блаженной тьме одних лишь ощущений, что вырвали его из мира всего на несколько секунд, но казалось — на много сотен лет, которые он провел внутри теплой, обтекающей его пульсации, словно оказался внутри чьего-то сердца. Оно сокращалось, перегоняя кровь, и было так тепло, так хорошо, словно это и была… настоящая жизнь. Да, вот так, оказавшись внутри сердца, что заключило тебя в себя как в чашу из ладоней, сомкнув их и защищая от всего, что может вред принести. Пожалуй, даже материнская утроба не была так безопасна, как это сердце. Если оно позволит, если захочет, ты его уже никогда не покинешь, даже если само сердце остановится, потому что любовь, живущая в нем, она… будет вечной. Она найдет еще одно сердце, способное биться и вести её дальше, а найдя устремится на поиски тебя, чтобы снова… снова облечь собой, защитить, утешить. И так будет до тех пор, пока боги не позволят вам стать единым целым там, где больше не будет боли, где будет одно лишь чистое блаженство, невинное и неприкосновенное, безгрешное и вечное… Глаза Лань Чжаня застыли в удивлении, которое его лицу было несвойственно, уставившись на Вэй Усяня, что тоже открыл свои глаза и чуть-чуть согнул пальцы, что неощутимо провели короткими ногтями по коже Лань Ванцзи. Их губы разомкнулись, но лица всё еще находились слишком близко, настолько, что они дышали дыханием друг друга. Наваждение, поспособствовавшее этому порыву, начало медленно отступать, и к Вэй Усяню начала возвращаться действительность. Он увидел взгляд, в котором отражался сам, но зеркало этих глаз, оно было… удивленным. Казалось, для Лань Ванцзи происходило что-то такое, чему он впервые в жизни не мог найти объяснения, и не зная, что с этим делать, просто застыл. Лишь учащенное дыхание выдавало его волнение, да подрагивающий в глазах свет. Тот всё еще был теплым, и одновременно нет. Вэй Усянь наконец всецело осознал, что он сделал и что… не получил на это того ответа, которого в глубине души жаждал. Он получил… лишь молчание, удивление и, возможно, как он начал панически бояться, страх и презрение. — Хах!.. — отстранившись как испуганный крольчонок, Вэй Усянь и сам глядел испуганно, и в то же время брови его страдальчески надломились. — Лань Чжань… Лань Ванцзи не двигался. Он продолжал смотреть, глаза его были широко распахнуты. Похожий взгляд можно было наблюдать у тех сильных неприкосновенных животных, которых впервые кто-то коснулся, и они застывали на них взглядом, изучая и присматриваясь, чуть ли не проникая своей аурой под чужую кожу. К ним прикоснулись… и для подобных им это было словно обещание, клятва, проникновение туда, где твой путь больше не будет одиноким. Их просто коснулись, но это было действием, что решало их судьбу. Потому что они были не такими, как другие. Их мир был совершенно иным, с другими, более сложными и глубокими правилами. Они росли так, чтобы сделать в своей жизни лишь один выбор. И он же определит всё. Как стиль жизни, так и… собственную любовь. — Лань Чжань… — всё дальше отползая, Вэй Ин вжался спиной в кровать, схватился пальцами за резьбу, словно желал протолкнуть в её зазоры цепь своих наручников. — Я… просто пошутил, чего ты так испугался? Но он сам выглядел так напуганно, так отчаянно смотря, словно вот-вот заплачет. И дышал тяжело, словно был близок к тому, чтобы начать задыхаться. И он правда был напуган, потому что, во-первых, понимал, что сделал это бесконтрольно, а во-вторых, паниковал, что Лань Чжань сочтет это… отвратительным. И Вэй Ина тоже. А тот молчал. Смотрел и молчал, но внутри его мыслей происходило такое быстрое движение, что он и вовсе не поспевал за ними. Лань Чжань был довольно беспристрастным человеком, его холодный разум и твердая воля обеспечивали ему эмоциональный покой, и пока чему-то не удавалось соединиться с его эмоциями, когда бы он сопереживал чему-то, он оставался отстранённым и сосредоточенным. Но не в этот раз. К такому он, к своему величайшему удивлению, беспристрастным остаться не мог. Он был шокирован, хоть на лице этого прочесть было нельзя, даже не тем что это произошло, а что… оно настолько парализовало его. Волнение, чувства, тревога, беспомощность — вот что он сейчас ощущал и не мог понять как такое может быть, чтобы абсолютно против воли так неожиданно и… сладко что-то поставило его в тупик. Как такое может быть, почему? Это ведь просто поцелуй, он может быть и дружеским, он о таком читал. Но столкнувшись лицом к лицу осознал, что нет, это вовсе не так просто, и поцелуй тут ни при чем. Дело в нем самом. И в Вэй Усяне. И всё же Лань Чжань был наделен сильным беспристрастием, которое было с ним всю жизнь, и если и намерено было уступать, то лишь чему-то конкретному и только тогда, когда это самое конкретное пребывает в добром здравии, потому что сейчас, неожиданно поймав своими вновь сосредоточенными глазами то, что происходило с Вэй Ином, Лань Чжань мгновенно сбросил с себя это так поразившее его наваждение. У Вэй Усяня… началась паническая атака. Лань Ванцзи всегда знал, что выражение его пусть и красивого лица способно смущать и отталкивать, но упустил это знание в тот момент, когда переживал столь редкий для него наплыв эмоций. И не мог видеть, каким стало его лицо. Зато это видел Вэй Усянь. Человек всегда склонен выбирать худший из вариантов, а потому стоило Вэй Усяню увидеть выражение лица Лань Ванцзи, он мгновенно пришел к выводу, что Лань Чжань так оскорблен, что просто онемел от шока и, должно быть, отвращения. Хуже всего, что Лань Ванцзи смотрел ему в глаза. И в их взгляде Вэй Ин читал одно сплошное пренебрежение и, как он думал, гнев. Сердце Вэй Усяня застыло в груди. Этот человек… теперь возненавидит его. Не нужно было… не нужно было его целовать, нужно было держать эти чувства при себе! Вэй Усяня начало трясти, он интуитивно искал защиты у своих цепей, вжимаясь спиной в узорчатую резьбу на изголовье кровати. Грудь его ходила ходуном, в голове было слишком горячо, горло нещадно болело, как если бы кто-то сжимал его безжалостными стальными пальцами. Он бесконтрольно усилил это состояние, и всё его тело, что он прежде считал очищенным, взбунтовалось против него. И особенно разум. В страхе потерять этого человека все прежде приложенные усилия Вэй Усяня пошли прахом, потому что… белый дьявол вернулся. Его невидимые путы медленно просачивались под кожу, они уже дергали за нервные нити, они уже опутывали его разум. Абсолютно бесконтрольно к Вэй Усяню вернулась героиновая ломка, потому что так как вся жизнь наркомана состоит из одних сплошных бесконтрольных волнений и страхов, то наркотик использует это в качестве прецедента даже тогда, когда доза уже не приносит той эйфории, чтобы наркоман искал её просто ради того, чтобы дать всосаться своему телу, так как наркотическая зависимость перешла на физический уровень… Это уже потребность организма равносильно голоду, дыханию, жажде, нужде облегчиться. Потребность, без которой тело не может жить, и это был почти бесповоротный конец, грань, которая ближе всего стояла к смерти… Потому-то столь сильное паническое волнение Вэй Усяня вызвало в нем ломку. Он боялся реальности, она была жестока, она могла сделать ему больно. А сразу он умереть не мог, чтобы от неё сбежать. Оставалось только одно — наркотик. «Мне нужна доза, — мозг его воспалялся подобно бенгальскому огню, лишь усиливая этот жестокий приступ. — Мне нужно сделать это, нужно немедленно бежать. Я боюсь… боже, как же я боюсь, мне больно, больно…» — Мне больно… — тяжело и часто дыша, вслух прошептал он. Лицо его уже было влажным от пота, сердце билось как сумасшедшее, причиняя ему страдания, ввергающие его в чистую агонию. — Наркотик, скорее… нужно принять… — Вэй Ин… — Лань Чжань видел этот панический приступ, но не сразу понял, что было причиной этой возобновившейся жажде наркотика. Тело Вэй Усяня было чистым, это не могла быть физическая ломка, разве только… эмоциональная. Но почему? Что его так испугало? — Нет, не надо! — думая, что он хочет снять с него цепи и выгнать обратно в уничтоженную и загубленную жизнь, Вэй Ин начал кричать. — Я не дам, я не позволю! — Вэй Ин!.. — так как Вэй Усянь начал отбиваться руками, Лань Чжань схватил их, но вынужден был применить силу, потому что и у откормленного, пришедшего в норму Вэй Усяня, как оказалось, её было немало. — Мне нужен героин! — в исступлении прокричал он, заливаясь бесконтрольными слезами. Глаза Лань Ванцзи широко распахнулись, сердце болезненно сжалось в груди. — Просто дай мне исчезнуть, не смотри на меня! Я ничего этого не заслужил, я должен был умереть… потому что без тебя я уже не смогу жить! Он плакал и дрожал всем телом, сердце его стучало в сумасшедшем ритме. Он не слышал, что он говорит, он пребывал в безумном отчаянии от мысли, что собственным поступком оттолкнул от себя единственного человека, который не отказался от него тогда, когда Вэй Усяню даже нечего было ему предложить, лишь свою боль, отчаяние и скорбь. Это правда — без него он уже не сможет жить, так говорило всё его существо, и оно же кричало об этом так, чтобы быть услышанным. Вэй Усянь… любит Лань Ванцзи, он действительно его полюбил. И это вовсе не преданность своему спасителю, это вовсе не увлечение человеком, который всегда рядом, и который единственный присутствует в твоей жизни. Это было другое, что-то гораздо более сильное. Сильнее, чем фальшивая любовь к наркотикам, сильнее, чем одержимость ими. В Лань Чжане Вэй Усянь увидел единственного… единственного человека в целом мире, которого мог полюбить, которому всецело мог открыть свое сердце. Всё в нем Вэй Усянем было воспринято так по-особенному, так волнительно, так… непередаваемо нежно, что и отсутствие улыбки вызывало радость, а её присутствие было выстрелом в упор. Но ты размыкаешь перед этим выстрелом свои руки, не прячешь грудь, держа её наготове, чтобы принять этот выстрел. Потому что любишь. Потому что его выбрало твое сердце и душа. Они трепещут лишь от одного присутствия этого человека, они обожают его, они взволнованы им. Он насыщает их жизнью, он их вдохновение, их радость. И пересилить это невозможно, ибо как можно пересилить любовь, что течет в тебе вместе с кровью, как можно отречься от того, что приносит тебе блаженную радость? Но Лань Чжань был не наркотиком. Он был тем, что наркотик этот превосходило, топтало, делало бессмысленным и жалким. Лань Чжань… Лань Ванцзи… Слезы Вэй Ина текли не переставая. Он бился как раненная трепещущая пташка, совершенно не чувствуя, как этот человек к нему близко. И как влажные от слёз губы обожгло теплом таким сильным, что перебило жар собственного тела, а когда понял… открыл глаза и увидел, что Лань Чжань его… целует. И обнимает, крепко держа руки за спиной Вэй Усяня. Этот шок был сильнее предыдущего, и еще более сокрушающим. Вэй Усянь не знал, то ли умер он и теперь видит бред, то ли Лань Ванцзи не существует и вовсе, а всё происходящее лишь продукт прихода, который ему всё же удалось поймать в ту ночь в парке. Вэй Усянь ничего не понимал. Но вжался в его губы своими, страстно и отчаянно целуя, вкладывая в свой поцелуй все свои тревоги, весь свой страх. Поцелуй Вэй Усяня умолял об утешении, умолял любить его. И мольба эта была исполнена. Разум был отключен, чистое сознание улетучилось, но вот подсознание, на удивление, работало более стабильно, усиливая и принимая на себя все ощущения того, что сейчас происходило. Рука Лань Чжаня… касалась его. И касалась, двигаясь весьма красноречиво. Покрасневший, со страдальческим надломом бровей и смеженными веками, Вэй Усянь обнимал Лань Ванцзи, пряча свое лицо на его плече и хрипло постанывал в такт движения этой ладони, что ласкала его возбужденный член. Она так умело ласкала, приносила такой букет ощущений, что практически приклеившись к теплому, не сопротивляющемуся телу Лань Ванцзи, Вэй Усянь толкался ему в ладонь, цепляясь пальцами за его одежду, цепляясь, словно держался за выступ скалы, по которому карабкался на её вершину, чтобы быть ближе к солнцу. Держался так, словно от этого зависела его жизнь, и даже когда пальцы начали неметь, лишь стонал более беззащитно, но очень страстно, чем выдавал всю силу накрывших его чувств. Он был очень откровенен, он не мог мыслить, не мог осознать того, что с ним происходит. Он был словно раненная бабочка, попавшая в чьи-то теплые ладони в агонии чувств, нисколько не думая о том, откуда взялось это тепло. Просто прижался к нему, просто любил… отдавая всю свою любовь, всю свою беззащитность, всю свою слабость, раскрывая все свои уязвимые места. — Лань Чжань… — хныча, шептал он, снова сжимая пальцы. — Лань Чжань, Лань Чжань… Его голос был преисполнен страстной мольбы, слезной и уязвимой, такой нежной, такой беззащитной. Жар в его теле достиг максимального предела, и без того потревоженное сердце пустилось в еще больший скачь и, дрожа и потея своей кожей, Вэй Усянь сжал зубы, напрягшись всем телом и тут же громко застонал, посылая волны чувственной дрожи в изгиб плеча, к которому прижимался. Он кончил весьма бурно, как телом, так и эмоциями, и… разрыдался. Потерял сознание, но все равно разрыдался, повиснув в руках, которые уже очень давно его не отпускали и держали так, словно не отпустят никогда…

***

Тихо. Так тихо было вокруг, когда он открыл глаза. Рассредоточенный, еще не до конца пришедший в себя Вэй Усянь точно помнил, что до этого момента было очень шумно, боязно, пугающе страшно. Кровь кипела в его голове, причиняя жгучую боль, чувство паники, переходящее в настоящую агонию, было словно отброшенной тенью его собственного прошлого. О, как это было больно, он всё еще помнил. Растерянность, гнев, жестокость… Всё тело трясло как в лихорадке, навязчивая мысль, что нужно немедленно принять дозу, выжигала из его головы все иные мысли, яростно сжимала сердце, точила его, как червь точит упругую кожицу плода. Но вот кожица треснула, и червь ворвался внутрь. Как это было страшно… но он всё равно держал в руках наркотики, и несмотря на то, что было страшно, с блаженством вдыхал белый порошок. Это была его манна небесная, его, потерянного в пустыне и отвернувшегося не только от бога, но и от самого себя. Он никто, он больше не станет прежним. И он ушел в её палящие просторы, заходя всё дальше и дальше, ища свою манну… Он думал, что это была его судьба. Правую руку свело болью. Вэй Усянь вдруг вздрогнул. Эта боль… как она ему знакома, как же она его успокаивала! Так могла болеть только рука, прикованная к постели. Вэй Ин резко повернул голову, смотря на свою действительно прикованную руку, а затем повернул голову в другую сторону видя, видя… спящего рядом с ним Лань Ванцзи. Дыхание Вэй Усяня резко замерло. Его левая рука была свободна, и поскольку раньше Лань Ванцзи с ним никогда не ложился, то Вэй Ин не понимал, почему обе руки не скованны. Ясно же было, что Лань Ванцзи опасался, что Вэй Усянь может попытаться придушить его цепями, но… как же это было глупо, с улыбкой думал Вэй Усянь. Даже не чувствуй он к нему ничего и сделай такой глупый шаг, что бы это ему дало? Ничего кроме долгой и мучительной смерти. На стенах звукоизоляция, окно закрыто, цепи удлиняются только тогда, когда Лань Ванцзи над ними колдовал. Нет, Вэй Усянь и в больном рассудке не попытался бы убить его. Как он мог не только перерезать сук, на который его посадили, чтобы он жил, но и… но и поднять руку на человека, которого, которого… И он вспомнил. Вспомнил, как кричал, как выдал себя, и как опозорил тем, что срывалось с его рта. Наркотики… Краска стыда и отчаяния взыграла на мягких щеках Вэй Усяня. Он не хотел, чтобы Лань Ванцзи услышал это от него тогда, когда ему казалось, что всё… всё кончено. Но это не был абстинентный синдром, как об этом мог подумать Лань Ванцзи. Даже если бы Вэй Усянь и сорвался бы в наркотики, то не из-за возобновившейся ломки. Он, к своему удивлению, даже тени её не ощущал, даже самого тихого шёпота. Просто в тот момент… это было единственное, что он ассоциировал со смертью, так как хотел умереть, потому что боялся… боялся потерять этого человека. И этот страх в разы превышал тот, что присутствовал в нем, когда он принимал. Тот страх хотя бы можно было объяснить его физической зависимостью, а этот… этот тянул свои нити во что-то такое, о чем не могло быть четкого представления. Это не доза, на которую можно было украсть деньги, чтобы её купить, это не героин, который ты видишь и щупаешь своими трясущимися руками. То, с чем столкнулся разум и сердце Вэй Усяня, было скрыто от глаз и одновременно лежало на виду, действительно лежало — прямо рядом с ним. Перевернувшись и сразу почувствовав неудобство в руке, Вэй Усянь, тем не менее, продолжал смотреть на спящего Лань Ванцзи. Он задержал дыхание, чтобы не тревожить его теплом выдыхаемого им воздуха и практически не мигая очерчивал глазами линии и контур его лица. Кажется, так близко он еще никогда не видел его, никогда не слышал так отчетливо звук вдоха и выдоха этого человека. Во сне он казался более живым и реальным, нежели когда бодрствовал, потому что бодрствуя он всецело был Лань Ванцзи, молчаливым, сдержанным, знающим всё на свете. И сердце Вэй Усяня всякий раз замирало в груди, когда он понимал, что такой вот Лань Ванцзи… безумно дорог ему. И любим им. Он бы не променял этого невеселого сдержанного человека ни на кого другого. Ему не нужно, чтобы кто-то улыбался ему, ему нужно, чтобы Лань Ванцзи просто смотрел на него. Ему не нужны никакие разговоры, он сам будет говорить, если это обращено к Лань Ванцзи. И ничье одобрение ему тоже не нужно, в то время как Лань Ванцзи не ждет от него чего-то такого, за что можно похвалить. Лань Ванцзи… просто ждет. Ждет, пока Вэй Ин поправится, ждет, пока съест кашу, ждет, пока пройдет очередной приступ, ждет, пока Вэй Ин наплескается в ванной. И ждет, пока он уснет. Он просто садится рядом с ним и ждет, пока Вэй Ина сморит сон. Вэй Ин сам просил его чуть-чуть посидеть рядом с ним, не осмеливаясь просить подержать его за руку. Как бы ему этого хотелось… но он не смел. До этого дня ничего из того, что чувствовал, не смел. Лань Ванцзи прикоснулся не к руке, он… не нашел в себе отвращения прикоснуться к такому постыдному месту, чтобы… успокоить его, удовлетворить внезапно взыгравшую, хоть и сильную, но такую отчаянную страсть. И он ласкал его, ласкал совсем не так, чтобы побыстрее закончить, он… ждал, пока сам Вэй Ин будет готов это сделать. И Вэй Ин сделал, выплеснул свой страх и любовь ему в ладонь, цепляясь за него так, словно отпустить было бы равносильно гибели. А что бы умирало? Тело? Душа? Возможно, что и то и другое. Но первым умерло бы сердце. Бесспорно — сердце. Оно не будет биться вне пределов нахождения этого человека, оно просто не может иначе. Но как же оно трепещет в его присутствии, как оно дрожит, как оно бьется ему навстречу. Словно птица хлопает крыльями, всё ближе приближаясь к солнцу. Она не боится сгореть, она хочет сгореть… этот огонь стал для неё жизнью, а не погибелью, этот огонь… спас её, и только она, эта птица, видит его таким. Все боятся, а она нет. Она… любит, и всё чаще Вэй Ину стало казаться, что любовь эта была неизбежна. — Я люблю тебя… — почти беззвучно прошептал он, который даже не мог погладить лица Лань Ванцзи из-за неудобства своего положения. Но он ласкал его глазами, ласкал отслаивающимися от него, как туман, скользящий над водной гладью, чувствами, осознать всецело которые не в силах… как и не в силах противостоять им, перечить. А зачем? Зачем?.. Лань Чжань вдруг медленно поднял веки. Вэй Ин мелко вздрогнул, взгляд его стал пугливым, но он больше не отводил его. Он не собирался кричать, снова устраивать истерику, хоть и понимал, что Лань Чжань наверняка слышал его. — Не бойся, — вдруг тихо сказал Лань Ванцзи и моргнул. — Всё хорошо. Он наверняка боялся, что Вэй Усянь снова впадет в истерику, осознав, что снова выдал себя. Но Вэй Усянь и не собирался. Они были так близки сейчас, что он чувствовал — что-то должно произойти. Между ними повисло не столько деликатное, сколько какое-то тайное, полное откровений молчание, в котором было сказано больше, чем если бы использовались слова. Эта тишина, она была… обнаженной, стыдливой и решительной одновременно. В ней уже происходило что-то, в чем участвовало то, что скрыто от пяти чувств, что слишком сложно для того, чтобы быть осознанным самим человеком. Но именно оно задавало движение всему осязаемому, в том числе и телу. Губы Вэй Усяня распахнулись, дыхание его потяжелело. Он был готов принять всё, что его могло ожидать в этой затянувшейся тишине. И он не мог перестать смотреть, это было выше всего, на что он когда-то был способен. Казалось, робко и осторожно, Лань Ванцзи потянулся к нему, и в его движении чувствовалось что-то ребяческое, словно он только приноравливался, прислушивался и присматривался к тому, что делает в ожидании того, что это ему принесет. Он коснулся его губ своими, и губы Вэй Ина застыли, неподвижно принимая тепло его губ. Вэй Усянь закрыл глаза, губы так и оставались немножко разомкнутыми. Тогда Лань Ванцзи поцеловал его еще, поцеловал куда уверенней, более настойчиво, и снова прислушался к ощущениям. Вэй Усянь не шевельнулся, лишь мелко затрепетали его ресницы, робкий вздох сорвался с налитых кровью губ. За третьим поцелуем он потянулся сам, начав трепетать еще сильнее. Лань Ванцзи прильнул к его телу и перевернул их. Левая рука Вэй Усяня тут же обняла его, пока пальцы правой сжались в беспомощный кулак. Его ноги не были скованны цепями и были разведены, когда Лань Ванцзи перевернул их. Это позволило Вэй Усяню прижать к нему свои бедра, и Ванцзи тут же почувствовал легкое содрогание, которым они были наполнены. Сам же Вэй Ин пребывал одновременно за и в пределах своего сознания, одновременно будучи где-то в глубине всего происходящего и за его пределами. Он чувствовал себя и душой, принимающую другую душу, и телом, соприкасающимся с другим телом… Тишина вокруг них была полна лишь сорванных звуков ускоряющегося дыхания. Чем дольше продолжались поцелуи, тем отчетливей проступало возбуждение, тем яснее казалось то, что они должны сделать. Они не сказали друг другу ни слова, но за слова говорило что-то другое, что-то, к чему доверия было гораздо больше. Тепло тела, его запах, влага, этот живой и полный желания человек, прижимающийся к нему… Казалось, он воплощает в себе саму жизнь, которая вливается в маленькую клетку, заставляя её делиться, расти, созревать в то, что станет человеком. Вот и Вэй Усянь чувствовал, как жизнь всё стремительней вливается в него, грохочет в нем, шёпотом поет ему свои ласковые песни, взрывается и оседает спокойными волнами, дрожит и трепещет. Он беспомощно откидывал голову, когда Лань Ванцзи целовал его в шею, он практически впитывал в себя тепло и мягкость этих губ, он горел в неслыханном огне, совсем не свирепом, а ласковом и нежном, хотя он и превращал его кровь в бурлящую лаву. Но Вэй Ин не боялся. Он полностью вверил себя в руки этого человека, и осознание этого… возводило его на вершину удовольствия и наслаждения, спокойствия и уверенности во всём, что происходило. Вэй Усянь никогда не спал с мужчинами и никогда не думал, что это произойдет. Он был взволнован и полностью раскрыт, когда стоя на четвереньках ощущал, как к нему прижимается твердое мужское тело, такое же обнаженное, такое же раскрытое. Он сорванно вдохнул в себя воздух, когда ощутил, как горячая плоть, растягивая его, проникает в глубины его тела. Он не осознавал боль. Только то, что хочет, чтобы плоть толкнулась еще дальше, дала себя почувствовать еще сильнее. Он никогда не испытывал подобных чувств, он ведь даже не трогал себя там… но осознавать, что Лань Ванцзи, его Лань Ванцзи, его молчаливый, никогда не улыбающийся Лань Ванцзи хочет его… Член Вэй Усяня извергся еще до того, как Ванцзи нашел его точку. От чувства наполненности плотью человека, что являет собой сосредоточение всего, вот просто всего, с большого слова ВСЁ, Вэй Усянь отдался ему телом и душой, раскрылся всеми уязвимыми местами. Он вложил в его ладони и свое удовольствие, и свою боль, все свои чувства и страхи. Как и саму любовь, всю ту любовь, на которую был и не был когда-то способен. Он начал плакать, чувствуя, как Лань Ванцзи двигался в нем, он был на пределе своих чувств, он… сходил с ума и оживал одновременно, каждая клетка в нем трепетала, насыщаясь ЖИЗНЬЮ. Это была эйфория рождения, он и правда рождался, он заново входил в этот мир, формируя себя из плоти и крови Лань Ванцзи, из его души, из биения его сердца. Он чувствовал себя настолько живым, что его сердце лихорадочно билось в груди, словно так долго было замершим в непроходимых льдах, а теперь, когда льды разбиты, как же хорошо… как хорошо так безумно биться, так счастливо биться. Лань Ванцзи освободил ему руку, и они, крепко обнимаясь, начали перекатываться на постели, двигая бедрами навстречу друг другу, крепко прижавшись грудными клетками, держа друг друга в отчаянно сильных объятиях. Вэй Ин был мокрым и впитывал такую же влагу на теле Лань Ванцзи, между бедрами всё хлюпало, было скользко и мокро… и горячо. Их дыхание обжигало, их поцелуи казались ненасытными, а стоны Вэй Усяня… это было самым сладким, что приходилось слышать Лань Ванцзи. Эти звуки проникали в саму душу, так сильно дразня и заигрывая с ней, так раздразнивая плоть, что он просто не мог остановиться. А Вэй Усянь даже и не думал о подобном. Он всецело отдался этому чувству, он полностью вверил себя ему… и Лань Ванцзи. Он чувствовал движение этого свирепого твердого предмета, он ощущал, как тот выбивает из него все страхи и противоречия, как подводит его к черте, пересекая которую вернуться было невозможно. Познав это слияние, проникнув душой и телом в другого человека, ничто иное больше не будет иметь значение, и никакая другая любовь не даст то, что даст эта. И это не сравнить с наркотиками. Наркотики внушают лживые небеса, а это чувство… дает тебе вечность, ту вечность, где всегда цветут цветы, где нет ничего кроме непрекращающегося блаженства. Вэй Усянь закричал, сжимая Лань Ванцзи всем своим телом. Он кончал так сильно, что его сердце было готово выпрыгнуть из груди, мокрая от пота кожа дрожала и такая же дрожь сотрясала его мышцы. Его парализовало, руки тряслись, разум словно отключился, он даже не был способен сформировать хоть какую-либо мысль. И такую же невероятную дрожь Лань Ванцзи чувствовал, находясь в нем, глубоко, чувствуя этот сладкий приступ его тела своим собственным, и наверняка Вэй Усянь тоже ощутил, как Лань Ванцзи ослабел в нем, сдаваясь на милость природе и своим всколыхнувшимся чувствам. Он кончил вместе с ним, он так крепко прижимал его к своему телу несмотря на то, что Вэй Ин буквально прилип к нему, что лишь потеряв силы только тогда и разомкнул свои руки. Вэй Усянь упал на одеяло, изможденный, содрогающийся, неспособный прийти в себя. Он был в неосязаемом мире, что сейчас властвовал над его душой, вливая в него секрет самой жизни. И он пил этот секрет, бьющий из самого неприкосновенного источника, способного раскрыться только самому откровенному и честному сердцу. Вэй Усянь любил Лань Ванцзи, и эта любовь стала его жизнью…

***

Способно ли время повернуться вспять? Может ли что-то уничтоженное вновь наполниться своим прежним состоянием? Всё, что знал Вэй Усянь, так это то, что новое рождается, когда пространство для него освобождено. Он прочитал это на карте Таро, которую нашел в разрушенной церкви, в которой ночью прятался от дождя, хотя и не он один: подобные заброшенные места, руинистые, брошенные и запустевшие так привлекали определенных жизненных и душевных состояний людей, потому что словно отражали разрушенность и опустошение их собственных миров. Истлелые, обессиленные, ранимые, голос которых походил на скорбное завывание ветра в щелях подобных мест — разве же скорее не они тогда отражали их? Эти люди, каждый из которых попал в опасную ловушку какой бы то ни было паутины жизни, искали убежища своим угасшим и измученным страстям, из-за которых потеряли то, что когда-то было их жизнью, может даже радостной и цветущей. Без дома, без близких людей, в окружении лишь враждебного мира и его невзгод они собирались в таких вот местах, привлеченные их схожестью с состоянием собственной души, разжигали костры и грелись, иногда прижимаясь к другим. Хорошо было, когда тебя не отпихивали, когда ты по нужде дрожащего от холода тела искал тепла костра или другого тела. Как Крысиный Король, что представляет собой мешанину из переплетенных крысьих хвостов, эти бродяги жизни так же сплетались между собой, положением своего тела напоминая одно большое чрево, в котором было слишком много «детей». Вэй Усянь часто ночевал в таких местах. Он приходил либо туда, либо бродил возле мостов железных дорог, где ютились жалкие лачуги самого запущенного района, в котором можно было добыть наркотиков, а забрав дозу сбегал, боясь, что если нанюхается прямо там, то другой наркоман, не имеющий денег, чтобы расплатиться, спокойно сдаст его на органы или попросту задушит, в жажде найти драгоценный порошок. И вот однажды, затянувшись в церкви, ловя глазами яркие блики огня, Вэй Усянь нашел карту Таро и прочитал надпись. Тогда он не придал ей никакого особого значения и в итоге использовал эту карту, чтобы расслаивать порошок на дорожки. «Новое рождается, когда пространство для него освобождено…» Теперь, только теперь он понял смысл тех слов. Своим уродливым и самоубийственным образом жизни он выстроил башню из белого «песка» и спрятался в ней, не понимая или не желая понимать, что, осыпавшись, башня погребет его под собой. Но неожиданно кто-то вытащил его из этой башни раньше, и заковав цепями, не унося от этой башни далеко, заставил наблюдать, как без него, Вэй Усяня, эта башня начала рассыпаться и погребать только саму себя, а когда башни наконец не стало, в неожиданном рассвете, что очертил горизонты его души, Вэй Ин увидел свободное пространство, вполне подходящее для того, чтобы выстроить в нем что-то еще. От осознания этой свободы на глаза Вэй Усяня навернулись слезы, отражающие в себе свет восходящего солнца его ранее омраченной в глухой темноте души. — Вот этот? — голос из планшета лился дивной музыкой, лаская чуть ли не подергивающегося от эмоционального возбуждения Вэй Усяня, что пытливым и таким любовным взглядом следил за происходящим на экране. — Нет, — отвечая, улыбнулся он. — Тогда как насчет этого? — Нет, — снова повторил он, — ты же видишь — красное поднимается от шкурки. Значит, он где-то промерз, давай дальше. Это была лавка с арбузами, целыми и порезанными. Лань Чжань, держа телефон так, чтобы камера захватывала прилавок именно с нарезанными арбузами, где, чтобы продемонстрировать покупателю свежесть, вырезали либо корешок до серединки, либо четверть всего арбуза, показывал придирчиво выбирающему Вэй Усяню уже не первую ягоду, но тот всё никак не мог выбрать. Так как он был лишен возможности физического контакта с ними, всё, что ему оставалось, это подключить свой придирчивый взор, поэтому когда продавец, уже успевший устать от попугаичьего повторения слова «нет», сам разрезал куда более светлый арбуз и показал плоть Вэй Усяню, тот радостно захлопал в ладоши. — Лань Чжань, — голос его полнился обожания, — вот этот бери, этот! — Наконец-то, — буркнул себе под нос продавец, заложив разрезанное обратно внутрь и став весить арбуз. — Вот столько устроит? — Грабеж!.. — едва прозвучало с динамика, как Лань Чжань мигом вставил в гнездо провод от наушников и достал кошелек, расплачиваясь с продавцом. — Агх, жулик, обманщик! Ты подкрутил весы! Продолжая слушать гневный бубнеж, Лань Чжань спаковал арбуз в сумку и посмотрел на часы. Он уже целый час ходил под навесным рынком, покупая только то, на что указывал ему Вэй Усянь: сухофрукты, особенно вяленые абрикосы, грецкие орехи и кешью, груши, запеченная в страшном количестве острых специй утка, какие-то съедобные мягкие корни, семена и корни лотоса, зеленый лук, укроп, чипсы и сладкие лепешки, которые нужно было жарить в масле. Вэй Усянь же, видя всё, что видит он, поворачивал Лань Ванцзи то в одну сторону, то в другую, и будучи прекрасно осведомленным с постройкой рынка даже неплохо ему сэкономил, точно зная, где дешевле. Хотя, с арбузами он просчитался, потому что на привычном месте их продавал совсем другой человек… С момента, когда они стали «едины», прошло чуть меньше месяца. Ремиссия Вэй Усяня продвигалась очень, очень успешно и практически ничего в его облике теле или поведении не давало знать о том, что он бывший наркоман. Влюбленный человек сияет, влюбленный человек расцветает… а если любовь этого человека еще и взаимна, все иные вопросы, противоречия и страхи просто исчезают. «Я хочу любить тебя, — шептал Вэй Усянь, — хочу целовать тебя, хочу обнимать тебя… хочу «чувствовать» тебя так, как один мужчина может чувствовать другого. Можно? Нет, молчи, не давай ответа. Просто позволь рядом быть… а «большее» я буду бережно прижимать к сердцу и никому это не отдам. Вот, послушай, как оно бьется. Оно изо всех сил стремится к тебе…» Из-за его «хорошего» поведения, Лань Ванцзи перестал стягивать Вэй Усяню руки, оставив цепь лишь на ноге, а ночью, когда «был» с ним, снимал мягкое кольцо из кожи, обхватывающее лодыжку, позволяя Вэй Усяню ту единственную свободу, которую тот жаждал. Вэй Ин больше не говорил ему, что не сбежит, ведь его поведение было безупречным, хотя причина была далеко не в этом. Он просто не находил смысла в подобных обещаниях, если, как он думал, и так было понятно, что он этого не хочет. Даже не побега, а вообще покидать пределы этой комнаты. Он не думал ни о чем, кроме своей любви к этому человеку, и находил подобную свою участь самой сладкой, самой близкой сердцу. Лань Ванцзи сдержал слово и принес саженцы хризантем, но открывать окно, чтобы дать им солнечный свет отказался, и Вэй Усянь понимал почему. Лань Чжань, наверное, боялся, что Вэй Ин в его отсутствие мог бы позвать на помощь или попытаться выбраться. Такой дурачок, думал Вэй Усянь, всё же мягко реагируя на подобные заскоки. Лань Ванцзи заменил солнечный свет ультрафиолетовой лампой, и, как того в итоге возжелал Вэй Усянь, отдал весь процесс в его руки. Правда, когда он сказал, что это будут желтые хризантемы, Вэй Ин устроил несколько наигранный, но скандал, заявив, что хочет исключительно красные. Когда Лань Чжань спросил почему, Вэй Ин заявил, что желтые хризантемы символизируют теплые дружеские отношения, в то время как красные предлагали перейти на новый уровень отношений или вступить в романтическую связь. На это сильное заявление Лань Ванцзи заявил, что красные хризантемы не используют для признания в сильных чувствах, а нового уровня отношений они уже достигли, имея в виду постель. Вэй Ин было снова хотел возразить, но вдруг неестественно умолк и с немигающим взглядом погрузился в себя. Лань Ванцзи сказал, что эти цветы не используют для признаний в романтических чувствах. Значит ли это, что Лань Чжань… Вэй Усянь посмотрел на него, но Ванцзи уже встал, подключая ультрафиолетовую лампу, которую купил специально для цветов. В ту ночь между ними не случилось близости, но, кажется, случилась самая тихая и не менее глубокая любовь, когда молча лежа в объятиях друг друга они прислушивались к току жизни в собственных телах: к дыханию, что вырывалось из легких, к теплу, что источала кожа, к звуку сердца, что было ускорено. И к шёпоту голоса, что был музыкальным инструментом самой души. Ни один инструмент не играет сам по себе, и если не собственными силами, то лишь любящей рукой и губами можно было достичь той музыки, подобной теории струн, объединяющей природу всего сущего. Согласно теории струн, всё состоит из одного и того же материала, из струн, которые по-разному колеблются, а Вселенная — это мелодия из этих колебаний. Если Вэй Усянь и Лань Ванцзи были этими струнами, жизни которых колеблются по-разному, то их единение, что человек венчал любовью, является ни чем иным, как Вселенной, одной из многих в эфирном пространстве небесного полотна, которой посчастливилось родиться и воссиять. — Как наши жизни так воссоединились? — в ночной тишине голос Вэй Усяня звучал так тихо, что шепот его казался тайной, приоткрытой занавесом этого голоса. — Моя жизнь и твоя… мое сердце и твое. Я никогда не думал, я даже не знал, что мое сердце может так глубоко биться, никогда не знал, что мои чувства могут увести так далеко мою душу, туда, где виден свет твоих глаз. Всё во мне трепещет и содрогается, дрожит, словно что-то рождается. И я с придыханием встречаю эту новую жизнь, которая чистейшими водами вливается в меня, водами с привкусом мёда и радости, так мое сердце радуется при виде тебя. Лань Чжань… я так хочу сказать тебе обо всем, что чувствую, но слова так бедны, они не могут передать всю силу моих чувств. Что мне сделать, что сделать, чтобы ты это почувствовал? Лань Ванцзи гладил его по волосам и слушал. Его взгляд, скрытый в полумраке комнаты, всё равно не мог скрыть этот глубокий требовательный блеск, словно он кровью и костями впитывал каждое слетевшее с губ Вэй Усяня слово, каждое его признание. Казалось, он выжигает эти слова на поверхности своих костей и коже, чтобы навечно они там остались, чтобы тот, кто найдет их узнал, как сильно кто-то любил его. Слова Вэй Усяня были похожи на заклинания, что чарующе нежно уводили его из реальности мира, и Лань Ванцзи шел за мелодией этих колебаний, этих струн, что так глубоко переплелись с его, создав единый инструмент, играющий лишь одну мелодию. И имя ей — любовь… — Лань Чжань! — едва дверь комнаты открылась, как Вэй Усянь, бросив планшет, вскочил с кровати и, шумя цепью, бросился в объятия Лань Ванцзи. — Я так скучал, Лань Чжань! — Когда ты успел заскучать? — спокойно, но с придыханием спросил он. — Мы не расставались ни глазами, ни слухом. — А это? — он с укоризной легонько ткнул его кончиком пальца в грудь. — Это ты от меня увел. Я не смогу жить без ощущения тепла твоего тела и даже когда буду умирать ты должен обнимать меня до последнего, чтобы ни на миг я не разлучался с тобой. Только тогда я умру счастливым и найду в себе силы, чтобы дождаться тебя, а не тревожить твою жизнь своим призраком. А если я вдруг перерожусь, а призрак останется? Я же буду ревновать тебя к самому себе, еще и подраться могу! — Как ты собираешься с призраком драться? — погладив его волосы добродушно спросил Лань Ванцзи, выслушивая весь его бесстыдный бред. — Я всё купил. Вечером, как ты и хотел, устроим пир. — Ура, ура! — подняв руки вверх, он начал радостно прыгать. — Первый ужин, который я сделаю сам… ну, почти. Стол точно накрою, главное ведь чем! Ах да, смотри, какое событие у нас случилось… Взяв его за руку, он повел Лань Ванцзи к ультрафиолетовой лампе и оба мужчин сели на кровать, пока Вэй Усянь горящими глазами смотрел на явившее себя чудо. — Они растут, Лань Чжань, — завороженно глядя на тонкие побеги сказал он, говоря едва ли не благоговейным шёпотом, словно это был не цветок, а рыбка, которую он мог испугать своими криками, — видишь, они появились, видишь? Лепесточки так туго прижаты к сердцевине, но они, я верю, они распустятся. — И это всё ты, — приобняв его, Лань Ванцзи прижал половинку лица к волосам Вэй Усяня. — Это всё твоя заслуга… — Наш маленький ребеночек скоро осветит нашу жизнь ярким благоухающим солнышком, — выглядя в этот момент как мать на сносях, Вэй Усянь разве что не плакал от счастья. — Расскажи еще раз ту легенду, из-за которой я согласился оставить саженцы с желтыми хризантемами. — Вэй Ин… — Иначе и корня бы их здесь не было, — тут же напыжился он. — Дружбу, видите ли, символизируют… Вздор! Едва не впервые в жизни Лань Ванцзи сдержался от нежной улыбки, хотя и не понимал, почему бы не отпустить себя? Но глубина его взгляда говорила сама за себя, и какое бы холодное лицо он не сделал, а глаза, это зеркало своей души, он спрятать не мог, особенно когда в это зеркало смотрел тот, кто единственный в нем отражался. Да, единственный… единственный во всей его жизни. — По древней китайской легенде, — начал Лань Ванцзи, и Вэй Усянь, сидя рядом, плечом к плечу, со всем вниманием слушал, — белый дракон попытался посягнуть на само солнце. Он зубами и когтями рвал его, а искры падали на землю и превращались в желтые цветки, которые потом и назвали хризантемами. Лань Чжань знал всё. Что ни спроси, он всему найдет ответ, в правдивости которого не усомнишься. Лань Ванцзи говорил, а сердце Вэй Усяня замерло в груди. Он так внимательно его слушал, так влюбленно смотрел за движением этих губ, голос которых был так схож с туманом, что так очаровательно стекает с далеких гор, сползая на равнину и заглядывая в дом оставившего мир странника. Вот было бы хорошо иметь такой отдаленный от всего мира дом, в месте, где туман стекает с гор, где цветут яблоки и сливы, где журчит вода и виден рассвет и закат вечного солнца. — Какой этот дракон негодяй, — сказал Вэй Усянь. — Замахнуться на само солнце… хотя оно такое красивое, кто же устоит? Может, он ревновал его, что оно светит всему миру, а не ему одному? — Дракон такая же часть мира, как и всё остальное, — сказал Лань Ванцзи. — Да, он глупец. Он посягнул на единоличную любовь солнца, очевидно, растревоженный тем, что оно любит… нет, что может любить не только его одного. — Дракон мой, — обняв его за шею, Вэй Ин прижался к его ключице, — мое солнце будет светить только тебе. Пусть весь мир прозябает в темноте, но только не ты. Я буду только с тобой, весь мой свет для тебя. Поэтому не рви мое бедное солнце когтями разлуки, ибо не лепестки упадут на землю, а горячие слезы, что обожгут её своей болью… как и мою душу, спалившую её дотла. Лань Ванцзи молча положил свою ладонь на руку Вэй Усяня, бросив взгляд на горшок с хризантемами. Близился октябрь, к середине которого они должны были распуститься… К вечеру устроили настоящий пир. Лань Ванцзи принес небольшой раскладной стол, чтобы уставить его теми яствами, которым словно ребенок радовался Вэй Усянь, не без слегка поднятой брови наблюдая, как тот топит и без того острую утку в еще более остром соусе из стеклянной бутылки, и еще доливает это себе в рис. Орехи, как и просил Вэй Ин, Лань Ванцзи перетер и смешал с медом и малой толикой лимонного сока, сделав такие себе сладкие шарики, что в сочетании с вялеными абрикосами и теми сладкими лепешками были просто объедением. Но это уже было к чаю, а сейчас, когда горло, язык и губы щипало от острой утки, Лань Ванцзи старался неглубоко дышать, чтобы ненароком не обжечь себе легкие, так как что вкус, что запах, были почти идентичны в своей грозной острой силе. Но Вэй Усяню было так хорошо, он выглядел таким счастливым, что у Ванцзи просто не повернулась рука в сторону менее острого блюда до тех пор, пока Вэй Ин не расправился с уткой, сладко облизав даже её косточки. — Тебе не слишком одиноко? — вдруг спросил Лань Ванцзи. Вэй Усянь, держа косточку во рту, так и повернулся к нему, взгляд его был в высшей степени удивленным и озадаченным. — Мне? — причмокнув вытаскиваемую изо рта косточку, поднял брови Вэй Усянь. — Ты же притащил мне телевизор с приставкой, как мне может быть одиноко? Сегодня перед сном еще поиграем в нашу любимую игру. — Любимую игру? — отчего-то удивился Лань Ванцзи. — Какую еще игру? Взгляд Вэй Усяня стал немного глубже. В последнее время даже он, при своей-то привычной рассеянности, заметил, что Лань Ванцзи, как бы это сказать… тоже какой-то рассеянный. Он мог начать задавать вопрос и тут же обрывал его, зацепившись взглядом за точку в пространстве, мог о чем-то говорить и вдруг останавливаться, словно не знал, что дальше сказать. Да и память его как-то необычно подводила, ведь даже сейчас, к примеру, он забыл о вещи, которая была практически на втором месте после соблюдения всех медицинских ритуалов. Вэй Усянь любил видеоигры, и он страстно пристрастился играть в них с Лань Ванцзи. Он садился ему между ног, упирался спиной в его грудь и играл с ним в Need for Speed, шумно комментируя гонку. К слову, Лань Ванцзи почти всегда выигрывал, когда не забывал какая кнопка за что отвечает. Вэй Усянь не обращал на это внимание, ведь в азарте игры даже он мог неправильно выворачивать джойстик, но… В итоге его пауза затянулась, и по глазам Лань Ванцзи Вэй Усянь заметил, что запоздал с ответом. Взгляд Лань Ванцзи вдруг потускнел, он повернулся к столу и молча взял палочками рис, в итоге так и не поднеся его ко рту. — Чай пить будем? — чтобы хоть как-то развеять вставшую между ними тишину, Вэй Усянь сделал то, что Лань Ванцзи очень любил: прижался виском к его плечу, мягко обхватив руку. — Лань-Ван-Цзи… Нежно промурчав его имя он поднял на него ласковый взгляд и мягко повозился губами с его вязанной кофтой. Лань Ванцзи повернул на него взгляд и погладил Вэй Усяня по волосам, из которых тот уже мог делать хвостик. — Ты когда-нибудь впустишь меня в свою комнату? — вдруг спросил Вэй Усянь, видя, как в глазах Лань Ванцзи затрепетал свет. — Я не напрашиваюсь, просто… ну, знаешь, для смены обстановки. У тебя ведь тоже должна быть кровать… Лань Ванцзи молча смотрел на него, со вздохом сказав: — Туда не дотянется цепь, — проведя внешней стороной пальцев по щеке Вэй Усяня, он вдруг спросил: — Она тебя мучает, да? — Нисколько, — честно и очень искренне ответил Вэй Усянь, — я ведь еще не вылечился. Что я буду делать, если ты перережешь мне эту пуповину раньше срока? Я не хочу родиться прежде нужного времени, я же еще так слаб. — Вэй Ин, — Лань Ванцзи склонился к нему, и Вэй Усянь, думая, что для поцелуя, действительно его получил, правда очень целомудренный, в лобик. Но он ощутил какими горячими были губы Лань Ванцзи, и это принесло ему невероятно сильное наслаждение. — Какую историю ты почитаешь мне перед сном? — с возбуждением спросил Вэй Усянь. — Учти, я хочу ту, в которой будет хороший конец, даже если ты опять примешься цитировать Библию. Вот серьезно, ты же не верующий человек, а так хорошо её знаешь. Ладно, ладно, не смотри на меня так, я согласен слушать разве что Новый Завет, потому что Старый Завет слишком кровавый. Как тот, кого люди принимали за Бога, может называть их своими рабами, ну серьезно? Наверное, поэтому первая книга такая зловещая. — Я не цитирую Библию, ты сам часто задеваешь что-то из неё. — И ты так послушно мне в этом поддакиваешь, — улыбнулся Вэй Усянь и откинулся на кровать. — Люблю тебя… Он сказал это, повернув к нему лицо, и взглядом изнежил так сильно, что глаза Лань Ванцзи стали чуть больше. Вэй Ин лежал так свободно и расслабленно, так безмятежно, что со своими раскинутыми руками казался ангелом, вольно раскинувшим свои крылья. Лань Ванцзи молча поубирал всё, отнеся к себе, пока Вэй Ин послушно держал под мышкой градусник с их вечерним ритуалом по замеру температуры, после чего они оба пошли в ванную, где Лань Ванцзи стал чистить ему зубы. Вэй Усянь сидел на бортике ванны и влюбленными глазами смотрел на Лань Ванцзи, казалось, боясь даже моргнуть, словно страшился что-то упустить. Лань Ванцзи предельно осторожно водил щеткой внутри рта Вэй Усяня и, казалось, не замечал его взгляд. Но вот ушки его были немного алыми, и этот сладкий пурпур еще более сладко отражался во взгляде Вэй Усяня, так как лишь всецело влюбленный человек может так нежно смотреть, в желании подметить всё в дорогом лице, словно это был мир, который он страстно желал изучать, причем снова и снова, даже когда, казалось бы, высматривать уже не будет чего, всё будет изучено до мельчайших деталей. Но нет, Лань Ванцзи ведь человек, он будет мужать еще сильнее и это непременно отразится на карте его тела, что каждую деталь из этих изменений Вэй Усянь не упустит. Он в своих мыслях уже неразлучно был рядом с Лань Ванцзи до самой их старости, даже если и тогда ему придется носить цепь. Конечно же, он задумывался о том, что всё это лечение когда-нибудь должно было закончиться, но ремиссия у наркоманов могла занимать годы, и учитывая обширность знаний Лань Ванцзи, тот не мог этого не знать, что бесконечно радовало Вэй Усяня. Наверное, он был слишком счастлив, так как лишь счастливый человек может не замечать очевидного. Но даже так Лань Ванцзи никогда не поднимал тему о том, что будет, когда Вэй Усянь вылечится. Да, он спрашивал его о семье, спрашивал о том, чего Вэй Усянь хотел добиться в своей прошлой жизни, к чему стремились его побуждения, чему было раскрыто его сердце. Но, честно сказать, Вэй Усянь уже и сам плохо помнил, чего ему хотелось в том времени, когда он еще мог мечтать. Он лишь припоминал, что всегда хотел быть финансово независимым, что не представлял себя одним, что хотел, возможно… вернуться в свой родной город. Его мысли об этом были очень размытыми, потому что в реальном времени все его желания сосредотачивались на одном лишь Лань Ванцзи, и тот не мог этого не заметить. Было видно, как Вэй Усянь приник к нему душой и телом, как оплелся вокруг него, сперва ища надежду, затем опору, и лишь позднее — любовь. Лань Ванцзи походил на мраморную колонну, вокруг которой оплетаются гибкие веточки, в которых по весне между листьями пробиваются нежно-белые цветы жасмина. Ну разве не красиво? Цветы так белы, потому что колонна бела, и цветам хочется слиться с ней хотя бы цветом, чтобы плотнее прильнуть своими раскрытыми лепестками к тому, что так дорого трепещущему сердцу… Вэй Усянь ничего не знал. Ни какой сейчас месяц, ни какое число. Он жался к Лань Ванцзи по вечерам, слушая мирное течение его голоса, засыпал в его объятиях, а днем всецело принимал его заботу. Наверное единственное, о чем бы он спросил, так это куда уходит Лань Ванцзи через каждый час, точнее зачем. Он так скрупулезно придерживался всех этих ритуалов, и никогда не говорил о том, чем занимается, когда уходит к себе в комнату. Вэй Усянь никогда не слышал, как хлопали входные двери, никогда не было никакого шума, хотя, будь на то его воля, он бы прилип со стаканом к замочной скважине своей двери, если бы его цепь туда дотягивалась. Она была закреплена с другой стороны комнаты, и если правую её часть Вэй Ин еще мог свободно пересекать, то к левой едва ли дотягивался. Лань Чжань ослаблял его цепь, но так и не снял, и для Вэй Усяня это стало неким залогом того, что он его и не отпустит, что слишком радовало его. — Ты хорошо спишь? — спросил Лань Ванцзи, когда закончив его умывать они вернулись в кровать, и Вэй Ин принялся рассматривать узорчатую резьбу её изголовья. — Я стал видеть больше снов, — ответил Вэй Усянь, потянувшись. — Раньше они были очень печальные, словно мое сердце было не в состоянии скрыть ту тяжелую печаль, притаившуюся в её глубинах. — И какие сны ты видел раньше? Вэй Ин чуть зашевелился, плотнее прижавшись к Лань Ванцзи, словно сбегая от накрывшего его холода. — Мне постоянно снился этот сон. Холод, зима в самом разгаре. Я сижу на каком-то бордюре, сзади меня какое-то светлое место, похожее на уютный магазинчик. Люди заходят туда, кто парами, кто даже по несколько человек, и каждый словно куда-то пристроен к своему человеку, и никто из них не обращает внимание на то, что я замерзаю на этом бордюре. А войти в этот магазин я не могу, меня туда не пускают, потому что я один. А потом я понял. Этот магазин называется Счастье, и мне туда не положено входить. Пара, видимо, нужна, а у меня её нет. И вот я сижу, замерзаю на этом чертовом бордюре, людей всё больше, я между ними кажусь себе еще меньше. А потом передо мной возникает кто-то, кого я из-за темноты не вижу, потому что он подошел с другой стороны, и хотя свет от магазина падает на него, но я вижу только тело до шеи, лица не вижу. И этот кто-то дает мне, замёрзшему, дрожащему, почти плачущему, стаканчик с обжигающе-горячим чаем. Я беру его в руки, чувствуя, как в ладонях тут же защекотало тепло, смотрю на него с благодарностью и почему-то плачу. И вдруг понимаю — он, этот человек, тоже один. Предлагаю ему пойти вместе, чтобы зайти в магазин погреться, а он вдруг так тихо говорит мне, что мы не можем пойти вместе. Я чуть ли не плачу и спрашиваю его почему, а он не отвечает. Вместо ответа он указывает куда-то в сторону, и когда я смотрю туда, то замираю. Я вижу себя, лежащего на асфальте, даже не пойму, мёртвого или живого. А рядом скрученный юань, и в тот момент я понял, что я не я — это, наверное, душа моя, а тело умирает. От наркотиков. Я снова смотрю на незнакомца, он же просто стоит неподвижно. Стаканчик в моих руках остывает всё быстрее, но я цепляюсь за это тепло из последних сил. Пар поднимается к моему лицу, я роняю беззвучные слезы. — Почему? — Потому что этот человек не уходит. Ни туда, ни обратно. Он стоит возле моего тела и ждет, ждет когда я очнусь от того кошмара в который сам же себя и вовлек, встану и присоединюсь к нему, чтобы мы вместе смогли войти в… счастье. Меня туда не пускали не из-за отсутствия пары, а просто потому, что мне нечем было туда войти, я убил свое тело, свою жизнь. Как же сильно я плакал в том сне от осознания, что из-за меня этот человек не может туда войти, потому что мы оба одиноки, и, наверное, чтобы хоть как-то выкрутиться, объединились бы и тогда бы смогли зайти в тот теплый светлый мир. — А ты не думал, что этот человек ждал именно тебя? — Думал. Но зачем ему, такому высокому, так хорошо одетому, еще и невероятно доброму, кто-то вроде меня? Он, наверное, по ошибке принял меня за кого-то другого, за… — Того тебя, тень которого отбрасывает твое прошлое. Вэй Усянь тихо усмехнулся и посмотрел на Лань Ванцзи. — Я не видел лица, — тихо сказал он. — Но верю, что это был ты. Тот стакан чая… это было тепло твоей руки, которое я чувствовал в тот день, и которое вернуло меня обратно. Полились секунды молчания. Лань Ванцзи не говорил, а Вэй Усянь, чувствуя, что в этой тишине должно быть сказано самое важное посмотрел на Лань Ванцзи и, перевернувшись, вдруг залез на него, сев на бедра. Лань Чжань, очевидно, не понял этот порыв никак иначе, кроме как неожиданной «инициативы», но смотря на него в приглушенном освещении, смотря своими сияющими, словно бы немножко пьяными глазами, Вэй Усянь, казалось, медленно раскрывал внутри себя что-то, из чего должен был явить себя самый нежный и самый сильный свет. Он смотрел взглядом столь пылким и глубоким, такой нежный дурман угадывался в его взгляде, что, казалось, он опьянен, действительно опьянен. Но что может так сильно опьянить человека, чью загубленную жизнь не просто подобрали, а действительно спасли? Только тот самый спаситель, этот воплощенный из плоти и крови образ, который преследуешь своим сердцем с тех самых пор, как оно научилось любить… — Я хочу увидеть, как ты состаришься, — вдруг тихо сказал Вэй Усянь. — Хочу увидеть, как изменится твоя кожа и постепенно потускнеет цвет глаз, хочу увидеть, как твое тело постепенно начнет увядать, ведь это так естественно для старости, постепенно и постепенно усыхать, словно родник, который больше не питает дождевая вода. Я хочу, чтобы мы вместе состарились, хочу до самой смерти смотреть на тебя. Ближе к сорока ты сильнее возмужаешь, черты твоего лица станут острее, а в шестьдесят лицо уже будут пересекать морщины. Я хочу видеть их зачатки, хочу каждый день наблюдать в твоем теле что-то новое, видеть эти изменения, что приблизят нас к закату. Не слишком ли безумно это звучит? Я думаю, что нет, ведь… я хочу, чтобы этот закат мы встретили вместе, двое состарившихся и отживших общую жизнь мужчин, сердца которых всё еще будут биться навстречу друг другу. Хочу сидеть с тобой у берега морской воды и наблюдать за тем, как садится солнце. Знаешь, мне кажется, что ради этого момента имеет смысл прожить эту жизнь, момента, который запечатлеет нас уже не молодых, но всё еще тех, кто любит и продолжает любить. Скажи, ты будешь меня любить, когда мое лицо покроется морщинами, когда, возможно, я потолстею или подурнею? Вот я буду тебя любить, даже если ты весь скукожишься как старый изюм. Я буду обнимать тебя, буду тереться о твою мягкую кожу, думая о том, как же мне повезло, что я всё еще касаюсь её. Да, не такой упругой и эластичной, но это всё еще твоя кожа, и я видел, как она состаривалась. Разве не счастье? Я буду видеть, как жизнь меняет тебя вплоть до самой твоей смерти, я увижу все твои перемены. И буду продолжать любить тебя с той же силой, с которой люблю тебя и сейчас. Ничего не изменится, Лань Чжань. Тело состарится, чувства же будут вечными. Лань Ванцзи молчал. Он не потерял дар речи, но выражение его лица определенно изменилось. Оно стало… более потерянным и одновременно сосредоточенным, словно бы он напрягал какие-то внутренние ресурсы, чтобы впитать эти льющиеся из Вэй Усяня звуки в себя, запомнить все сказанные им слова, которые может в чем-то были абсурдными, но этот абсурд был самой чистой и искренней клятвой. Вэй Усянь клялся ему не в мимолетной любви, что цепляется за юность весны, он клялся ему в любви, которая примет и даже будет ждать зиму, то есть старость. Он гнался не за радостью чувств, что подпитываются лишь яркими эмоциями и вечным счастьем, он всецело гнался только за этим человеком, во всех его проявлениях. Одинаково он будет идти за молодым Лань Ванцзи, и одинаково, так и не сбавив шаг и не засомневавшись, пойдет за ним и в старости, когда любовь уже не сможет вовлекаться в утехи тела, и всё, что останется, лишь рядом быть. Быть и смотреть, пока не наступит последний закат, который больше не позволит глазам видеть. Глазам, но не душе, которая способна так любить… — Но ведь старость предполагает и болезни, — сказал Лань Ванцзи, и в глазах его мелькнула горечь. — Как и молодость. — Ты думаешь, если заболеешь, причинишь мне неудобство? — тихонько прыснул со смеху Вэй Усянь. — Глупости. Я молод, молод и болен. Разве ты меня бросил? — Я сделал это не ради ответной услуги. — Я знаю, — наклонившись к нему, Вэй Усянь мягко прикоснулся губами к его щеке. — И тем не менее это то, что ты сделал бескорыстно. Не будет ли справедливо, если я отвечу тебе тем же? Ты видел меня в самом темном свете, на самом дне, и всё равно не отвернулся от меня. Разве есть в этом мире что-то такое, что заставит меня отвернуться от тебя? Да я готов нести тебя на себе, если вдруг сам ходить не сможешь, готов просидеть с тобой в этой комнате всю свою жизнь, если ты позволишь. — Ты говоришь это всё только потому, что я единственный человек, с которым ты контактируешь. — Вздор, — просто ответил Вэй Усянь. — И до тебя в моей жизни были люди. Скольким из них я говорил хотя бы на один процент подобное тому, что сказал тебе? — Вэй Ин, — Лань Чжань прикоснулся ладонью к его лицу, погладив так нежно, что сердце Вэй Усяня пустилось вскачь. — Ты… не понимаешь, тебе не с чем сравнивать, а потому и разницу ты не можешь увидеть, иначе не говорил бы так. В комнате было тихо и темно, а потому их разговор казался каким-то скрытым таинством между двумя, чьи сердца стали едины. Они говорили, будучи настолько наедине друг с другом, насколько это было возможно для человеческого существа. Мало было просто прижаться друг к другу телами, ведь существовало то, что сближает еще сильнее. И это была та самая тайна, тень которой можно было усмотреть даже в манере их разговора, в выражении глаз, в звучании голоса. И в биении сердца. — О чем ты? — шёпотом спросил Вэй Усянь, не совсем понимая его слова. — Какую разницу я должен увидеть, между чем? Чего я не понимаю, Лань Чжань? Тот не ответил. Видно было, как на глаза его легла печальная грусть от какого-то захватившего его бессилия, и подумав, что, возможно, это касается чего-то личного, Вэй Усянь не стал допрашиваться и просто лег ему на грудь, позволив Лань Ванцзи чувствовать тепло и вес своего тела. Казалось, тот наконец-то вздохнул спокойно и тут же прижал его крепче. А потом, теряясь в дыхании друг друга, они долго и медленно занимались такой тихой и робкой любовью, что слезы, лившиеся из глаз Вэй Усяня, придали их поцелуям вкус соли, что сильнее губ почему-то горько обжигала сердце…

***

Как неслышно горечь притаилась в пожелтевших листьях, что даже синева безоблачных небес тяжелым куполом на сердце притаилась…

Когда Вэй Усянь проснулся, он не мог понять, сколько же он проспал. Он точно помнил, что отключился где-то не раньше рассвета, но ощущения тела и присутствие энергии говорило другое, словно бы он проспал целые сутки. Но, посмотрев на часы и увидев, что до девяти часов осталось всего тридцать минут понял, что проспал часика два-три и почему-то проснулся в такую неприличную рань. Ну ладно, через полчаса и сам Лань Ванцзи пришел бы его будить, чтобы не нарушать режим, но Лань Ванцзи это Лань Ванцзи, а вот такой подлянки от собственного тела он никак не ожидал. А ведь ему, влюбленному по уши, так хотелось, чтобы Лань Чжань был первым, что он бы почувствовал при пробуждении, его ладони на лице, его поцелуй на щеке. Он бы мягко, но настойчиво тормошил бы его, пока, как это уже не раз бывало, отказавшись сдаться просто взял бы его на руки и понес бы в ванную умываться, где Вэй Усянь всё равно бы не проснулся. Нет, ни за что, эти руки словно колыбель, которая создана лишь для пьянящих любовных грёз… Но делать нечего, придется подключать самостоятельность, от которой он, разбалованный, поотвык. Свесив ноги с кровати, Вэй Усянь посидел пару минут, беспомощно ведя борьбу с тяжелыми веками, после чего зевнул, потянулся, слыша легкое движение цепи, и по привычке взяв нижнюю цепь, наручник которой обхватывал лодыжку, потащил себя и её в ванную, не замечая другой, более шероховатый звук, словно что-то тихо тащилось по полу. Зайдя в ванную, он первым делом сходил в туалет, промучился там немного из-за своей жадности ночью, после чего снял головку душа с подставки и включил легкий напор. Вытерев промежность и бедра, он взял чистое нижнее белье из стоящей возле раковины корзины, в очередной раз потянулся руками вверх, слыша, как хрустят позвонки, и практически упал над раковиной, полоща рот и одновременно умывая лицо. Посмотрев на себя в зеркало и оценив свой внешний вид как «затраханный до смерти, но все равно довольный», Вэй Усянь расчесал свои волосы, слегка похлопал себя по щекам, чтобы окончательно привести себя в чувство, и наконец-то вышел из ванной комнаты, таща свою цепь. Лань Чжань только днем оставлял её длинной, поэтому приходилось её поднимать, чтобы она не запуталась в чем-то и не вынудила Вэй Усяня случайно споткнуться и упасть. Прыгнув на кровать, Вэй Ин распластался на ней, раскинув руки и ноги, словно в желании исполнить ангела на снегу, и стрельнул взглядом на часы. Осталось всего пять минут. Желудок, уже приученный к режиму, издал радостное нетерпеливое бурчание, на что Вэй Усянь с мягкой улыбкой погладил свой живот и, опустив веки, пробормотал: «Скоро, скоро…» Он лежал на мягком одеяле, предрассветный сон не улетучился, и так как ему было слишком комфортно и хорошо он не заметил, как его снова сморил сладкий сон. «Всё равно, — успел подумать он, — Лань Чжань меня разбудит, и утро пройдет не зря, ритуал будет соблюден». Так он думал, подогнав под себя колени, успев почувствовать, что что-то… не так. Это чувство посетило его слишком поздно, и он совершенно не обратил на него внимания. Когда же он снова проснулся на часах было уже за полдень, и только увидев, куда дошли стрелки часов, он вдруг резко подорвался и огляделся. На прикроватной тумбочке ничего не было, возле кровати тоже. Значит, Лань Ванцзи не заходил. Но почему он всё еще не зашел? Вэй Усянь еще понял бы, если бы Лань Ванцзи оставил завтрак, как иногда это делал, так и не дозвавшись Вэй Усяня, но… он никогда не уходил, ничего не оставив. Значит, он не приходил вовсе. Что происходит? Изменил своим привычкам? Плохо себя чувствует? Заболел? А вдруг ему и правда плохо, вдруг ему нужна помощь? Вэй Усянь ощутил немедленно захватившую его боль лишь от одной мысли, что с Лань Ванцзи что-то могло случиться, и импульсивно рванул к двери в его комнату, уже срываясь с кровати вспомнив, что цепь туда не дотянет и он ожидаемо свалится с кровати, но… этого почему-то не случилось. Вэй Усянь застыл, словно сама смерть вдруг приблизилась к нему вплотную, встав из-за спины, и опустил немигающий взгляд на ногу. На ней… ничего не было. — Где цепь?.. — дрожащим голосом произнес он и обернулся на кровать. — Где она? Обойдя кровать, он обнаружил её у креплений, обнаружил… раскрытой. Тот кожаный наручник, что обхватывал ему лодыжку, был раскрыт, вот почему когда он тащил цепь в ванную, та издавала не совсем привычный шум. Это наручник тащился по полу, ведь Вэй Усянь, взяв цепь не заметил, что она больше не сковывает его. — Что происходит? — глаза его стали больше, и боковым взглядом он вдруг уловил слабое движение распахнутых штор. Окно… оно было открыто. Не сильно, лишь на половину, но раньше Лань Ванцзи никогда не оставлял Вэй Усяня одного с открытым окном, хоть оно и открывалось так, что улицы Вэй Усянь не видел, нужно было стать с другой, левой стороны. Сейчас же оно впускало теплый ветер и солнечный свет, что даже в комнате можно было ощутить, как на улице тепло и хорошо. Но вот Вэй Усяню было совсем не хорошо, его прошиб озноб, а руки и ноги стали непроизвольно трястись. Лань Ванцзи никогда не давал ему столько свободы, даже когда Вэй Усянь значительно выздоровел, и он никогда не нарушал порядка их дня, даже если чувствовал себя нехорошо, что в последнее время бывало довольно часто. Это выражалось в его временной пассивности, когда, бывало, он совсем не помнил некоторые вещи, что происходили в течении нового или предыдущего дня, или когда он был бледен из-за головной боли, что, как подмечал Вэй Ин и в начале их сожительства, беспокоила Лань Ванцзи. Эта неожиданная свобода и нарушенный график заставили Вэй Усяня сильно понервничать, но убеждая себя, что этому может быть и другая причина, сел на кровать и принялся ждать. Может быть Лань Ванцзи теперь всецело доверяет ему и поэтому снял цепи и открыл окно, в которое Вэй Ин, собственно, даже не выглянул, словно сделав это уничтожит что-то, что медленно и неуловимо уже приходило в запустение. Он боялся выглянуть в окно и увидеть, что там происходит снаружи, словно это не позволит ему вернуться назад. Он сидел на кровати и напряженным взглядом смотрел на часы, время на которых текло ужасно медленно. Но когда наступило время обеда, который Лань Чжань тоже никогда не задерживал, сердце Вэй Усяня выдавало 110 ударов в минуту, что сжимало его горло и приносило сильную боль. — Лань Чжань… — смотря на часы, Вэй Ин готов был разрыдаться. — Где же ты? Я так голоден, Лань Чжань… и так напуган. Но прошел еще час, но ни звуков с той стороны двери, ни каких-либо изменений не происходило. Ноги Вэй Усяня успело свести судорогой из-за неподвижности, на лице остался красноватый след, так как он сильно прижимался щекой к руке. Сердце безостановочно ныло, давно уже он не испытывал такой тревоги, это было просто невыносимо. «С ним что-то случилось, — думал он, — что-то… Тогда мне нужно… но я так боюсь открыть эту дверь. Сколько раз просил его открыть её, шутил, что это для того, чтобы поменять обстановку для «сна», но он всегда отказывал мне, хоть я и не сердился. Но если сейчас эта дверь открыта…» В сложившийся ситуации открытая дверь в комнату Лань Ванцзи была всё равно что дверью в камеру смертников, где умрет жизнь, которой Вэй Усянь жил до сих пор. Он изрядно измучился, стал ходить по комнате, чувствуя от снятой цепи какие-то другие путы, пространство без них казалось ему слишком широким и пустым. В конце концов для него это была не цепь, а скорее гарант того, что он здесь останется. Прямо как пуповина ребенка в утробе матери. Но время приходит, и с её исчезновением исчезает и уютный теплый дом, из-за чего жизни, растущей в нем, приходится сталкиваться с совсем другим миром. Зацепившись за эту мысль и перекрутив её на лад этой ситуации Вэй Усянь испугался еще больше, и стремительно подойдя к двери дрожащей рукой схватился за ручку и опустил её, толкая дверь вперед. Она… открылась. Он вошел в куда более меньшую комнату чем та, которую занимал сам. Там тоже было окно, была односпальная кровать, был стол, тумбочки, шкаф. Но в ней никого не было, она была пуста. Подойдя к кровати, Вэй Усянь положил ладонь на подушку и под одеяло. Они были холодными, значит Лань Ванцзи здесь не было уже давно, учитывая его привычку вставать ближе к пяти утра. На столе было чисто, гелевые ручки стояли в красивом стакане, какие-то тетради в твердой обложке были сложены в стопочку, пара медицинских книг покоилось на подставке. Лишь фото хризантем, желтых, красных и белых беспорядочно лежали почти у самого краешка, а одна из них и под самим столом, словно в какой-то момент они выпали и так и остались незамеченными. Подняв фотографию, Вэй Усянь перевернул её. Там, красивым узким почерком, была написана инструкция по уходу за цветком, судя по всему оставленная рукой Лань Ванцзи. — «Должны распуститься к пятнадцатому октября», — вслух прочитал он оставленную в нижнем уголке надпись, еще и обведенную синей ручкой. Он перевернул фотографию и смотря на желтые хризантемы вдруг напрягся. — А какое сегодня число? Какой месяц? Он даже этого не знал, лишь понимал, что сейчас должна быть осень, учитывая тот первый месяц, что он провел здесь, считая эти самые дни, после чего забросил эту затею и выкинул из головы. Неожиданно, словно что-то вспомнив, Вэй Усянь понесся обратно в свою комнату и взгляд его стал больше. На тумбочке рядом с его кроватью стояла люминесцентная лампа для хризантем, но вот самого горшка не было. Куда он делся? Лань Ванцзи доверил цветок ему, и несмотря на все слезные мольбы Вэй Усяня был непреклонен, всецело доверив саженцы хризантем ему одному. Он принес книги по садоводству, при необходимости давал советы, но сам никогда ничего не делал и прежде цветок никуда не забирал, а иначе зачем бы он покупал специальную лампу, чтобы обеспечить цветку ультрафиолет? — Лань Чжань… — отчаянно прошептал Вэй Ин и сердце его сжалось. — Что же… что же ты делаешь, Лань Чжань… Вернувшись в комнату Лань Ванцзи, Вэй Усянь открыл шкаф и осмотрел содержимое. Половина шкафа была пуста, вторая половина была завешена парой курток, одним пальто, кардиганом, пиджаком, спортивной курткой и вязаными кофтами с шеей и без. Брюки и джинсы висели на другой вешалке. Взяв одну пару, Вэй Усянь посмотрел на этикетку и нахмурился. Размер был его. Его талия и бедра были уже, чем у Лань Ванцзи, и несмотря на то, что визуально они казались похожего телосложения, но Вэй Ин всё же был меньше, и наличие одежды своего размера нисколько не обрадовало его. Тогда он полез в нижние отделения и нашел четыре коробки с обувью. Там были кроссовки, лаковые туфли, кожаные ботинки и зимние сапоги, тоже из кожи. В еще одной коробке были часы, манжеты, очень красивые браслеты ручной работы, галстуки, шапки и шарфы. Один из них был ну просто невероятной красоты: красный, из шерстяной пряжи, но очень мягкой, напоминающий кашемировую нить. Цвет не был чересчур ярким, был скорее спокойным, и видно было, что такой оттенок больше к лицу именно мужчине; он прекрасно сочетался как с пальто, так и с курткой. Рядом лежал похожий, только темно-синий, уже без крупной вязки, но тоже красивый. Но, что поставило Вэй Усяня в окончательный ступор, так это второе дно этой коробки, так как под ним обнаружились… доллары, достаточно увесистая пачка долларов, перетянутая белой резинкой. Вэй Усяня не удивило наличие самих долларов в квартире Лань Ванцзи, поскольку он и так успел понять, что тот обладает средствами, учитывая, какие дорогостоящие лекарства он ему покупал, а беря во внимание вагон свободного времени, то либо это было наследство, либо обеспечение семьи. Его удивило то, что они лежали здесь явно не как заначка, так как двойное дно легко было рассмотреть и залезть туда. Они лежали в этой коробке, под всеми этими вещами, словно ждали, что на них наткнутся. И нисколько эта мысль радости Вэй Усяню не приносила. Он поднял взгляд на вешалки, повернул его на пустующую половину шкафа и неожиданно громко захлопнул дверцы. «Лишь самое необходимое, — нервно думал он. — И моего размера… Ты решил поиздеваться надо мной, Лань Ванцзи?» Продолжая раздраженно ходить по комнате, Вэй Усянь постоянно кусал пальцы, предаваясь тревожным размышлениям, когда неожиданный звонок в дверь вынудил его резко замереть и повернуть удивленный взгляд в сторону звука. — Ты там? — когда на звонок не ответили, кто-то начал пока еще тихо стучать в дверь. — Пожалуйста, открой дверь. Ты дома, я видел открытое окно второй спальни. Лань Чжань… Голос принадлежал мужчине, и голос был молодым. Вэй Усянь так и стоял неподвижно, но очень напряженно, с выражением лица «я буду защищать этот дом сколько потребуется» и взглядом настолько ярким и живым, какого у него, наверное, не было с того самого момента, когда наркотики вытеснили собой все прежние радости жизни. Через несколько минут стучать перестали и с тихим «Я вхожу», в замочную скважину вставили ключ. Вэй Усянь, напряженный, но невероятно собранный и серьезный стал так, чтобы открывающаяся дверь прикрыла его собой. Он, собственно, и не знал, наружу она открывается или внутрь, поэтому был готов среагировать мгновенно, но если дверь всё же открывается внутрь, это даст ему эффект неожиданности, что и случилось. Дверь медленно открылась, пряча его за собой, и внутрь вошел тот, кто почему-то имел ключи от квартиры. Он вошел и не сразу закрыл дверь, что позволило Вэй Усяню гибко и тихо выйти вперед, после чего он поймал вздрогнувшего от неожиданности мужчину локтевым захватом шеи и, боднув дверь ногой, чтобы та закрылась, сжал руки. — Ты кто такой? — яростно прошипел он. — Откуда у тебя ключи? Тот сперва пытался бороться, но, очевидно, осознавая всю опасность этого захвата, решил проявить покорность. — Здесь живет мой младший брат, — так как шея незнакомца была зажата, звуки тоже выходили несколько сдавленными. — Я его семья. — Он не говорил, что у него есть семья, — как-то потерянно прошептал Вэй Усянь и разомкнул руки. Тот, кого он держал, не стал бежать сломя голову, почувствовав свободу, а лишь быстро обернулся, сделав шаг назад. Он увидел перед собой молодого парня в чистой опрятной одежде и с длинными волосами, что спускались к шее. Вид здоровый, мягкие черты лица располагали к себе… лишь взгляд его был напряженным и нервным, словно он в любой момент был готов среагировать. Вэй Усянь уже и забыл, каким когда-то был, что он владел навыками ближнего боя, что был довольно силен и ловок. С Лань Ванцзи это не требовалось, а вот сейчас мышечная память сама среагировала, что привело осознавшего это Вэй Усяня в состояние какой-то тихой тоски. Он… почти ничем не отличается от прежнего себя, того себя, что был до наркотиков. Нет, нет, отличается! Да, он вспомнил приемы, вспомнил свою предрасположенность к порывам защитить дорогое и близкое, но дорогу к этой памяти расчистила только забота Лань Ванцзи. — А у него… — так как брат Лань Ванцзи молчал, Вэй Ин решился спросить: — У него кроме вас еще есть… есть семья? Лань Ванцзи никогда не говорил ни о каких своих родственниках, и Вэй Усянь искренне полагал, что, быть может, у него вовсе не осталось кого-то из семьи, или что есть приемная, о которой он говорить не хочет. А когда выяснилось, что у него есть старший брат, Вэй Усяню пришла в голову тревожная мысль и о другой… другой семье. — Еще семья? — удивился мужчина. — Нет, у него есть только мы. Но… скажите, вы-то кто? И где Лань Чжань? Он дома? Вэй Усянь не знал, как ответить. Он неподвижно стоял на месте, опустив слегка потерянный взгляд в пол, и лишь бросив взгляд на его босые ноги и наконец-то осознав столь домашний внешний вид, мужчина вдруг изменился в лице и, на удивление Вэй Усяня, шумно выдохнул. — Это вы, да? — взгляд его стал мягким и участливым, и очень встревоженным. — Это вас Ванцзи… удерживал здесь, да? Ох… — он прижал ладонь ко лбу, словно истязался какой-то тревогой. — Пожалуйста, простите его, если сможете, я выплачу любую компенсацию, лишь назовите сумму. Я вижу, что ваш внешний вид соответствует хорошему обращению, синяков нет, значит суду представить нечего, поэтому давайте мирно уладим этот вопрос без обращения в правоохранительные органы. Мой брат, он… — Вы о чем вообще? — поднял брови Вэй Усянь. — Какие еще синяки, какое еще «удержание»? Я здесь нахожусь по своей воле. — Что? — теперь уже очередь мужчины была удивляться. — Но как же, ведь Ванцзи сказал, что вы… зависимы. — Да, я бывший наркоман, — и глазом не моргнув, низко процедил Вэй Усянь. — И что? Да, он привел меня к себе домой, и да, белый дьявол в моей крови вынуждал меня порой вести себя очень некрасиво, если можно так выразиться. — Вы… — мужчина пристально на него посмотрел, словно за внешним обликом пытался высмотреть спрятанную от него истину. — Не сожалеете? Вы правда здесь по своей воле? — Я не вылечился, — хмуро произнес Вэй Усянь, — и я остался, потому что мне позволили остаться. Но перейдем к другому вопросу. Где Лань Чжань? — Сколько он отсутствует? — вдруг почти на пару с ним произнес мужчина. — Он не пришел ко мне сегодня утром, — ответил Вэй Усянь, — но вчера мы были вместе. — Я не мог дозвониться к нему три дня и на четвертый решил проверить, — сняв обувь и подойдя к кровати, мужчина сел на неё, запустив руку в волосы. — То, что его здесь нет… Не закончив, он опустил голову, держа ладонь в волосах, и видно было, что его тревожат сильные волнения. — Я Лань Сичэнь, можно Лань Хуань, — подняв голову, сказал он. — Простите, что не представился сразу. — Вэй Усянь, — слегка склонив голову, ответно представился Вэй Ин и немного подошел к нему, присев на край тумбочки. Лань Сичэнь тоже кивнул и снова потерялся в своих мыслях, огибая задумчивым взглядом комнату. Ему словно не было за что зацепиться, что помогло бы ему прийти к нужным выводам, и примерно минут через пять он посмотрел на Вэй Усяня словно на источник всех ответов, но встретившись с темными глазами парня опустил свои. — Куда он мог уйти? — спросил Вэй Усянь. — Он никогда раньше не оставлял меня больше чем на час, ночное время не в счет. Лань Хуань не ответил. — Вы сказали, что не могли дозвониться ему, — продолжал Вэй Ин. — Вы в ссоре? — Почему вы так решили, господин Вэй? — Он никогда о вас не говорил, — просто ответил Вэй Усянь. — Он не «не говорил», — вдруг мрачно произнес Лань Сичэнь. — Просто не вспоминал. Лань Ванцзи уже давно живет в этой квартире, а со мной видится лишь тогда, когда я серьезно настаиваю на нашей встрече, чтобы посмотреть всё ли с ним в порядке. После того, как он сказал мне, что привел в дом больного наркозависимостью человека, я, буду говорить честно, не пришел в восторг от его заявления и даже пытался надавить на него, чтобы он сдал незнакомца в соответствующие службы. — Однако доброе у вас сердце, — хмыкнул Вэй Усянь. — Станьте на мое место и поймите меня, — серьезно ответил Лань Хуань. — Ваш младший брат, живя совершенно один, вдруг заявляет, что привел в дом человека, еще и с таким опасным диагнозом. Подобными людьми должны заниматься серьезные специалисты, так как люди эти опасны даже для самих себя. Да, в глубине души они могут не желать приносить боль и страдания другим, но вынуждены из-за своей зависимости. А если бы он с этим человеком управиться не смог, и тот бы напал на него, искалечил или… убил. Что бы я тогда делал? Но Ванцзи был непреклонен, я уже давно не видел в его поведении такой настойчивости, но всё равно давил на него, пока мы не пришли к соглашению, что каждый день он будет встречаться со мной, чтобы я видел, что с ним все хорошо. — Так это он к вам ходил каждый час? — вдруг улыбнулся Вэй Усянь. — Знаете, ваша забота чуть-чуть переходит меры, это же как неудобно, срываться куда-то каждый час. — Простите? — слегка нахмурился Лань Сичэнь. — Каждый час? Он выходил либо утром, либо вечером, и мы общались не больше пятнадцати минут, после чего он уходил. Вэй Усянь замолчал, удивляясь на пару. — Но он… — пробормотал Вэй Ин, — каждый час куда-то уходил. Я никак не мог найти этому объяснения, то есть, к чему такая дотошность, почему именно час через час? Сперва я думал, что он выстроил такой режим, чтобы максимально держать меня под контролем, но потом, когда я сам пошел на сближение, он всё равно продолжил делать так же, словно… И тут Вэй Усянь бросил взгляд на те тетради в твердой обложке, что лежали на столе. Их было несколько, но почему-то тревожило ощущение, что их было гораздо больше. Почему? Вэй Усянь не знал. Просто ощущение. Он живо схватил одну тетрадь и шумно раскрыл её, увидев внутри списанные листы с четким обозначением дат, дней недели и времени суток. — Дата. «Сегодня он снова отказался есть жидкую кашу»… — начал медленно читать Вэй Усянь. — Дата. «В который раз не захотел есть овощи. Я прошу его и прошу, но он желает только острого, жирного и вредного. Я могу позволить ему немного, но потакание делает его наглым и куда более уверенным в своих силах, что в итоге выливается в мою абсолютную беспомощность. Сегодня я пожарил ему рыбы в острых специях…» Нахмурившись, Вэй Усянь начал листать другую тетрадь, не чувствуя, как начали дрожать его руки. — Дата. «Ему стоит неимоверных усилий бороться с собой и наверняка он думает, что я лишь умножаю его страдания. Да, мое лицо ничего не выражает кроме безучастия, но я верю, что однажды он осознает, что всё мое участие и эмоции вложены в заботу о нем. Он кричит на меня и произносит слова, которые близкому человеку наверняка бы сделали больно. Но ведь я… я не могу злиться, я для него пока что только враг, как он сам говорит. Он спит очень тревожно, просыпается от боли и судорог. И кричит. Я укрываю его одеялом, но это не помогает. Он слишком долго изводил себя наркотиками, и теперь у него нет сил, чтобы помочь себе. Я сказал ему, что отпущу его, как только он выздоровеет. В ответ на это он стал плеваться и выть диким голосом. Во мне нет гнева, я не сержусь. Этому можно только сострадать. Он попросил о помощи, и я сделаю всё, чтобы он смог вернуть себя…» Продолжая листать Вэй Усянь бормотал даты, бормотал содержимое под этими самыми датами. Они к слову, были записаны очень скрупулёзно, и были написаны… с уточнением времени. Времени… час через час. Лань Ванцзи записывал всё то, что происходило, документировал всё до мелочей, даже воспроизводил диалоги и делал пометки на полях относительно физических показателей Вэй Усяня. В это просто не верилось. Он каждый час уходил лишь за тем, чтобы всё произошедшее записать? Но зачем? Ладно бы это были просто показатели здоровья, ладно бы он завел таблицу болезни и выздоровления, но это… это же была вся их жизнь проведенного вместе времени. С самого первого дня Лань Ванцзи записывал всё то, что между ними происходило, записывал так, словно… словно боялся чего-то. Он был очень скрупулёзен в деталях, и он явно торопился записать всё до того, как забудет. Но зачем ему это было, кто так поступает? — Что происходит?! — отшвырнув от себя тетрадь, словно одним своим существованием она больно жалила сердце, Вэй Усянь начал тяжело дышать. — Он никакой не извращенец, и записи эти — как констатация факта, а не какое-то сталкерство. Он вел их даже не как дневник, он переносил всё содержимое дня в мельчайших деталях, вот почему он постоянно куда-то уходил! Я же дал ему слово, что никогда не попытаюсь… Невольно сфокусировавшись взглядом на Лань Сичэне, взгляд Вэй Усяня застыл, а сердце сжалось в тугой комок. Лань Сичэнь… плакал. Смотрел на него и крупные дорожки слез стекали по его лицу из-за сильного прилива слез. Увидев его реакцию Вэй Усянь мгновенно понял, что происходит что-то ужасное, настолько, что от этого даже хотелось бежать, ведь он чувствовал, что то, что он услышит, грозилось уничтожить весь его мир. — Господин Вэй… — так и не моргнув, Лань Хуань потупил взгляд. — Вы и мой брат… он… так сильно полюбил вас. Вэй Усянь всё еще не понимал, что происходит. Его мгновенно сковала паника, и без того дрожащие руки затряслись словно в лихорадке, и упав перед мужчиной на согнутую в колене ногу Вэй Усянь схватился за его плечи, передавая тому дрожь своего тела. — Любит… — прошептал Вэй Усянь своим дрожащим голосом. — Да, и я его люблю, я полюбил человека, что спас мою жизнь и мою душу. Но почему, почему вы плачете, произнося всё это? Где Лань Чжань? В последние дни он был каким-то потерянным, пассивным и… напуганным. Это не бросалось в глаза, но я не мог не почувствовать, ведь я чувствую его тело и сердце как свое собственное! Скажите, ваша семья или вы против таких отношений, Лань Чжань всегда был таким и поэтому прячется от вас? Он оставил мне вещи и деньги, он оставил эти тетради… — Он их не оставил, эти записи, — скорее скорбно провыл, нежели ровно произнес Лань Сичэнь. — Он бы их не оставил, ведь причина, по которой он делал всё это и была ответом, почему он так поступал. Он не оставил, он… забыл. Просмотрите даты. Вы не найдете второй половины, я уверен. Он забрал их с собой, а одежда и деньги скорее всего были заранее приготовленными. — Но почему? — пораженно закричал Вэй Усянь. — Он не мог покинуть меня, не мог! Лицо Лань Сичэня, раскрасневшееся от слез, выглядело настолько печальным и обреченным, что Вэй Усянь, смотря на него, и не чувствовал, как собственное лицо обжигает таким же потоком слез. — Вылечить больного… — прошептал Лань Хуань, — словно в попытке вылечить себя, только через другого. Я не знаю причин, почему он решил взять вас под опеку, возможно вы просто единственный такой попались ему на глаза, я не знаю… не знаю! Но я уверен, что такой исход он планировал с самого начала. Он ведь не разделил с вами свою боль, скорее только ваша боль получила его сопереживание и любовь. — Он меня не бросил, — прошептал Вэй Усянь, отрицательно качая головой. — Нет! Я достаточно знаю его, он никогда не притворялся! Почему вы говорите, что свою боль он со мной не разделил, что это за боль, куда он в конце концов исчез?! — Он болен! — словно взорвавшись, комок в горле Лань Сичэня прорвал плотину этих тяжелых слов. — Болен… и уже давно. У его болезни нет лечения, она не то, что можно вылечить. — Что? — нижняя челюсть Вэй Усяня дрожала, словно его, обнаженного, заковали в лед и бросили в такую же ледяную пропасть. — Болен? Но он никогда… — Он бы не рассказал. Думаю, он оставил бы вас и раньше, если бы симптомы усугубились, потому что однажды он просил меня, что, если он не ответит на звонок больше двух дней, я должен прийти и вместо него помогать вам. Я и подумать не мог, что это растянется на такое долгое время… — Зачем он делал эти записи? — быстро-быстро, с тяжелой напряженностью спросил Вэй Усянь. — Что это за болезнь, которая вынуждает его уйти! Лань Сичэня начала бить крупная дрожь. Очевидно было, что дело с этим он имеет уже давно. Не с болезнью. С обреченностью и бессилием. — Мы не уследили… — тихо, почти беззвучно пробормотал он. — Мы не заметили. Думали, что после смерти матери любой ребенок впадет в апатию и безучастие. И упустили драгоценное время. Всё раскрылось, когда ему исполнилось одиннадцать лет. Тогда всё и стало понятно, — он поднял взгляд, словно в темнеющих озерах зрачков Вэй Усяня мог высмотреть слепую надежду для себя. Очередную. Никогда не умирающую, лишь страдающую. — Он аутист. Вэй Усянь шокировано уставился на него. — Этого не заметишь, если не принимать во внимание его манеру поведения, — сказал Лань Сичэнь. — Но это не манера, он такой и есть. — Но этого не может быть, — лицо Вэй Усяня стало озадаченным, — он же… контактирует, пусть и непривычно для того, кто не знает его близко, но… — Вы сидели в той комнате, всегда были с ним наедине. Сравнивать было не с чем и не с кем, вы не могли обнаружить этого, — сухо сказал Лань Хуань. — Но если бы вы вышли с ним наружу, то увидели бы каково его социальное взаимодействие, как он отходит от людей, насколько он отстраненный, настолько, что это даже делает его беспомощным. Когда умерла его мать, Ванцзи было всего шесть лет. Он нормально развивался, умел ходить, читать. Но уже тогда он проявлял признаки аутизма, характеризующиеся повторяющимися действиями, что стали некими ритуалами. И замкнутостью. Он не давался в руки никому, кроме меня и мамы… но даже тогда его лицо не выражало и капли удовольствия, оно вообще ничего не выражало. Но он развивался очень быстро, и мы списали всё на особенность характера. А когда умерла наша мама… Мы только позже поняли, что именно смерть матери была спусковым крючком, катализатором тех усложнений и последствий болезни, что начали проявлять себя, когда ему было уже пятнадцать. Вы представляете, что это такое, когда столь страшный диагноз поставлен так поздно, еще из-за недосмотра? Но ведь мы не знали, мы не думали… — Это не ваша вина, — не сводя с него взгляда, отрицательно покачал головой Вэй Усянь. — Никто из родителей не заводит детей будучи готовыми ко всему, изучающие все возможные болезни. Но почему вы говорите, что диагноз так страшен? Лань Ванцзи ведь… нормален. Я был с ним всё это время, и это достаточно долго, чтобы понять его как человека. Он вовсе не бесчувственен, скорее просто не знает, как правильно проявить обратную реакцию, поэтому его лицо всегда такое, поэтому он так внимательно смотрел и слушал… Пока что Вэй Усянь еще не был напуган. Аутизм… не самая страшная болезнь, но ведь Лань Ванцзи уже не ребенок. Вэй Усянь оценивал именно взрослое его состояние и находил его более чем нормальным. Да, свои причуды, но ведь не такие, чтобы было страшно или стыдно. — Это… не совсем обычная болезнь, во всяком случае у него, — наконец-то продолжил Лань Хуань. — Что мы знаем про аутизм? Что это нарушение развития нервной системы и головного мозга. Выражается зачастую в модели поведения, где самым опасным спектром является лишь аутоагрессия. Лань Ванцзи нормален, да, я этого не отрицаю. Но его аутизм проявляет себя не только в поведении, но и на… физическом уровне. — Он не агрессивен, — тут же сказал Вэй Усянь. — И нормален! Почему вы продолжаете говорить в таком тоне, словно бы этот человек… — Дослушайте же меня! — голос Лань Сичэня сорвался, но он не имел обиды на Вэй Усяня. Он видел — тот взволнован и с содроганием ждет продолжения. — Смерть матери стала для него таким сильным ударом, что его мозг, очевидно, перетерпел какой-то шок и стал убеждать себя в вещах, которые не подтверждаются врачами, так как симптомы есть, а самого заболевания, что выразилось бы в физической форме, нет. И это совсем не тот случай, когда человек сам что-то внушает себе. Это мозг внушает себе несуществующее и подает соответственные сигналы организму. В пятнадцать лет у него проявились симптомы Паркинсона. Мы сразу пошли на обследование, но выработка дофамина была в норме, никаких отклонений не было. А симптомы были! И проявлялись они более чем страшно, уж поверьте мне. Он даже не мог держать в руке палочки из-за неконтролируемых мышечных сокращений. Обследовав его еще раз и пройдя многих специалистов мы так ни к чему и не пришли. Болезнь редкая, как для его возраста, и сбрасывать со счетов какой-то неожиданно активировавшийся наследственный ген не стали. А потом, когда ему было восемнадцать, он… стал терять память. Это был Альцгеймер. И он тоже не подтвердился… Чем больше Вэй Усянь слушал, тем сильнее холодели его руки. Лань Сичэнь продолжал, но Вэй Усянь был так потерян, что чувствовал, что если не будет держать Лань Хуаня за колени, то просто сам упадет, свалится у его ног и больше… больше никогда не встанет. — Сперва оно проявлялось в потере кратковременной памяти, что не сразу дало нам понять суть. Ну забыл человек, что ел вчера на завтрак, с кем не бывает? Но когда он перестал помнить, как меня зовут и что я его брат, когда утром он попросту не узнал меня и застыл, как только я попытался обнять его, как делал это в детстве, когда его брали на руки чужие люди, я понял, где… где может быть корень всех проблем. Это оказались именно последствия аутизма. Его мозг по какой-то непонятной причине видит себя старым и убеждает себя в этом, соответственно программируя болезни, сопутствующие старости, старости больного и слабого человека. Но если Паркинсон всё же прошел, то эти потери памяти укрепились в нем, временами проявляя себя очень сильно. Так-то его память свойственна памяти аутиста, который способен запоминать мельчайшие детали. Но вот его мозг делает зигзаг — и буквально вытесняет из памяти прожитую им жизнь. Именно жизнь, понимаете? Он помнит всю школьную программу, помнит содержание всех почитанных им книг. А родных людей забывает! Он так и не смог восстановить в памяти место, где мы родились и жили до переезда, он все еще не верит, что наш дядя родной нам по крови, считая его человеком, что просто присматривает за нами. — Вы хотите сказать… — прошелестел голос Вэй Усяня, — что он делал эти записи, чтобы… — Не забыть, — две крупные слезы стекли с уголков век Лань Сичэня. — Он знает, он вычислил, что с ним делает его мозг, когда в очередной раз потеряв память нашел свои же записи и сопоставил их содержимое с тем, что помнит. Вот почему он так спешил всё о вас записать, и вот почему не хватает половины тетрадей. Очевидно ведь, что он забрал их с собой, а ушел, потому что… болезнь прогрессирует. Она делает его очень слабым, очень пассивным и отстранённым. Он может стоять неподвижно несколько часов, бездумно смотря куда-то, пока его понемногу не начнет отпускать, но, но… с возрастом он стал восстанавливаться медленней, его мозг, кажется, принимает его взросление за старение, вот и… — Вы хотите сказать, — голос Вэй Усяня дрожал, — что он может больше никогда не вспомнить меня? Пальцы на коленях Лань Сичэня сжались крепче. Тот это почувствовал и, переменившись в лице, выражение которого отразило вновь нахлынувшую на него боль, прошептал: — Он уже забыл свою мать… несмотря на оставленные записи. Он думает, что это просто оставленная им история, как выдумка в моменты скуки, обращая внимание только на сам факт её смерти, но не содержимое их отношений. И настороженно относится ко мне. Господин Вэй, боюсь, он ушел, чтобы не сделать вам больно тогда, когда станет отрицать вашу с ним связь… в страхе так её и не вспомнить. Руки Вэй Усяня словно тяжелые цепи упали к его ногам. Взгляд его был настолько испуганным, настолько ошарашенным и в какой-то мере даже выражающим безумие, что когда он начал безвольно отползать, таща свои ноги за собой, Лань Сичэнь бросился к нему, но только прикоснулся, как Вэй Усянь взорвался настолько отчаянным и душераздирающим криком, словно внутри он уже был уничтожен непереносимой болью и в этом крике заключил страдание такой силы, которая, не прикасаясь к другим, тем не менее делала больно и им. Слезы Лань Сичэня полились быстрее, когда повалившись на бок Вэй Усянь начал выть сквозь слезы, словно его резали живым, и голос его выражал столько боли, что она резала и Лань Сичэня тоже. Такую боль не выразишь словами, это боль самого отчаянного бессилия перед такой жестокой правдой, ведь его любовь, любовь умирала, а чтобы не дать Вэй Усяню это увидеть спряталась от его взора, забрав с собой лишь то, что было запечатлено словом на страницах тетрадей.

***

Сердце умирает медленно. Время убивает неспешно, мерно. Даже листья дерева, пройдя весь цикл от крохотных почек и до осенней желтизны, умирают быстрее, чем человеческое сердце. Оно стонет в этой медленной пытке, и вот однажды боль, дойдя до своего предела, вдруг застывает, холодеет, замирает. Но это всё равно не смерть. Это апатия, потеря чувств, даже таких, как скорбь. Это совсем не похоже на смерть, смерть тела, а вот души… да, в этот момент понимаешь, что нити, держащие её, сгорели дотла, не оставив в пространстве даже тончайшей паутинки своего следа. Лань Ванцзи не желал видеть боли Вэй Усяня, он так её боялся. Именно сердечной боли, ведь ему уже однажды пришлось смотреть на то, как осознавший печальную участь своей разрушенной жизни Вэй Усянь просил его о смерти. Тогда его сердце даже не скорбело — оно беспомощно выло, так тихо и тонко, как плачущий ребенок. Невозможно было без боли смотреть в глаза человека, который увидел в своей жизни лишь беспросветный мрак, а душу… просто потерял. Она блуждала в нем как неупокоенный призрак, а он никак не мог её коснуться, она проходила сквозь его пальцы, как вода, которую не удержать. Но как же так случилось, что за благословение судьбы, что в самый отчаянный момент его жизни появились руки так схожие с его, которые удержали… удержали эту душу. Они прижали ребра своих ладоней друг к другу, плотно сомкнули пальцы и собрали эту воду, влив её в иссушенное криками и болью горло. Как хорошо в тот момент ему было, ему, бродящему по выжженной пустыне своей жизни… Справедливо ли было едва обретя эти благословенные руки потерять их, тогда как свои собственные только вернули прежнюю силу и умения? Вэй Усянь вылечился, он избавился от своей зависимости, всецело сфокусировав желания и стремления своего разума и души на самом прекрасном в мире человеке… И этот человек ушел, чтобы не причинять боль. Как страшно, должно быть, это бы выглядело, если бы Лань Ванцзи забыл бы о Вэй Усяне, например, в момент их близости, или выйдя из квартиры тогда, когда его цепи не были разомкнуты. А что бы почувствовал сам Вэй Усянь, когда однажды зайдя к нему в комнату Лань Ванцзи просто не узнал бы его, и взгляд бы его выражал не нежность и заботу, а волнение и тревогу, как бы это было? Чем больше Вэй Усянь думал над всем этим, тем отчаянней казалась правда… правда того, почему Лань Ванцзи так поступил. Он полюбил его настолько, что от всякой боли пытался оградить, даже если источником этой боли стал бы он сам, но… неужели он правда не подумал о том, что испытает Вэй Усянь, когда тот бы просто исчез из его жизни, неужели Лань Ванцзи искренне считал, что Вэй Ин сможет вычеркнуть всё то, что было и смотреть вперед, туда, где ждала его собственная судьба. «Ты не понимаешь… — слова Лань Ванцзи, сказанные им в их последнюю ночь и не понятые Вэй Усянем тогда, теперь казались страшным откровением и признанием. — Тебе не с чем сравнивать, а потому и разницу ты не можешь увидеть, иначе не говорил бы так…» — Нет… — шептал Вэй Усянь, зарываясь с головой в одеяло. — Нет! Лань Ванцзи сделал всё, чтобы он мог жить. Одежда, деньги, он даже оставил ему эту квартиру, зная, что Лань Сичэнь не стал бы её отбирать или претендовать. Правда думал, что из уважения к нему, а не из чувств к страданиям Вэй Усяня, которые тот теперь видел и страдал сердцем так сильно, что ему даже становилось плохо. Лань Ванцзи ушел из их жизни, как в пустоту и безмолвие уходит предчувствующее свой конец всякое живое существо. Даже птицы, не боясь, из последних сил поднимаются как можно выше, чтобы в конце концов сложить свои крылья и в последнем полете найти смерть. Они никогда не умирают на земле, их любовь — это сами небеса. И свой последний путь они ищут в своей единственной любви… Лань Ванцзи понимал, что его примутся искать, и сделал всё, чтобы этому помешать. Он явно придерживался какого-то заранее спланированного маршрута, что шел по линиям скоростных поездов, которыми и путешествовал. Он снимал деньги с карточки, чтобы засвидетельствовать банку свою активность как физического лица, и ими же расплачивался за съём квартиры. Лань Сичэнь не один раз пытался заявить о пропаже, но всё было без толку. Физическое лицо «активно», проблем с законом, которые могли бы подтолкнуть к его поимке не было, и он вышел из возраста опеки. Тогда, идя по его следам, мужчины пытались вычислить его по съёмным квартирам, но беда была в том, что Лань Ванцзи расплачивался только наличными. Если бы это была карта, можно было бы отследить перевод платежа и выйти на съемщика. Лань Сичэнь поднапрягся в своих связях и понимая, что без подтверждения своей личности никто бы комнату или квартиру не сдал бы, обратился за помощью к одному человеку, работающему в госструктуре. Так они нашли дом, в котором Ванцзи снимал комнату, но увы, опоздали. Прибыв на место они узнали, что «съемщик» покинул комнату. — Куда он поехал? — голос Вэй Усяня был неровный, лицо выдавало сильные эмоции. — Вы же наверняка его спрашивали, все старики только то и делают, что выпрашивают у молодежи их планы! — Отцепись от меня! — зло скинув его руки, огрызнулся мужчина. — Ненормальный. Даже если знал бы, такому, как ты, не сказал бы. Да ты только на свои глаза посмотри, блестят как у наркомана. — Куда он уехал?! — не сдавался Вэй Усянь. — Умоляю, пожалуйста! — Да ты не в себе, наркоман! — оттолкнув его от себя, что Вэй Ин пошатнулся и наклонился назад, мужчина быстро забежал в дом. Лань Сичэнь успел его придержать, не дав упасть, поймав своими руками. Ноги Вэй Усяня совсем не держали его, он дрожал и никак не мог сдержать подступившие к горлу рыдания. Он начал тяжело дышать и, закрыв глаза, почти что стёк на лестницу, придерживаемый Лань Сичэнем, после чего не почувствовал, как оказавшись у него на груди потерялся в своем дрожащем голосе и обжигающих лицо дорожках слез, которые, казалось, никогда не иссохнут. — Господин Вэй… — Лань Сичэнь никогда не думал, что у него в руках окажется то, что, неся в себе причину его боли, та окажется в разы тяжелее, чем его собственная. — Не терзайте себя так сильно, у вас же… сердце. Оно может не выдержать. Это была правда, и дело тут было не только в душевных страданиях. Наркотики всегда оставляют после себя последствия, и в случае с Вэй Усянем они сильно ослабили его сердце. Лань Ванцзи это подозревал, но не было причин убедиться в этом до тех пор, пока события настоящего не заставили Вэй Усяня слишком сильно страдать. Его сердце ныло и болело в груди, он мог упасть в обморок от сильных переживаний, а ночью задыхался от учащенного пульса. Но он не мог приказать себе не чувствовать эту боль, ведь это было единственное доказательство того, что его любовь реальна, что она не мерещилась ему в наркотическом бреду и что он её не выдумал. — Лань Чжань… — шептал Вэй Ин, и в попытке сделать спасательный вдох откидывал голову. — Лань Ванцзи… Он задыхался и слезы лились не переставая. Чья-то безжалостная рука так сильно сжимала ему сердце, что оно трепетало точно пташка в сужающихся сетях, стальные нити которых врезаются ей в нежную кожу под перьями. Она трепыхается и кричит, эта пташка, бьется как сумасшедшая, ей так страшно… а сети сжимаются всё сильнее. И рука тоже лишь сильнее сжимает ладонь. — Брат, неужели ты к этому стремился, позволив ему так тебя полюбить… — скорбно прошептал Сичэнь, держа на руках потерявшего сознание от сильной боли Вэй Ина. — Ты этого бы хотел? Чтобы мои руки, дрожа, в конце концов стали последним пристанищем для умершей от горя птицы? Как я смогу жить дальше, если увижу такую печальную гибель того, кто так тебя любил… Где-то, куда не приводит человеческий шаг, стоит в глухом лесу старый обветшавший дом, пол которого устелен сухими листьями и такими же сухими цветами. Там, лежа на старой кровати, неподвижно лежит молодой мужчина, на груди которого, не шевелясь, словно спит, лежит маленькая, когда-то так красиво певшая пташка. Она лежит на груди мужчины, практически на самом его сердце, словно в ожидании вновь услышать его звук. Тогда, она в это верила, и собственное сердце наконец забьётся, и голос, рвущийся встречающей рассвет песней рванется прямиком к солнцу, свет которого так горько угас…

***

Весь октябрь и первая половина ноября выдались на удивление теплыми. В другом языке, что выражает довольно красочное отражение того, о чем бы поведала речь, есть такое слово как «листопад», которым называют ноябрь — время, когда листья падают. А октябрь называют «жовтень», то есть время, когда листья желтеют. Лань Ванцзи не просто так забрал с собой хризантемы, ведь, как он и предполагал, «пожелтели» они, явив золото своих цветов, именно в октябре. Но почему он забрал их? На память? О чем же желтые цветы бы поведали ему, когда он бросил бы на них свой тихий взор… Вдоль улицы шел человек. Яркое ноябрьское солнце согревало ветер, так легко и непринужденно тревожащий этого человека, поэтому обдувая бледную кожу он слово заигрывал с ней, лаская её своей бесплотной нежностью. Но человек этого не замечал. На нем было красивое пальто и очень дорогие туфли, он был одет во всё черное, несмотря на столь радостный яркий день. Волосы, которые тревожил ветер, уже почти достигали ему ключиц, и он, чтобы они ему не мешали, собрал передние пряди в небольшой пучок повыше затылка. Его сухие, такие же бледные губы согревались под солнцем, но он совсем не чувствовал это тепло. Лишь глаза его, как и раньше, сияли всё той же притягательной чернотой, от которой когда-то замирало чье-то сердце. Был ноябрь. Вэй Усянь встретил его в одиночестве. После долгих поисков и сумасшедшего преследования он и Лань Сичэнь окончательно потеряли след Лань Ванцзи. Тот перестал снимать деньги, соответственно больше никак было узнать в каком месте его можно было засечь, а куда следовать дальше не знали. Вэй Усянь не раз и не два смотрел на карту его передвижений, не в силах понять: путь Лань Ванцзи должен был куда-то привести его или же это было просто хаотичное передвижение по линии скоростных поездов? Он еще не пришел к осознанию того, что линия его передвижений четко указывает на юг, а то, что было на юге, Вэй Усянь не вспоминал уже очень давно, кажется, с той самой поры, как начал принимать наркотики. В итоге он вернулся в дом Лань Ванцзи, в отчаянном намерении ждать его там. Лань Сичэнь не мог смотреть на окунувшегося в апатию Вэй Усяня, на то, как он каждый день придерживается режима Лань Ванцзи, как совсем не покидает дом, как спит, обмотав вокруг запястья цепь. Он закрыл окна, закрыл все двери, и просто не покидал комнату, проводя дни в долгом ожидании, а ночи в горьких слезах, что обжигали ему сердце. Теперь Лань Сичэнь ходил, чтобы проведать его, так как раньше приходил к Лань Ванцзи, умоляя Вэй Усяня хоть как-то начать жить. Он пытался уговорить его тем, что этого бы хотел Лань Ванцзи, что он не просто так оставил ему деньги и одежду, даже эту квартиру. Он хотел, чтобы Вэй Усянь жил… — Он бы не отнял себя у меня, если бы не терзался страхом, что я не приму его болезнь, — отвечал Вэй Усянь. — Лань Хуань, у нас были не те отношения и не те признания, чтобы опасаться предательства или забвения. Лань Ванцзи, он… замыслил что-то, он к чему-то стремится этим своим решением. И я содрогаюсь в страхе от мысли, что он, ошибочно предчувствуя свою гибель оставил меня, чтобы я не видел того состояния, в которое он погрузится… Слушая его, по коже Лань Сичэня проходила дрожь. А лицо Вэй Усяня больше не выражало страдания, оно казалось холодным и безучастным, прямо как у Лань Ванцзи. Казалось, его сердце умерло и затаилось во мраке глубоких чувств в ожидании момента, когда солнце вновь взойдет и можно будет пробудиться. Ничего не доставляло ему радости, ни к чему Вэй Усянь не стремился. Он отверг мир в пользу Лань Ванцзи, потому что действительно не понимал того, что Лань Ванцзи так и не понял, что, вдохнув в него жизнь, сам стал ею, всем собой будучи тем самым миром, в котором могла жить любовь Вэй Усяня, в то время как во внешнем жило лишь его тело и эта бесчеловечная скорбь. Как бы там ни было, но вернув себе человечность и независимость, Вэй Усянь даже сильнее, чем в своей прошлой жизни, стал притягивать взоры окружающих. Он выглядел так отстранённо, так загадочно в своей красивой одежде и со своим очаровательным лицом, что хоть и излучало холод, но было прелестным как цветы, покрытые инеем. Казалось, лишь обдай такой цветок теплым дуновением горячего дыхания и иней растает, а цветок заблагоухает… Так на него смотрели многие, когда он в редкие дни гулял в одиночестве, и так на него посмотрел тот, кто сперва даже не узнал его. — Это ты? — тормознув Вэй Усяня, парень, что взял его за локоть, с удивлением уставился на него. — Вэй Усянь? Вэй Ин сфокусировал на нем взгляд. Он узнал это парня, не мог не узнать, ведь это был тот самый человек, который… подсадил его на наркотики, его и еще многих ни в чем неповинных людей, жизнь которых разрушил белый дьявол. — Как долго о тебе не было слышно, — улыбался парень, не видя сгущающуюся тьму в глазах Вэй Усяня. — И, надо же, как хорошо ты выглядишь. Неужели в университете восстановился? Слушай, куда ты пропал? Как насчет сегодня вечером зависнуть вместе? Я, кстати, припас кое-что, что тебе так нравилось… Метамфетамин, марихуана, экстази, ЛСД, черная смола, фокси, который вызывает сильные галлюцинации и обычно собирается в виде капсул… «Вэй Ин, хочешь затянуться разок? Ну чего ты, это же просто травка, просто расслабишься, даже головной боли по утру не будет». Туман, сгущающийся в голове, дающий наслаждение… «Вэй Ин, хочешь подняться к небесам? Смотри, таблетка маленькая, вреда не принесет, только удовольствие. Что, какие последствия? Ты что не мужик, у тебя нет силы воли? Всё нормально, остановишься тогда, когда захочешь, ты же такой сильный, куда там какой-то таблетке тебя испугать, ну? На носу экзамены, ты же нервничаешь, недосыпаешь. Я дам тебе парочку, по дружбе, но когда захочешь еще, приходи в мою комнату, и я всегда дам тебе еще». Кровь так громко шумит в голове. Это свет от разноцветных софитов или мир всегда был похож на радугу? Как не хочется, чтобы это видение заканчивалось… «Что, хочешь еще? Ну, чувак, больше по дружбе подгонять тебе не могу, я сам на мели. Но есть один парень, у которого всегда можно купить. Да-да, такой суммы хватит, конечно. Я принесу тебе кое-что, это такой улет, небо в алмазах, верь мне!» Ноги, словно сделанные из плавленого маршмэллоу, и неожиданная дрожь в руках. Весна заканчивалась… да, он еще успел ощутить, что весна его жизни заканчивается, и впереди чудится лето, самое страшное лето, жаркое и сухое, как и та пустыня, куда он уже ступил. Его первое лето безумия, его вхождение в проклятые «сорок лет» бессмысленных скитаний по горячему песку того, что осталось от оазиса его жизни… «Что-то ты хреново выглядишь, чувак, давно кайф ловил? Что, нет нужной суммы? Это не страшно. Вот, если продашь небольшую партию слабой дури, я дам тебе капсул. Да не бойся, нормально всё, мы же с тобой друзья, а друзей не бросают. Ну ладно, не трясись. Да нормально ты выглядишь, всё хорошо. Давай, закатай рукав, дам тебе кое-что. Да какая разница, порошок или шприц, в вену всегда быстрее». Так начался его путь в никуда. Парень, подсадивший его на дурь, наркотики, взявшие в плен его тело и разум, и убеждения, что всё нормально, он всегда может бросить, а удовольствие не грех, «мы все заслуживаем удовольствия!» Прогнившая тварь. Он ничего не сделал, когда видел, как Вэй Ин уже ненормально пристрастился, он сделал его дилером, а когда Вэй Усянь потерял всё сделал вид, что не знает его. И такое было совершено не только с Вэй Усянем, эта тварь многих так погубила, многих обманула ложным удовольствием, несущем лишь страдания и смерть. Сейчас, видя столь знакомое лицо так близко, подмечая нисколько не изменившиеся слова и даже выражение глаз, Вэй Усянь смотрел на тварь в человеческом обличии и гнев наполнял его душу так стремительно, что грозился вылиться из краев. Холодные ночи под мостом, агония от пали, немая боль иглы, протыкающей кожу, сухой кашель из-за порошка… Всё это промелькнуло перед глазами так быстро, словно те долгие три года были лишь моментом, способным уничтожить твою жизнь в одно мгновение, словно по взмаху проклятой руки. Вэй Усянь впервые жестоко избил человека. Он набросился на него с такой яростью, с таким пугающим безмолвием, что лишь под конец, когда с костяшек стекала кровь, он высвободил рвущуюся наружу боль криком зверя, глубокая рана которого хоть и была затянута, но не даст о себе забыть никогда. Парню едва удалось сбежать, он выполз из-под Вэй Усяня, пока с носа и рта хлестала кровь. А Вэй Усянь, воздав «плату за труды», отчего-то горько заплакал. Знаешь ли ты, как пахнет осень, когда твоя рука держит его руку? Смотря на свои окровавленные руки, грудь Вэй Ина разрывало от боли. Знаешь ли ты, как светит солнце, отражающееся в его глазах? Боясь запачкать одежду, он уронил их на землю, словно не видя, что колени брюк уже порвались, будучи стертыми об асфальт, а внутренняя подкладка пальто запачкалась, так как подол растянулся на грязной земле. Знаешь ли ты, какие мягкие у него губы, когда он сцеловывает слезы, бегущие у тебя по щекам… Стряхнув со своих рук кровь, Вэй Усянь, уже чувствуя жжение сбитых в мясо костяшек, проник ладонью в разрез пальто, где прикрепленный небольшим зажимом был спрятан темно-синий шарф из мягкой ткани. Он взял его, болезненно сжав руками, и спустя пару секунд повязал вокруг шеи… потому что ветер неожиданно стал холоднее, а Лань Чжань говорил, что без шарфа легко простудиться. Наверное, именно поэтому он оставил их в парном количестве, красный и синий. Ведь ему тоже сейчас некому было повязать шарф… как и Вэй Усянь не мог рассказать, как же пахнет осень, если бы гуляя он держал бы его за руку.

***

Медленно вступала в силу вторая половина ноября, которая была настолько солнечной и приветливой, что в это даже не верилось. Лань Сичэнь, неся в одной руке сумку с продуктами, наблюдал за ноябрьским солнцем, которое словно до последнего сражалось, лишь бы всецело удержать теплую осеннюю погоду. Казалось, оно действительно борется изо всех сил, стараясь привнести тепло, но вот зачем или кому… это было загадкой. Открыв дверь своим ключом, Лань Сичэнь вошел в квартиру и как обычно обнаружил пустующую комнату Лань Ванцзи, которую Вэй Усянь почему-то не занимал, хотя по идее вся квартира теперь была его. Он, как и раньше, почти безвылазно находился в «своей» комнате, и хотя там был телевизор и приставка, он не прикасался ни к тому, ни к другому. Днем он сидел на кровати в окружении множества книг, которые нашел на полках Лань Ванцзи, и читал их до тех пор, пока на город не спускались сумерки, что в это время месяца начинались рано. Тогда он собирал книги и ставил их столбиками с одной стороны кровати, взамен них раскладывая на одеяле записи Лань Ванцзи, начав читать уже их. Лань Сичэнь, видя его странное рвение к учебе, предложил ему помочь с восстановлением в университет, но Вэй Усянь отказался. Он сказал, что читает так много, потому что хочет знать всё, что знал Лань Ванцзи, чего Сичэнь и не понимал и понимал одновременно. А вот вечером, когда комната тонула в полумраке, а на тумбочке горела лишь одна лампа, редкое мерцание которой порой разбавляло почти глухую тишину комнаты, Вэй Усянь читал «дневники» Лань Чжаня, находя в них того себя, которого видел в нем Лань Ванцзи. Почему я это сделал, зачем? Я не хочу приносить ему боль, но в тот момент это было необходимо. Как люди это называют? Выбрать из двух зол меньшее? Однако, я никогда не понимал, что способно подтолкнуть причинить боль другому человеку, какие эмоции настолько сильные, чтобы совершить подобное. Причинить боль Вэй Ину? Нет, как это возможно, я не хочу. Но… зачем, зачем я именно укусил его за бедро, ведь я мог бы просто пережать ему ногу. И почему я так странно почувствовал себя в тот момент, когда мои губы коснулись его бедра. Мое сердце столь явственно стало биться чаще, странное волнение охватило меня. Как хорошо, что я могу это записать, чтобы всегда помнить… помнить, что я тоже могу, как и все нормальные люди… испытывать эмоции, испытывать… волнение. Хотя их природа моему разуму совершенно неясна, но в книге было написано, что беспочвенное волнение и учащенное сердцебиение обычно показатель проявления чувств. Даже если ты их не понимаешь. Но другие люди не понимают этого не так, как я. Я просто неспособен, я лишен этого… но моё сердце билось слишком быстро. Это была одна из редких записей без даты, но Вэй Усянь хорошо понимал, о чем речь. Тот день, когда ему свело ногу, а Лань Ванцзи, чтобы помочь ему, вызвал блокирующую судорогу боль, чтобы сосредоточить разум Вэй Усяня на другом и вывести из состояния паники. Вэй Ин помнил, что у него тогда случилась эрекция. Но теперь он знал, что Лань Ванцзи был так же взволновал этим контактом, как и он сам. Взволнован и ошеломлен. — Так как же пахнет осень, когда держишь за руку любимого человека? — прижавшись затылком к изголовью кровати, закрыл глаза Вэй Усянь. Этот искусственный свет хоть и освещал его, однако не согревал нисколько, и чем больше времени проходило, тем сильнее ему казалось, что он настолько один, что это сведет его с ума. — Лань Чжань… каким человеком ты хотел меня видеть, какого «меня» ты хотел вернуть? Посмотри, ты спас меня, но мне не с кем разделить свою радость, ведь тот, кто вытащил меня из бездны, в одиночестве отправился туда… умирать. К сожалению, Лань Сичэню не удалось увидеть Вэй Усяня ни в его более прискорбном положении, ни в том, в котором он был до тех ужасных трех лет, поэтому, увы, смотря на него нынешнего, ему не было с чем сравнивать. Он не мог увидеть, что от себя из прошлого, без тех трех адовых лет, у Вэй Усяня всё равно осталось очень мало. Он вернул себе волю, разум и тело, но всё это словно было лишено солнечного сияния, скорее походя на сумрачный свет печальной луны, всё быстрее убывающей и, как следствие, понемногу исчезающей из чертог неба, светя в котором освещает что-то еще, живое, еще трепыхающееся там, внизу, на земле. Этим чем-то было сердце, которое было еще живо, но без Лань Ванцзи… не желало биться в покое и радости. Лань Сичэнь видел Вэй Усяня очень красивым, довольно упорным, умным… но невероятно печальным. Красота его походила на застывший лед, и не было весны в его сердце, что растопила бы его. Таким Лань Сичэнь видел и своего брата, но не думал, что человек, потерявший его, станет таким. И тогда Лань Сичэню пришла в голову мысль, что возможно не только из-за болезни Лань Ванцзи был таким. Смотря на Вэй Усяня, он понял, что в такие холодные льды человека способно заточить отсутствие любви, той тайной, никем не объяснимой любви, что ведет душу к солнцу, которое никогда не угаснет. И именно такой любви был лишен Вэй Усянь. Именно такую любовь, похоже, всю жизнь ждал Лань Ванцзи. — Господин Вэй? — зайдя в его комнату и увидев его, лежащего на кровати, Лань Сичэнь улыбнулся. — Всё читаете? Я выпишу еще книг из тех, которые читал Лань Ванцзи. — В его квартире их очень много по медицине, что неудивительно, но этот этап мы прошли, поэтому я к ним не прикасаюсь, — ответил Вэй Усянь, бросив на него взгляд. — Есть новости? — Если были бы, я бы начал с них даже раньше приветствия, — печально ответил Лань Сичэнь и показал пакет. — Здесь всё запакованное, не должно быстро испортиться. Лапша, фрукты, каша, орехи… Я взял на себя смелость и купил запечённую рыбу в специях, чтобы поесть вместе. — Не возражаю, — выдохнул Вэй Усянь и встал с кровати. Его волосы были распущены и немножко в беспорядке, он снял очки для чтения, что преломляли свет так, чтобы не уставали глаза, и положил их на тумбочку. — Что такое? Он заметил, что Лань Сичэнь смотрит на него. В сравнении с собой прошлым сейчас он выглядел взрослее, казалось, что даже старше, словно придавленный болезненным опытом, что настиг его раньше положенного срока. Те три года и правда были тяжелыми, но даже они не сравнятся с той болью, которую он испытывал сейчас. Тогда ему казалось, что он просто загубил свою жизнь, но даже так сердцу не было чего беречь, а когда появилось то, что стало для него целым миром… появилось что терять, и потеряв Вэй Усянь столкнулся с болью, которую не опишешь словами, не выразишь ими, не объяснишь. Ты просто не чувствуешь себя полноценным, ты ощущаешь рану, пустующее место в собственной плоти, из которой вырвали часть тебя, оставив эту страшную пустоту, которой не зажить и не наполниться ничем иным, кроме как утраченным. Лишь влюбившись человек объединяет себя с другим и дополняет недостающую часть. Не особо страшно, если он проживет жизнь, не зная о её существовании, ведь тогда он не будет умирать в таких сожалениях, как если познав её, потеряет. Он будет понимать, что потерял, он будет всецело осознавать значимость этой потери… вот почему любить было страшно. Но не для тех, любовь которых была для них сердцем, миром и душой. — Вот, — достав небольшой бокс и открыв его, Лань Сичэнь выжидающе улыбнулся. — Угодил? Вэй Усянь, как раз севший напротив него, слегка изогнул бровь. Из бокса на него смотрело несколько запеченных, скорее всего на мангале, рыб с большой головой, в пасти которых наблюдался ряд острых зубов. Тело рыбки слегка сужалась к хвосту, что придавало ей видимой длины, но уже с одного взгляда было ясно, что особо ею не наешься из-за таких размеров. — Угодили? — не понял Вэй Усянь. — Ну, присмотритесь же, — прищурился Лань Сичэнь. — Уж вы-то должны эту рыбу знать. — С чего бы? — Разве нет? — слегка расстроился Лань Хуань. — Неужели не узнали? Вэй Усянь еще раз присмотрелся к рыбе. На самом деле она с самого начала показалась ему какой-то смутно знакомой, что ли, ведь эта большая голова и острые зубы невольно всколыхнули в нем какие-то древние воспоминания. — Это что, рыба-дракон? — удивленно воскликнул он и даже пугливо прикрылся рукой, словно боялся, что и она его узнает и предпримет меры. — Да вы настоящий садист! — Но почему? — теперь уже откровенно расстроился Лань Хуань. — Это же прелестный морской дракончик, самая вкусная рыба, которую ловят у береговой линии. Лань Чжань как-то обмолвился, что вы родились в курортном городке у моря, вот я и… — «Прелестный морской дракончик»? — выпучив глаза, Вэй Ин впервые за всё прошедшее время так откровенно показывал свои эмоции. — Да эту тварь я ненавижу всей душой! На её спинном плавнике и жабрах есть ядовитые шипы, и я в детстве наступил на них ногой. Чуть не умер, между прочим, у меня оказалась жуткая непереносимость её яда. Глаза б мои её не видели! Травма детства явно была серьезной, раз уж в зрелом возрасте он всё еще так чувствительно реагировал на своего давнего «врага». Лань Сичэнь был человеком довольно нежным и сострадательным, а потому многое близко принимал к сердцу, поэтому поняв, что «не угодил» опечалился, что невольно поспособствовал забытой травме Вэй Усяня. Он уже извинился и было хотел убрать бокс, как вдруг Вэй Усянь придержал его руку. — У меня в желудке глаз нет, — вдруг хитро улыбнулся он, — и, пожалуй, нет ничего лучше, чем сожрать своего врага. Шипы ведь из неё извлекли? Лань Сичэнь невольно прыснул со смеху, когда последнюю фразу Вэй Усянь сказал широко раскрыв веки и смотря перепуганным крольчонком. У морского дракончика довольно вкусное мясо и это самая популярная рыба среди лавочников и торговцев едой, потому что ловится она легко из-за того, что обитает на мелководье, и её вкус даже без приправ всегда отличный. Этих рыбок часто продавали даже на дороге, разместив на обочине крытую тележку с мангалом и продавая её всем, кто хотел поесть. — Мм, до чего же приятный вкус, — сняв палочками шкурку он подцепил кусочек и с удовольствием посмаковал его, гоняя во рту языком. — Только почему вы купили такую острую, вам нравятся приправы? — Мне продавец так посоветовал, — просто ответил Лань Сичэнь. — С чего бы? — дернул бровью Вэй Усянь, быстро расправляясь с рыбкой. Здешние люди не особо принимали острую кухню так, как это делали на юге даже за пределами провинции Сычуань, поэтому чтобы кто-то советовал купить острое… Вот Вэй Усянь и удивился. — Ну, я сказал ему, что хочу купить рыбу для человека, жившего у моря, а он спросил не юг ли это, после чего буквально настоял, чтобы я купил именно острую. Мне не трудно есть такую пищу, я приспособляемый. Да и приправы пахли вкусно, хоть я от них и расчихался слишком сильно. Неожиданно Вэй Усянь перестал двигать челюстью. Он остановился и медленно выпрямился, так как прежде был немного склонен над своей едой. — Что такое? — заметив его отведенный задумчивый взгляд, Лань Хуань посмотрел на Вэй Усяня. — Косточка попалась? Надо заесть хлебом и выпить воды. Пальцы Вэй Усяня медленно разжались и положили палочки на стол. Лань Хуань совсем растерялся. — Я не говорил, что родился у моря, — повернув на него взгляд, вдруг сказал Вэй Усянь. — Я сказал об этом только… — Лань Чжаню, — пожал плечами Лань Хуань. — Я же сказал, что он как-то обмолвился, вот я и запомнил. — Запомнил… — медленно пробормотал Вэй Усянь и со скрипом отодвинул стул, вставая из-за стола. Лань Хуань инстинктивно встал следом за ним. — Господин Вэй? — осторожно позвал он. — Что вас так встревожило? Вэй Усянь стоял к нему спиной, из-за чего Лань Сичэнь не видел его лица и не понимал, что происходит. Только успел рассмотреть, как Вэй Ин вдруг резко побледнел, словно вся кровь отлила от его лица и бросилась в немигающие глаза, которыми он словно высматривал что-то через само пространство. — Как можно выше птице подняться, в самую высь, — обернувшись, вдруг пораженно сказал он, — они никогда не умирают на земле, их любовь — это сами небеса. И свой последний путь они ищут в своей единственной любви. — Господин Вэй… — еще более пораженно протянул Лань Хуань. — Людям свойственно при определённых обстоятельствах стремиться туда, с чем они чувствуют какое-то родство, — сказал он. — Вы же родились в этом городе? — Да, — не понимая, к чему он клонит, ответил Лань Хуань. — Мы да, но наша семья родилась на севере, а потом увезла нас сюда. — Но Лань Чжань уже не помнит свою мать? — Не помнит, — чуть прищурился Лань Хуань. — Господин Вэй, к чему вы клоните? Вэй Ин продолжал неподвижно стоять, после чего вдруг издал хриплый смешок, дернув уголком губ, и, круто повернувшись, выбежал из кухни. Лань Хуань бросился за ним, а когда вошел в комнату увидел, что из-под кровати Вэй Ин достал какой-то сверток и развернул его на кровати. Это была карта с обозначенным маршрутом, по которому они пытались найти Лань Ванцзи. — Я знаю, куда он мог держать путь, — возбужденно прошептал Вэй Усянь. — Нет, теперь я точно уверен, куда он ушел. И почему я сразу не понял, ведь даже эта линия скоростных поездов просто кричала об этом. — Господин Вэй? — когда Вэй Ин бросил карту и достал из шкафа какую-то сумку, Лань Сичэнь тоже посмотрел на карту, но ничего особенно в ней не обнаружил. — Вы… Он вдруг осекся и быстро отвернулся. Вэй Ин был раздет, он снял с себя одежду очень быстро и обнажился, надевая то, в чем выходил на улицу. Сняв спортивные штаны и футболку, он остался абсолютно голым, чем и смутил Лань Сичэня, который успел увидеть линии его тела и довольно необычную, как для мужчины, тонкую талию, вот прямо действительно тонкую. Вэй Ин был очень изящен, особенно когда был в здоровой форме, потому что худея его тело становилось довольно отталкивающим, так как кожа слишком сильно натягивала кости и особенно это было видно по лицу, если он критично худел. Но Лань Сичэнь никогда не увидит его таким. Таким его видел только Лань Ванцзи, которого не отвратил тогдашний его внешний вид. — Я говорил ему, что жил у моря, — пропихивая через голову водолазку, волосы Вэй Усяня слегка намагнитились, когда голова показалась наружу. — И если он это записал, если он действительно отдал мне свое сердце… он пойдет туда. Он не захотел страдать, будучи подле меня, значит он пойдет к месту, которое связано со мной. — Но почему вы так уверены? — спросил Лань Хуань. — Я чувствую, — запихивая другие вещи в сумку, спешно, словно сама душа его спешила вырваться из тела и устремиться к морскому побережью, сказал он. — Чувствую и всё тут! Если не туда… нет, он ушел именно туда. Если, насколько я понял, он отчаялся настолько, чтобы искать своего возможного конца вдали от своих любимых, он мог пойти только туда. Я знаю это, знаю! Понимаешь, знаю! Он дрожал и даже начал потеть, лоб покрылся тонкой испариной. Он клял себя, что не понял этого раньше, хотя подсказок было достаточно… — Как же это так… — вдруг мрачно улыбнувшись, Вэй Ин прижал ладонь к губам, закрыв часть лица. — Вот как… — Господин Вэй? — подойдя к нему и попытавшись хоть как-то утешить, Лань Хуань приобнял его за плечи. — Когда я наступил на морского дракона, я и правда чуть не умер, и тот эпизод навсегда вжегся в мою память, словно вечным клеймом. Но как же я рад сейчас тому, что тогда это произошло, Лань Хуань! Кто бы мог подумать, что та боль спасет меня сейчас, что она настигла меня, когда я был так мал, потому что судьбе было ведомо, что я покину те места, но даже так судьба всё еще с помощью моря может мне подсказать, куда мог уйти «он». А он там, я чувствую это! Он не зря путешествовал именно скоростным поездом, это самый быстрый путь, чтобы добраться туда, и чтобы его труднее было найти. Лань Чжань, Лань Ванцзи… Лань Сичэнь молчал, не беспокоя Вэй Усяня своими домыслами. Он понимал его отчаяние, потому что и сам отчаялся настолько, что пошел бы даже в том направлении, куда бы ему указал упавший на его пути древесный лист…

***

Вэй Ин оказался прав, его чувства… не обманули его. Через подключенные связи и точное указание города, где он мог бы быть, Лань Сичэню удалось выяснить, что да, Лань Чжань действительно находился в том южном курортном городке, снимал там комнату, и им даже удалось выяснить где. Домом, в котором он её снимал, управлял один довольно совестный и добродушный пожилой мужчина, и когда Лань Сичэнь и Вэй Усянь пришли к нему, он даже принял Лань Хуаня за Лань Чжаня, в чувствах обняв его, но когда понял, что ошибся, довольно сильная печаль исказила его лицо. — Я этому молодому человеку комнату сдавал, — принялся рассказывать он, пойдя на контакт едва только увидел глаза этих незнакомцев, особенно второго, чей потускневший, но живой взгляд видывал все его неподдельные эмоции. — Он был, как бы сказать… очень потерянным, замкнутым, но не высокомерным. Днями он гулял, вечером безвылазно сидел в комнате. Он постоянно таскал с собой горшок с цветами кустовых хризантем, даже просто выходя посидеть на лавочке ставил его рядом с собой, объясняя, что цветам нужен солнечный свет, но… Пожилой человек нахмурился, словно в ответ на тревожные мысли. — Но потом я стал замечать какие-то странные перемены. Он стал пугливым, что ли, стал реже выходить из комнаты, даже заблудился однажды, когда выходил за продуктами. Я случайно увидел его, стоящего с прозрачным пакетом, в котором были яблоки, подошел, поздоровался, спросил, как дела. Он посмотрел на меня так странно… а потом спросил, не знаю ли я, где он живет. Лань Сичэнь ощутил, как что-то мгновенно кольнуло в сердце. Такие же чувства испытал и Вэй Усянь, только усиленные его неспособным к сопротивлению сердцем, что не могло сдерживать его чувства, в итоге вредя сердечному ритму. — Я очень удивился, подумал, что он так шутит, что решил подыграть старику, чтобы нашлась причина пройтись со мной, ведь я иногда просил его составить мне компанию, а он отказывался, и я подумал, что, возможно, он решил, что я обижаюсь, вот и устроил этот «розыгрыш». Но пару дней назад он так осторожно подошел ко мне, посмотрел на меня, даже не так, всматривался в меня, словно в чем-то себя убеждая, после чего дал мне карточку и попросил снять с нее деньги. И пароль дал. Я сказал ему: «Сынок, здесь же рядом терминал есть, что же ты старика гоняешь?» Он опустил глаза и еще тише попросил снять для него деньги. И только потом я понял, что он просто не знал, куда пойти, чтобы сделать это. — И вы сняли ему эти деньги? — взволнованно воскликнул Лань Хуань. — Я же не знал, что он уйдет, — принялся оправдываться пожилой человек, — а если бы знал, снял бы ему больше. Я снял только несколько тысяч, отдал ему, а утром уже не обнаружил его в комнате. Он даже вещи не забрал, просто ушел, даже ключ оставил… Задыхаясь, Вэй Ин выхватил у него ключ и вбежал в дом, по цифре на брелке видя, какой это номер комнаты. — Брат… — присев и закрыв глаза руками, Лань Хуань пытался выровнять дыхание. — Брат мой… Пожилой человек посмотрел на него, а затем медленно опустился рядом. — Он болен, да? — участливо спросил он, поглаживая мужчину по спине. — Пожалуйста, не сердись на меня, я же… не знал, а знал бы, ни за что не отпустил бы его. Он был очень хорошим жильцом, никогда слова лишнего от него не услышишь, тихий, спокойный молодой человек. Правда, его сразу окрестили странным из-за тех хризантем, с которыми он ходил. Знаешь, когда я спросил его во второй раз, зачем он ходит с ними, когда твой брат выглядел еще более потерянно, он ответил, что не знает. А потом добавил: «Я не должен что-то забыть, поэтому я всегда должен смотреть на них, иначе забуду». Я спросил его, что же он не должен забыть, а он нахмурился, словно ему было больно, словно не мог вспомнить, а потом сказал: «Жизнь». Я так и не понял, что он имел в виду, но похоже этот цветок связан с чем-то особенным, может с чьей-то жизнью. Ты не расскажешь мне об этом?.. Пальцы Вэй Усяня дрожали, когда он шумно преодолевал препятствие замка. Всадив ключ в замочную скважину, он дергал и дергал, пока не понял, что нужно повернуть один раз вверх, а потом вниз и дверь откроется. Комната оказалась маленькой, но чистой и уютной. На кровати раскрытыми лежали тетради. Вэй Ин подбежал к ним и тут же упал на колени. Все страницы тетрадей были исписаны огромным знаком вопроса, углы были мятыми, в местах надорванными, словно тетради неистово листали, что-то искали и никак не могли понять или признать содержимого. И на всех страницах был знак вопроса, обведенный по несколько раз, хаотичный и тяжелый. Только представив, как не имеющий сил не то что вспомнить, а даже принять на веру написанное Лань Чжань теряет контроль и в панике и страхе листает одну страницу за другой, исписывая их знаками вопроса, Вэй Усянь закричал и свалился без чувств. Он вдруг так ярко ощутил тревогу и панику Лань Ванцзи, он так отчетливо увидел его страх, так похожий на страх ребенка, который оказался один на большой дороге и не к кому воззвать, чтобы помогли, что это едва не лишило его рассудка. Вэй Ин был так слаб, чрезмерные сильные эмоции вредили ему сильнее, чем физические удары, так как эти били изнутри и пожирали там же… Оказалось, что Лань Ванцзи забрал только цветы и деньги, и куда мог уйти неизвестно. Лань Хуань не бездействовал и заставил местную полицию принять заявление о пропаже человека, основываясь на болезни Лань Чжаня. Он вынужден был приукрасить его реальное положение, наплёв чепуху об идиотизме и агрессивности своего брата, представив во свидетели арендодателя, который согласился подыграть ему, иначе заявление не приняли бы и очень упирались это сделать даже на таких основаниях, ведь кто бы поверил, что «идиот» может так долго жить один без чьей-то помощи и присмотра, обслуживать себя и снимать деньги, поэтому Лань Хуаню пришлось пойти на крайнюю ложь и утаить все эти детали. Он по-настоящему испугался, он совершенно не мог предположить, что будет дальше. Он боялся того, что его брат в своем беззащитном положении может угодить в руки преступников, пьяниц или других маргиналов, он ведь… даже не ударит никогда, если кто-то его затронет, такое уже было. Он ничего не сделает, просто будет ждать, пока его оставят в покое. Вэй Усянь же был скорее мертв, чем жив. Он лежал на кровати Лань Чжаня и молча плакал. До самой ночи он и Лань Хуань вместе с тем пожилым мужчиной обыскивали местность, спрашивали прохожих, но ничего не добились. Никто ничего не знал, никто не мог подсказать им как быть. Всё было оставлено на волю случая, на волю… судьбы. И это было самое страшное. Утром следующего дня Вэй Усяню пришлось вызвать скорую. У него сильно подскочило давление, онемели руки, он почти задыхался, не имея сил противостоять сокрушившей его боли. Лань Сичэнь разрывался между двумя страхами за брата и за Вэй Ина, которого с таким ослабленным сердцем и такими сильными волнениями мог запросто схватить сердечный приступ. С теми уколами, что ему сделали, он проспал почти до трех часов дня, после чего проснулся, смыл с себя остывший на коже пот, поговорил с арендодателем, который сказал ему, что Сичэнь попросил его приглядеть за ним, а сам продолжил поиски. Но Лань Хуань вернулся ни с чем, он был очень подавленным и уставшим. Вэй Усянь молча уложил его в постель, чтобы тот отдохнул, но Лань Хуань сопротивлялся, как мог, после чего Вэй Усянь уложил его в постель силой. Тот заснул почти сразу, так сильно валила его усталость и нервное перенапряжение. Вэй Усянь же, смотря на его лицо, погладил его по волосам, словно через это прикосновение пытаясь коснуться чего-то другого, после чего оделся и вышел из дома. Пройдя к дороге, он сел на автобус, выйдя сразу на первой остановке, что оказалась лишь в пятнадцати минутах езды от места, где они остановились. Там был пляж с небольшими скалами, уходящими в воду, Вэй Ин очень хорошо знал это место. Он так давно не был в городе, в котором вырос, но всё еще помнил местность и даже места, которые при всем желании не мог забыть. Он, по сути, никогда не любил море, несмотря на гибкость своего характера вода вовсе не была его стихией и его к ней не тянуло. Ему всегда больше нравилось небо. Оно было таким же голубым, как и море, и к нему тянуло больше, чем в морские глубины. Оно казалось тем простором, где можно развернуть крылья, если бы они были, где ветер бьет в лицо и которым дышишь, с каждым глотком воздуха наполняясь жизнью. Вода душила, ветер же давал ощущение свободы. Но… что было для него этой свободой, что было свободой для птицы, чьи крылья снова стали способны поднять тело ввысь. И… были ли они способны на это с самого начала? Крылья жизни Вэй Усяня, казалось, побило его личной трагедией с наркотиками, когда белый песок с перевернутых песочных часов сыпался на него, грозясь погубить под своей непреодолимой толщей. Но вот беспомощная птица вдруг оказалась прижата к теплой груди, внутри которой тихо билось чье-то сердце. Это мирное биение и вдыхающее жизнь тепло вынудило птицу наконец-то открыть свои глаза и осознать, что до этого момента, до того, как она оказалась на этой груди, её крылья… никогда и не раскрывались вовсе. И не из-за наркотиков. Наркотики погубили его небо, его путь, который обеспечивал ему пространство для этих полетов, что зовутся путями человеческой судьбы, а вот крылья… это было совсем другое. Крылья откликнулись на зов этого тихого сердца в этой теплой груди, и крылья, что он считал жизнью, на самом деле были… любовью, что отзываясь на другую любовь только тогда и могла поднять её, эту птицу, ввысь, в настоящую жизнь, туда, где два сердца бьются как одно… — Ты думал, что вернул мне жизнь… — медленно скатываясь, в слезах Вэй Усяня отражался свет закатного солнца. — Ты думал, что возвращал меня к жизни, которую я загубил. Но ты вдохнул в меня нечто другое, большее. Ты… стал любовью, что разбудила мои крылья, и без тебя мне никогда не взлететь в небесную высь. Ни до тебя, ни без тебя, это было невозможным. Мне некуда возвращаться, Лань Чжань. В биении твоего сердца я нашел свою настоящую жизнь… Хоть целую вечность неподвижно эта птица будет лежать на неподвижной груди, пока не услышит стук спрятанного в ней сердца, что единственное пробудит в ней жизнь. Вэй Усянь вдруг так ясно осознал, что все приключившиеся с ним беды, его омраченный путь с наркотиками, даже яд рыбы-дракона… всё было ради этого момента, момента, когда сердце Лань Ванцзи прижало его к своей груди. Всё было ради этого, и путь был таким тернистым, чтобы привести его именно к нему. Сколько Вэй Усянь смотрел на небо, понимая, что ему никогда его не достичь, до того момента, пока в его жизни не появилось то, что дало ему крылья. Крылья, что приблизили дракона к солнцу, чтобы появились хризантемы, как вечное напоминание того, что эта встреча была, что она существует… эта любовь. Она была крыльями, и биение в другой груди было раскрывающим их ветром. Они никогда не раскроются навстречу другому ветру, той жизни, в которую так хотел вернуть его Лань Ванцзи, наверное, так и не поняв, что на самом деле совершил. И ушел, словно дракон улетел от солнца, дабы ничего не мешало хризантемам «жить», дабы ничего не омрачало радостный свет окружающей их жизни. Как горько это было осознавать, Лань Ванцзи дал ему всё… и всё забрал. Потому что ушел. Он стал для Вэй Усяня всем, а отняв себя лишил его всего. Он не мог знать, что на самом деле значит для Вэй Усяня. Не мог… и лишился памяти даже о том, что так не желал от себя отрывать. Вэй Усянь брел как в дурмане, как в беспросветном тумане, затмившем ему глаза. Не слышал ничего и не видел, но в какой-то момент что-то начало прорываться сквозь этот «заслон», и он, будто бы находясь под водой, услышал глухое эхо приближающихся голосов. — Нет, ну видел? Взгляд как у дохлой рыбины, он даже не реагировал. Еще и горшок этот стремный мёртвой хваткой держал. — Да ты просто струсил. — Слушай, от него реально чем-то стремным веяло, именно такие тихони самые агрессивные. Вдруг бы я к нему подлез, а он бы кинулся на меня? Такой убьет и не поймет, еще и в суде оправдают, потому что с головой проблемы, аутист чертов. Они стали громко ругаться, активно жестикулируя, и всё громче выражая свое отвращение. Вэй Усянь разобрал в их грубом тоне лишь пренебрежение и насмешку в сторону «не таких», и когда парни вплотную подошли к нему, он не сошел в сторону, из-за чего они ожидаемо столкнулись плечами. — Эй, смотри куда идешь! — гаркнул один. — Морду бы тебе расквасить, чтобы глаза от земли научился отрывать, тварь ползущая. Иди, пока я добрый. — Что ты сказал? — волосы Вэй Усяня, упавшие вперед, не дали увидеть его глаза, он так и не сошел из места. И голос его звучал так приглушенно, но твердо, что невольно пробуждало дрожь. — Повтори то, что ты сказал… Парни были местными, без особой сдержанности и ума, поэтому подчинялись больше воли инстинкта, нежели разума, из-за чего учуяв брошенные в них агрессивные волнения мгновенно ответили той же монетой. Но они никак не ожидали, что этот с виду хорошо одетый щегол, шея которого была обмотана красным вязаным шарфом, вдруг так неистово набросится на них. Он наносил грубые удары и издавал довольно низкие звуки, почти звериные, похожие на рваный низкий рык. — Да кто вы такие, — кричал он, — чтобы так об этих людях отзываться! Вы хуже животных, вам даже животной планки никогда не достигнуть! Мразотные бесхребетные твари, бессердечные! Он и сам не понимал, отчего с такой яростью вдруг набросился на них. Просто… когда он услышал их слова, когда разобрал, над кем и чем они смеются, его вдруг обуял такой сильный гнев, а самое главное отчаянный и печальный, что он не выдержал и излил свою боль в громких криках и жестоких ударах. — Ненормальный! — едва отбившись от него, парни отбежали в сторону. — Еще один, блин, откуда вы только такие беретесь?! Один как дохлая рыба страху нагоняет, и другой, как собака со спущенной цепи, тьфу! Оставшись в одиночестве Вэй Ин потерянным взглядом посмотрел на край своего пальто. Из-за возни карман чуть оторвался, пойдя по шву, вот что на самом деле его остановило. Он не хотел портить эту одежду, поэтому и охладился так быстро, увидев увечье. Его руки безвольно опустились, когда сев на асфальт он бездумно стал рассматривать линии на внутренней стороне ладони. Ветер коснулся его лица, потревожив волосы, от которых когда-то исходил запах соли, а сейчас… соль уже другая, не морская. Соль души, боль, низвергающаяся из его глаз соленой водой, и снова-таки, это было не море. Всего-лишь огромная бездна, которую теперь нечем было заполнить кроме бесконечной боли, ведь душа, она… вытекает из него капля за каплей этих соленых слез, покидает его тело, сбегает из этой бездны. Скоро, как скоро его сердце умрет от этой бесконечной боли, замрет и больше никогда не сможет вспомнить, что такое столь преданно и безмерно кого-то любить… Вдруг глаза Вэй Усяня стали больше. Он резко выдохнул, подняв взгляд, и сорвавшись с места начал бежать, свернув к пляжу. Очень многие любили гулять здесь по вечерам, особенно таким тихим и хорошим вечерам со светлой спокойной погодой, когда можно было увидеть, как солнце садится в воду, но сейчас пляж был почти пуст. Почти… Любящее сердце невозможно остановить. Если насильно его умертвить, оно будет биться в следующей жизни, чтобы любовь, которую нельзя уничтожить, всегда обретала новую жизнь. Вэй Усянь любил. Радость осознания и горечь потери настолько преобразили его чувства, что ему казалось, если Лань Ванцзи «уйдет», душа сама последует за ним. Она не сможет… просто не сможет, нечему будет удерживать её внутри плоти, она не сможет жить без этой любви. Она найдет его где бы тот ни был, сколько бы времени на это не ушло — она найдет его, она должна найти! Должна… Чуть согнувшись от тяжелого дыхания, Вэй Усянь, чьи ноги тонули в песке, замер и почувствовал, как время остановилось. Там, в метрах пятидесяти от него стоял человек, неподвижно стоял, устремив свой взгляд к морскому побережью, а возле его ног был… горшок с цветами желтых хризантем. Они так ярко выделялись на фоне песка, что казались множеством маленьких солнц, собранных чьей-то ласковой рукой. Вэй Усянь, не мигая, начал медленно подходить, он, кажется, узнавал эту спину, но страх и трепет сделали его пугливым и неуверенным, а еще… — Лань Чжань?.. — подойдя и теперь стоя буквально в трех метрах от него, тихо, так тихо позвал Вэй Усянь, но человек даже не шелохнулся. Вэй Усянь моргнул и неожиданно сглотнул тяжелый ком в горле, прошептав: — Извините, пожалуйста. Человек слегка зашевелился. Он уже было повернул корпус, но, словно бы передумав, просто оглянулся на него, бросив взгляд через плечо. Дыхание замерло в болезненно трепещущей груди Вэй Усяня. — Да? — безучастно смотря на него, бесцветным тоном ответил Лань Ванцзи. — Я уже сказал тем людям, что у меня нет денег, а цветы я не отдам. Его голос звучал так медленно, даже без тени эмоций, что казалось, он скорее откуда-то читает речь, нежели свободно её произносит. Отвернувшись и продолжая смотреть на море, он чуть склонил голову и устремил неподвижный взор на морскую гладь. Губы Вэй Усяня слегка приоткрылись, он начал часто моргать, изо всех сил сдерживая рвущееся из груди отчаянное рыдание. Если он сейчас заплачет или закричит, он ведь может испугать его, не так ли? Он уже давно морально готовился к тому, что Лань Ванцзи просто не узнает его, но он не думал, что отчаяние, паника и скорбь будут настолько сильны. Он стоял на месте, совершенно не имея сил двигать конечностями, он даже пальцы не мог согнуть, чтобы впиться ногтями в ладонь, дабы хоть как-то привести себя в чувство. Лань Ванцзи… он ведь даже имени своего не узнал, он не отозвался на него. Вот почему Вэй Усянь обратился к нему в словах, которые обычно используют к незнакомцам. Ноги Вэй Усяня отрывались от песка так, словно бы врослись туда костями и кожей, так тяжело давался ему каждый шаг. Он подошел к Лань Ванцзи, встав по правую сторону от него, и не в силах отвернуть взгляд, дрожа всем телом, посмотрел на него своими влажными глазами, на поверхности которых дрожал свет закатного солнца. «Лань Ванцзи похудел», — это было первым, о чем Вэй Усянь подумал. Лицо всё такое же красивое, но глаза уставшие, губы чуть обветренные, веки слегка сужены, словно ему тяжело было держать их полностью открытыми, словно он давно как следует не спал. Где он спал последние дни, что ел, как жил? Вэй Усянь бросил взгляд на хризантемы у ног Лань Ванцзи, и тот, заметив это, неожиданно отшатнулся и опасливо взял горшок с цветами, прижав их к себе. Вэй Усянь с силой сжал зубы, чтобы не расплакаться в тот же момент. — Они очень… красивые, — так и не сумев сдержать дрожь в своем голосе, тихо прошептал он. — Ах, простите, я так продрог, голос совсем не слушается. Лань Ванцзи посмотрел на него взглядом ребенка, который видит незнакомого взрослого, пока дожидается кого-то из родителей, и не сказал ни слова. Видно было, что его тревожит страх перед человеком, которого он видит. — Почему вы ходите с цветами? — пытаясь мило улыбнуться, спросил Вэй Усянь. — Они такие красивые, где вы их взяли? Лань Ванцзи посмотрел на цветы таким взглядом, словно только что осознал их присутствие рядом с собой, и вопросительно поднял брови. — Когда я просыпаюсь, они всегда со мной, — медленно ответил он, — и когда засыпаю, тоже вижу их. Кажется, эти цветы любят солнце… наверное, именно поэтому я с ними… не знаю, почему они всегда оказываются рядом. Замолчав, он снова поставил цветок рядом с собой и повернул взгляд на море. Вэй Усянь подошел чуть ближе и тоже посмотрел на море. — Шепчет, — спустя долгое время молчания сказал он и повернулся к Лань Ванцзи. — Правда же? Шепчет… Тихий рокот волн словно слова обещания, которые звучат из прошлой жизни. Красиво… — Красиво, — слова Вэй Усяня, казалось, очень понравились Лань Ванцзи, и свет в его глазах стал отчетливей. — Жизнь, которую не забыть… Вэй Усянь не смотрел на него. Волосы частично закрывали его лицо, и даже обернись Лань Ванцзи не увидит, как по щекам «незнакомца» сбегают крупные дорожки слез, как до боли зубы прикусывают нижнюю губу, чтобы дрожащая челюсть не выдавала стук зубов друг о друга. Так они и продолжили стоять среди раскинутых по небу оранжевых и пурпурных облаков, среди света, отбрасываемого закатным солнцем. Невидящим взглядом Лань Ванцзи смотрел на море, совершенно неосмысленным, но в какой-то мере сосредоточенным, словно пытался поглотить этот вид в себя, или же… потеряться в нем так, чтобы переставать осознавать себя. Он искал и искал что-то в этом море, но не мог понять что, не мог понять зачем. А отвести взгляд не мог. В его тихом сознании это была последняя запечатленная в нем цель, которую достигнув не понимал, что делать дальше, словно… он пришел сюда, чтобы именно здесь всё и закончилось. — Я Вэй Ин, — тихий голос незнакомца проник в его сознание, но корни не пустил. — Меня зовут Вэй Ин. Дрожащие пальцы Вэй Усяня коснулись холодных пальцев Лань Ванцзи. — Пойдем домой? — красные от слез глаза смотрели бессильно, и так нежно, покорно, как покорным бывает человек, сошедший с ума над неподвижным телом любимого человека. — Пойдем домой… Взгляд Лань Ванцзи стал чуть больше, но вот свет… тот последний отблеск света, который еще выдавал в этих глазах заинтересованность, вдруг медленно и тихо исчез. Он смотрел куда-то на песок, казалось, что смотрел, но полное отсутствие внимания выдавало в нем то, что сейчас он был где-то внутри себя. Вэй Усянь болезненно опустил веки, чувствуя, как даже так по лицу еще сильнее сбегают горячие слезы. Это было то, о чем говорил Лань Сичэнь, чего он боялся: если болезнь обострится, если она убедит мозг, что это конец, Лань Ванцзи не сможет вспомнить даже своего имени, не сможет даже осознавать свое присутствие в жизни. Безвольный, как кукла, он даже не сойдет с места, пока его не поведут за собой, и он пойдет, покорный и безучастный, совершенно безвольный. — А как тебя зовут? — дрожащим заплетающимся голосом спросил Вэй Усянь, опустив глаза, словно пытаясь спрятать стекающие с них слезы. — Ты мне не скажешь, как тебя зовут? «Меня зовут Лань Ванцзи, а тебя?» Тихий свет настольной лампы освещал такую же тихую, словно спрятанную от остального мира комнату. На кровати лежит мужчина, мечущийся в бреду и страхе, а рядом с ним сидит самый красивый человек на свете, самый добрый, самый сострадательный. И всё, чего он хочет, это помочь этому мужчине вернуть себя… — Как тебя зовут? — дрожащие пальцы сжали края вязаного свитера, в котором был Лань Ванцзи. Вэй Усянь даже не понял, как стал к нему так близко, что не хватало лишь одного движения головы, чтобы услышать стук его сердца. — Как… Он вдруг чуть согнулся и сжал зубы, немым криком исходя в своей израненной душе, пока слезы не переставая текли по его лицу. Дрожащая рука нырнула в края раскрытого пальто и достала оттуда синий шарф, медленно обматывая его вокруг открытой шеи Лань Ванцзи. — На улице нельзя мерзнуть, — не поднимая глаза, прошептал он. — Ты простудишься… так ты мне сказал. Лань Ванцзи не выказал сопротивления, лишь вздрогнул немножко, когда его голой шеи коснулась мягкая нежная ткань. Вэй Усянь, не поднимая головы, принялся бессознательно касаться ладонями плеч и рук Лань Ванцзи, словно пытаясь впитать кожей его живое присутствие рядом с собой, физически ощутить, что Лань Ванцзи здесь, он и правда здесь… нисколько не помня того, кто находился рядом. — Я… — прошептал Вэй Усянь и ноги его подкосились. — Я… Он пытался держать себя в руках, он так боялся, что отключится и потеряет сознание, так заходилось сердце в его груди, так бились все жилки в его голове, намертво сдавливая ему мозг, что готов был взорваться от того капкана тяжелых эмоций, что разрывали его на части. — Лань Чжань! — схватив его в объятия, словно что-то вот-вот грозилось навечно его у него забрать, Вэй Усянь сомкнул руки и, пошатнувшись, упал коленями на песок. — Лань Ванцзи! Он утянул его за собой, так как импульс движения был слишком резким и сильным, поэтому и Лань Ванцзи тоже упал, сев на колени. Он совершенно не понял, что произошло, как и не мог понять причину тех сдавленных звуков, что тревожили его слух. Это был Вэй Усянь, который задыхался рыданиями, так и не сумев выдержать свою боль. Он перестал звать его, перестал допрашиваться его слов. Он просто плакал, обнимая его, держа в объятиях так, чтобы в случае чего это «что-то» вместе с Лань Ванцзи утащило и его самого. Он долго не мог успокоиться, его дрожащий голос всё время ломался, ему даже стало стыдно, что он настолько слаб, что не способен донести даже шёпот своих слов. Он понимал — Лань Ванцзи его нисколько не помнит, он даже не понимает, что происходит. Но он был жив, его сердце билось в груди, его душа всё еще была в теле. Вэй Усянь нашел его, он снова был рядом с ним… ничего важнее этого быть просто не могло, не могло. — Эти цветы… — прижавшись лбом к его груди, после долгого молчания сказал Вэй Усянь, — посадил и вырастил для тебя я, своими руками. Не отрывая лица, боясь обнажить убывающему свету дня свои глаза, ладони Вэй Усяня молча потянулись к другим. — А вот эти руки, — сказал он, коснувшись своими пальцами внешней стороны ладони Лань Ванцзи, — спасли меня. Я вырастил эти цветы как символ, сияющий так же ярко, как и солнце, что на три года погасло для меня, этот радостный свет самой жизни. Но мог ли я знать, что цветы, выращенные для тебя и тобой же унесенные… что даже они уже не смогут сказать тебе, дать понять, солнцем для чьей жизни ты стал, и кто единственный тебя так сильно… Он замер, звук его голоса стих. Кончики пальцев безумно дрожали. Они взяли холодные ладони в свои и сомкнули их, положив те на бедра Лань Ванцзи, и к ладоням этим, что по форме так походили на чашу с водой, которой утоляет жажду измученный путник, Вэй Усянь, медленно опускаясь, прислонил свое лицо, пряча в их глубине свои теплые, соленые от слёз губы. Он так низко склонился к этим рукам, словно преклонился им, спрятав свое лицо в них, целуя внутри, опаляя их влажным жаром своего дыхания. — Как я люблю тебя не знает никто, никто… — чуть сместив свое лицо, он прижался к ладоням лбом, спадающие с обеих сторон волосы не давали рассмотреть его лицо. — И даже тебе не понять, не ощутить всецело то, как я тебя люблю. Только я знаю это, чувствую эту невообразимую силу своих чувств, и их глубину, и их размер, превосходящий всю известную и неизвестную вселенную. Я так люблю тебя и мне так больно… ведь я просто человек, что я могу? Лишь пасть в ноги этой силе, которая, властвуя надо мной, навечно привязала меня к тебе. Без тебя этой любви бы не существовало, её пробуждению и жизни ты причина, только ты; мое сердце билось и бьется лишь с той целью, чтобы я… смог увидеть тебя, смог найти тебя. И я нашел. Нашел, когда бившись, мое сердце умирало в наркотиках, чтобы ты мог… мог меня спасти, мог меня найти. Я пал так глубоко в такую темноту, потому что… ты тоже там был, и как бы больно ни было падать, я всё же… упал, чтобы ты, блуждающий в этой страшной темноте, мог меня найти, и выведя меня тем самым дав шанс, позволив вывести себя. Чего бы это мне ни стоило, даже если ты не вспомнишь, что любишь меня, я тебя любить не перестану. Даже если ты не вспомнишь, — задыхаясь в рыданиях, сорвано шептал Вэй Усянь, — я никогда не перестану любить тебя, и пусть мои чувства отныне не найдут твоего ответа!.. Я, — шепча, его голос стих, и он поднял свои глаза на пустой взгляд Лань Ванцзи, освещаемый сгущающимися сумерками закатного дня, — я буду любить тебя, любить при жизни, какой бы тяжелой она ни была, и после смерти, какой бы она ни была. Я лишь молю бога о том, чтобы он дал мне сил для нас двоих, чтобы я смог сделать то же, что сделал и ты. Как я молю бога об этом, Лань Чжань, как же я молю об этом! Ты — смысл моей жизни, мой свет, мой ребенок, мое ласковое солнце, мои чистые безоблачные небеса, моя… манна небесная. Я блуждал столько лет по этой враждебной пустой пустыне не ради того, что раньше принимал за манну, думая, что она — это наркотики. Нет. Моя манна небесная — это ты… только ты и всегда был только ты. Мои небеса, моя манна небесная… И я буду блуждать хоть всю жизнь, если только это позволит мне быть рядом с тобой, любишь ты меня или не любишь… просто рядом быть, тебя любить, тобою жить. Рабом лишь этой участи я молю тебя и бога позволить мне быть. Молю, несмотря на то, что ты… и не вспомнишь ни как ты любил меня, ни как я люблю тебя. Всё равно… всё равно, всё равно, Лань Чжань!!! Он стал кричать, словно боль достигла такой силы, что свела его с ума; слезы и крики лились не переставая. И отчаяние от судорожных болезненных всхлипов так остро врезалось в слух, что действительно… действительно сделало бы больно любому человеку, который бы в этот момент был рядом. Но рядом был только Лань Ванцзи, чей неподвижный облик омывало закатное небо и словно укачивая накладывался шум волн. И Вэй Усянь, что сидя на коленях прижимал свое лицо к его рукам, орошая его горячими бесконтрольными слезами, что обжигали ничуть не меньше, чем его стенания. Он плакал, его душили рыдания и боль, душила сила тех чувств, что он испытывал к Лань Ванцзи. Он так сожалел той беде, что выпала на его участь, и метался в агонии, понимая, что не в его силах спасти этого человека. Только рядом быть, если тот позволит… он и время, сколько бы его не осталось. Он не думал о том, какая жизнь их ждет. Он боялся только смерти, которая может отнять даже того Лань Ванцзи, который и не знает о нем, не помнит, то есть живое присутствие этого человека. Для Вэй Усяня даже такой Лань Ванцзи всё равно оставался всем его миром, и пусть он никогда не вспомнит… ничего. Это ничего не изменит. Вэй Усянь всё равно будет любить его, он будет беречь его и заботиться о нем, об этом несчастном испуганном ребенке, который, кажется, всю жизнь ждал чего-то, что-то искал. А безжалостная судьба отнимала даже воспоминания об этом, словно не давая его сердцу броситься за тем, чего оно так жаждало и ждало. Как когда-то ждал своего чуда умирающий в парке человек, не веря, что кто-то придет и спасет его, отогнав всё разъедающее его зло. Придет ради него. Придет именно за ним… Вэй Усянь не почувствовал, как прохладные пальцы слегка коснулись его волос, что дрожали так же, как и его содрогающееся в рыданиях тело. — Длинные, — вдруг над ним прозвучал несколько удивленный и очень медленный голос Лань Ванцзи. — Почему… Глаза Вэй Усяня открылись, голова его слегка отстранилась, и он спешно и неуклюже поднял мокрый взгляд своих сияющих и покрасневших от слёз глаз. Он остановил его на глазах Лань Ванцзи, что смотрели на него так… странно, так… удивленно и непонимающе. Но их свет, он… не был тусклым, что-то явно переменилось. — Длинные… — снова повторил он и Вэй Усянь всмотрелся в него так, как только и может человек, чьи устремленные в небеса глаза видят схождение самого бога, схождение именно на его молитву, этого маленького, в сравнении с огромным миром, человека. — Они же не такие… — Что? — голос Вэй Усяня прозвучал так тихо, так изможденно, словно он вот-вот должен был лишиться чувств от переизбытка столь сильных и тяжелых эмоций. — Что ты сказал? — Они были короче, — ошарашенно выдохнул Лань Ванцзи, продолжая трогать его волосы. Сердце Вэй Усяня замерло в груди и вновь пустилось вскачь, пульсируя очень судорожно, делая глубокие болезненные удары. — Разве нет? Они такие мягкие сейчас… но когда-то были жесткими… и короткими. Разве нет?.. Голос Вэй Усяня непроизвольно выдал тот болезненный звук, в надломе которого было… потрясение, а широко распахнутые, со всё еще стекающими слезами глаза ни на мгновение не опустили веки, словно стоит ему лишь отвести от этого человека глаза, и он мог тут же исчезнуть. — Ты… Свет высокого фонаря разгонял глубокую тьму тяжелой ночи. Там, скрытый даже от этого света во тьме ждал тот, чье угасающее тепло влекло бабочку, что слепо, но с каким-то тревожным волнующим чувством приближалась к нему…

***

Он жил во тьме, причину которой понять был не в силах. Он бился в ней без ненависти, но даже не зная, что такое свет и не понимая, что он из себя представляет, всегда искал его. В глубокой тьме, которая словно заслон между ним и жизнью не давала её ощущать. И этот заслон никто не видел. Для них, тех, кто смотрел на этого человека, его отрешенность и невидимая тихая тоска представляли собой что-то, чего не понимая начинаешь избегать и ненавидеть. Губы, которые никогда не улыбались, глаза, взгляд которых был до странного нелюдим. Они думали, эти люди, что человек этот горд, неприступен и своенравен. А он был напуган. Заслон, который не давал ему почувствовать, не давал увидеть то, что у других было перед глазами и практически в руках. Радость жизни, радость чувств, легкость, спокойное принятие самых простых вещей… а ему это было недоступно. Он не мог этого понять, ведь этот темный купол так мешал ему, а он, даже признавая его существование, не мог его разогнать. Эта тьма, этот заслон… был болезнью, с которой он был рожден. Всего один раз этот заслон исчез, когда он лишился тепла, что согревало его внутри этого купола. Мама… Чужие люди были такими холодными, такими пустыми, а та, что была мамой, была такой теплой, такой нежной. Он мог ощущать её любовь, он мог понять это чувство только с ней, потому что с ней у него было самое близкое, самое первое и самое сильное родство. Он чувствовал её, как и всякий ребенок чувствует мать. Он запомнил её запах, тепло её кожи… это спасало его от тьмы. Но вдруг тепла не стало, ушли знакомые запахи и звуки. Ушла любовь, которую он понимал из-за столь сильного родства. И что-то сломалось, пошло трещинами и обрушилось как разрушенный изнутри дом, внутри которого был… всё еще был он. Как он был напуган, он так боялся, ведь этот страх обладал таким сильным холодом, который жег его изнутри, этим холодным неумолимым льдом. И лёд так плотно схватился, так глубоко проник, что, очнувшись, он вдруг осознал, что… не чувствует. Ничего не чувствует. Даже прикасаясь к тому, к чему прикасались все, он не мог ощутить то, что ощущали они. Люди радовались, люди влюблялись. А он не мог, не понимал, как это делается. Льды, сковавшие его изнутри, не позволяли этого ощутить. Снаружи он был как и все люди, красивый и здоровый человек. Но внутри… он был болен болезнью, которую тоже был не в силах осознать. Лишь то понимал, что он, будучи внешне таким же, как и другие, не мог понимать и чувствовать этот мир так, как это делали они. Ни легкости, ни эмоционального восприятия, ни чувств… просто факт самого существования и ты в нем, теряющийся среди масштаба его необъятной величины. Но всё же было что-то, что подсказывало ему, что делать. Он был напуган хаотичностью и быстротой движения этого мира, его постоянными переменами. Как и людскими. Он был напуган их настолько быстрой сменой настроения, их заменяющимися целями, их гневом, их одержимостью постоянно и бесцельно двигаться куда-то дальше. Лань Чжань был напуган… Вещи, которые годами имели свое точное и несменяемое место, режим дня, который никогда не менялся, даже сон, который длился ровно столько, сколько и раньше. Он всё подчинил своему личному течению и восприятию времени, он сумел выжить в этом постоянно двигающемся хаосе, поток которого грозился смыть его в еще более обширные и незнакомые пространства. И Лань Чжань успокоился. Он приспособился, и только тогда стал понимать. Часами он вникал своим вниманием в чтение, многого не понимая, но так отчетливо всё запоминая и раскладывая это на своих внутренних полочках, что с успехом закончил школу. Пожалуй, за всё время учебы его удивило только то, что в определенный для этого день он не пошел сдавать ежегодную письменную экзаменацию, так как занимался в основном дома. Он спросил об этом брата. Брат ответил, что больше ходить туда не надо, но Лань Чжань всё равно в этот день года продолжал суетится, словно должен был куда-то идти. А еще он болел, что-то происходило с его телом. Дрожали и отнимались руки, в голове появлялось ощущение, что какая-то из «полочек» должна быть чем-то заполнена, но почему-то пуста. «Почему она пуста? — думал он. — Там должно что-то быть…» Даже не понимая чего-то это не мешало ему воспринимать. Лань Чжань бросал все свои силы на то, чтобы понять, и это давало его брату надежду. Он словно сражался, пребывая за заслоном всё равно стремился выйти за него и понять. Но что-то всегда мешало. Увы, но мешало то, что текло в нем вместе с кровью, и как-то ему всё же удалось понять, что с этим он будет навсегда. Это его не расстроило, он не знал, что такое грустить, всё его внимание было направлено на соблюдение порядка и правил. Но однажды проблеск надежды всё же появился. Это был врач, который занимался его случаем, Лань Чжань приходил в его центр два раза в неделю и общался с ним. Доктор всегда был добр и ласков, и он так красиво улыбался, что смотря на эту улыбку Лань Чжань всё пытался понять, какой из ритуалов обладает той силой, чтобы разрез рта принимал такую красивую форму. — Лань Чжань, — сев рядом с ним, доктор улыбнулся ему. — Та книга тебе понравилась? — Я очень многое о медицине прочитал, а эта была о лекарствах, — ответил Лань Ванцзи. — От древнегреческого νεῦρον — нерв и ληπτικός — вбирающий, втягивающий. — Ты про нейролептики? — удивился доктор, догадавшись, что таким набором слов Лань Ванцзи указывает именно на них. — Психотропные препараты, подавляющие психическую (высшую) нервную деятельность, эмоциональное состояние, поведение и способные устранять бред, галлюцинации, другие проявления психоза, — как всегда четко и спокойно ответил Лань Ванцзи. — Основным свойством антипсихотиков является способность эффективно влиять на продуктивную симптоматику: бред, галлюцинации и псевдогаллюцинации, иллюзии, нарушения мышления, расстройства поведения, психотические возбуждение и агрессивность, мания. То есть, в частности, это так же подходит и для таких, как я, только в более буйном проявлении. — Глупости. Я уже говорил тебе, что ты такой же человек, как и все, просто твое поведение продиктовано природой, а их — банальным настроением. Они меняют свое состояние, толком ни за чем не поспевая в своих эмоциях, а ты внимательный, и более того — умный. А то, что ты описал, применяется в медицине и для людей, страдающих от острых стадий наркотической зависимости, насколько мне известно. — Я не чувствую эмоций, — сказал Лань Чжань. Доктор участливо посмотрел на него. — И я знаю, что я болен тем, что не похож на других. Это… болезнь. — Для них, — слегка прищурив веки, ответил доктор, — но не для тебя. И не для тех, кто тебя любит. Твой брат за тебя душу отдаст, и ты об этом знаешь. — Я не знаю, что такое душа, — сказал Лань Ванцзи, — не могу отыскать как её понять, прощупать. Как и свою болезнь. Чтобы что-то понять, обычно люди сравнивали это с чем-то в себе или со своим восприятием, а восприятие у Лань Ванцзи было индивидуальным и довольно сложным в плане тех же эмоций. Он не мог… чувствовать так, чтобы это слилось с его пониманием мира. — Твоя болезнь, — вдруг тихо улыбнулся доктор, — почему бы тебе не одеть её? — Что? — не понял Лань Ванцзи. — Ну, она же живая, — улыбнулся доктор, — а всё живое должно иметь какой-то облик, как например у меня и у тебя. Вот я аллергик, во мне сидит эта невосприимчивость к цветочной пыльце. Это болезнь, не так ли? — Да, — тихо протянул Лань Ванцзи. Он заинтересовался продолжением. — Но ведь она не безликая, — в глазах доктора сверкнул хитрый огонёк, — и пусть у неё не мое лицо, но ведь она во мне. Так почему бы не одеть её в плоть и одежду, не послушать, как бы звучал её голос? — Я должен найти лик своей болезни? — удивился Лань Чжань. — Но… где мне искать? Доктор тепло посмотрел на него. — Ты поймешь, — загадочно сказал он. — Поймешь, когда увидишь этот лик. Он сам тебе обо всем скажет. Как о своих тайнах тебе рассказывает книга. Тебе нужно только открыть, но… — он поднял указательный палец, — как ты открываешь её, так и сам должен открыться ей. — Как? — Лань Чжань был сбит с толку. — Когда ты читаешь, ты же впускаешь содержимое в себя? — спросил доктор. — Ты слышишь отголоски прочитанного в своей голове, оно проникает в тебя, чтобы ты смог понять, смог… запомнить. Просто впускай это в себя, Лань Чжань. Мир не настроен против тебя враждебно, он тоже бьется к тебе навстречу, как… дождь, собирающийся в облаках стремится к земле. Не бойся. Погода изменится, и эта встреча произойдет. Жизнь такая же погода. Меняясь, она создает то солнечный день, то дождливый, то снежный, то ветреный. Просто смотри, Лань Чжань, просто смотри. Поверь, слишком много людей и сотой доли не видят того, что видишь ты. А ты видишь, я знаю. Мир всегда бьется навстречу тебе, поэтому в детстве ты и чувствовал, как дрожат эти заслоны… Он говорил о его матери, хотя и знал, что лучше было бы эту тему не поднимать, ведь на момент этого разговора Лань Чжань уже не помнил свою мать. Слова доктора он записал в свой дневник по памяти, не упустив ни одного слова. День за днем он уделял чтению этих строк часть своего времени, рисовал солнце, дождь и ветер. Ему вдруг показалось, что не стоит ждать, пока дождь сам упадет, пока солнце покажется из-за туч. Возможно… да, возможно птица, сорвавшись, птица, у которой есть крылья, бросится навстречу миру, который так стремился к нему… Однажды Лань Ванцзи нарушил свой график. Это была ночь, и ему хотелось самому увидеть, бодрствуют ли птицы ночью. Он столько о них читал, но знал, что мир так хаотичен и изменчив, что не всё то, что запечатлено в книгах, представляет собой нерушимый закон. И он вышел, когда на город опустилась ночь, пойдя в парк, туда, где днем птицы пели ярче всего. Он долго гулял, он вслушивался, искал. Свет уличных фонарей выглядел так тоскливо и обманчиво ярко в темноте ночи, что казался насмешкой над солнцем, насмешкой, которой никогда не переиграть оригинал. Плохой был этот свет, так думал Лань Ванцзи. Он пугал почему-то, словно освещал только что-то бедственное, неподвижное, мёртвое. Но Лань Ванцзи нашел то, что тот не освещал, нашел то, что скрывалось во тьме. Он увидел человека, лежащего на земле в окружении каких-то ягод и разорванного пакетика, на дне которого было что-то белое. Увидев лежащего неподвижного человека, Лань Ванцзи присел возле него и долго-долго всматривался в это лицо. Худое. Изможденное. Красивое. Да, всё еще красивое, всё было на своих местах и правильной формы. Только ресницы дрожали, а губы были обветренными и бледными. Брови хмурились, словно то, что чувствовал этот человек, было тем, что его тревожило. Очень медленно глаза этого человека открылись, являя еще живой свет, сверкающий на поверхности больших зрачков. К Лань Чжаню сразу пришло понимание именно из-за этих зрачков. Человек не дергался, значит точно не эпилептик. Это были препараты. Человек перед ним был наркоманом. На это так же указывали кристаллики порошка в уголках губ, но нужно было увидеть глаза, чтобы понять точно. — Ангел… — обессиленный голос прозвучал так тихо и нежно, что Лань Ванцзи ощутил, как что-то словно скользнуло внутри его груди. Он не понял этого чувства, но оно определенно принадлежало не ему. Этот голос… он словно проник внутрь. — Ангел… Этим мужчиной был Вэй Усянь. В тот момент он был почти слеп, но всё же видел образ того, за спиной которого виднелся свет, а это очертание, так напоминающее человека, не давало свету ослепить его. И еще он почувствовал тепло, хотя какой частью тела не понимал. Это была ладонь, на которой почему-то покоилась ладонь Лань Ванцзи. «Надо в больницу, — подумал Лань Ванцзи и начал вставать. — Иначе он умрет…» Он много читал об этой болезни, что ломала сильных волевых людей. Это действительно была болезнь, и он это понимал, ведь в него тоже проникло что-то, что так же отнимало, делало непохожим на других, когда никто не мог понять тебя, когда ты и сам не понимал себя. Возможно, понял бы тот, кто тоже был бы «болен» и осознавал бы это. — Спаси… — пальцы Вэй Усяня сжались на ладони Лань Ванцзи, когда он почувствовал, что нить этого тепла куда-то исчезает. Лань Ванцзи, сидя на корточках, обернулся на него, с малой толикой удивления смотря в его глаза. — Спаси меня… Губы Лань Ванцзи приоткрылись. Незнакомец начал плакать и дрожать, его пальцы так слабо держались за руку Лань Ванцзи, что вот-вот соскользнут, не в силах удержать её. Спаси меня… В голове Лань Чжаня неожиданно… опустело. И он был этим шокирован. Все мысли куда-то исчезли, а взамен них появились… не чувства ли? Он ошарашенно смотрел на этого человека и вдруг понял, что видит… видит тот самый лик, о котором говорил доктор. Этот несчастный, погибающий в темноте человек, который молил его о помощи… чьим же ликом он был? Мог ли так умолять о помощи сам Лань Чжань? Нет… это были чувства, те самые чувства, которых он не мог ни пробудить, ни понять. Но вот же они, это действительно они! И их лицо было так же измождено, как и печаль, что всю жизнь была рядом с ним. Этот человек… был отражением его чувств, тем, что было за заслоном, что этот заслон никак не впускал внутрь. Они всё время были за куполом, они… ждали его так же, как сейчас умоляли спасти. Но кого? Неужто самого Лань Ванцзи? Они молили спасти себя, потому что были частью Лань Ванцзи, они его всегда знали, всегда ощущали… но не были рядом, были вдали, всегда ищущие, всегда одинокие. Разлученные с тем сердцем, которое стремились найти, ведь только это сердце… предназначено для них. Лань Ванцзи решил спасти его. Спасти с мыслью, что тем самым спасает себя. Если бы он только вернул этому «лику» всё, что у него отняли, если только он снова даст этим чувствам жизнь… это ведь спасение, он что-то спасет, он наконец-то сможет… осязать свою болезнь, она сможет ему ответить, он сможет с ней поговорить. И это был очень сильный порыв. Да, он своеобразно отнесся к этому человеку, но… ничего в мире не происходит из ниоткуда, у всего есть своя причина и свое предназначение. Он увидел в Вэй Усяне болезнь, которая так же, как и он, страдает и не знает, что же с собой делать. Но Вэй Усянь не был болезнью, он был человеком. И Лань Ванцзи это понял. Понял тогда, когда стал думать о нем как о чем-то, что проникает в тебя как слова книги, которые впускаешь в себя, как… нежное тепло его бедер, когда он укусил его. Он потерялся в этом ощущении, потому что всецело впустил его в себя, запомнил и обратил в вечность, запечатлев строками в дневнике. Он знал, что может забыть это. Но еще никогда он не сталкивался с желанием что-то помнить так, как это… А потом случилось то, что потеряло его в чем-то, что можно было выразить как бесконечность. Вэй Ин… поцеловал. Лань Ванцзи не знал тепла человеческих губ, даже не задумывался о существовании этого тепла. Он не помнил поцелуи своей матери, но его потерял поцелуй Вэй Усяня, такой робкий, такой ласковый, тихий, дрожащий, пытливый… как сокрушил его и жар тела, что льнуло к нему и отдавало весь свой трепет, всё свое тепло. Это было… как тайна, которую постигаешь чем-то неизвестным в себе, это было как надежда, что прячет тебя за своими крыльями, это было… любовью, о которой он ничего не знал. Дрожь и трепет… умоляющие звуки голоса… соль пота и слез… и этот человек. Он был так раскрыт, он прятал в себе, он был глубиной, в которую не страшно было погружаться. И она была теплой, такой нежной и теплой, что от этого осознания щипало глаза и заходилось сердце. Вэй Усянь любил его. Он говорил слова, которые падали в Лань Ванцзи как капли летнего дождя в изумрудное море, так ласково вторгаясь внутрь, так нежно смягчая и… соединяясь. Неважно, кто кого поглотит, они сливались и не могли остановиться. Лань Ванцзи признал в Вэй Усяне свою душу, наконец-то поняв, что это такое, наконец-то… прикоснувшись к ней. Он был жизнью, телом, лишенным души, но всегда стремясь к ней. Как к свету. Как дракон стремился к солнцу, чтобы родились цветы… нежные цветы любви, маленькие солнца хризантем, освещающие чью-то жизнь… Но Лань Ванцзи начал забывать. Его головные боли участились. Он снова и снова пытался вспомнить детали, но возвращаясь к дневнику понимал, что неизбежно забывает. И с каждым днем лишь больше. Он не хотел, чтобы Вэй Ин плакал, когда наступил бы час, когда он и его бы не вспомнил. Как птица, что чувствует свою неизбежную гибель, гибель жизни, что разлучит его с драгоценной любовью, с этой душой, Лань Ванцзи, пока еще мог осознавать цель своих действий, принял решение уйти. Он оставил Вэй Усяню всё, что имел, тот мир, который защищал его и оберегал. И забрал тетради, большую их часть. Он заранее написал себе, что делать и как лучше будет снимать деньги, понимая, что брат бросится его искать. Как и четко определил путь, куда отправится. Он придет туда, где рождена была его душа — к морю. Он будет смотреть на линию горизонта до тех пор, пока не вспомнит, а цветы… да, он забрал цветы тогда, когда они еще не распустились, но близились к этому. Просто он не смог бы прижимать к сердцу море, а цветы, эти маленькие солнца… он будет вдыхать их запах и сможет касаться. Так он решил… Болезнь прогрессировала быстро, и со временем он забыл почти всё. Он перестал понимать почему он здесь, он перестал понимать зачем ему ходить к морю. Он снова и снова читал те странные, исписанные его почерком тетради с незнакомым ему именем человека, которого звали Вэй Усянь, исписанные его почерком, и не понимая смысл их содержимого убедил себя, что это принадлежит не ему. Он всегда пугался того, чего не мог понять, и ожидаемо отдалился от этих дневников. Он был напуган и, очевидно, сердит, он чувствовал, что хочет понять, но не может! И он в ярости стал исписывать страницы знаком вопроса, словно мечом прорываясь сквозь густой терновник, за которым были ответы. Но не находил их. В итоге он попросил старика снять наличные деньги, и не понимая, что делать дальше, просто ушел. Два дня он бесцельно слонялся по пляжу, просто интуитивно чувствуя, что здесь должно что-то быть, что-то, что выведет его из этой «тьмы». Лань Чжань… Голос влился в него нежным источником, и он впустил его в себя, но не обернулся. Он больше не помнил своего имени и не знал, что зовут именно его. Лань Чжань! Руки незнакомца сжались и потащили его за собой. Даже если ты не вспомнишь… Ладони Лань Ванцзи просто обжигало влажным теплом. Я никогда не перестану любить тебя… «Я не должен забыть… — словно в ответ на эти тихие молящие слова, мысли в голове Лань Ванцзи образовались во что-то такое, что пробуждало его ото сна. — Я никогда не забуду, как я люблю тебя…» Он опустил глаза вниз, видя только дрожащее тело в черном пальто, полы которого разметались по песку, и макушку с длинными волосами, струящимися по обе стороны. Лишь я один «Лишь я один…» Смогу всецело… «…и так сильно…» Любить «…тебя» С глаз Лань Ванцзи стекли слезы, и их невыносимый болезненный жар раскаленными водами набросился на глубоко въевшиеся льды. Пар от реакции застилал пеленой его глаза, размыв эту дрожащую голову перед ним, этот облик, который склонился к его ногам. «Это ты… — мысли Лань Ванцзи походили на бросившийся во тьму свет, от которого та расслаивалась, делая купол прозрачным, давая увидеть то, что за ним. — Это ты упавшая спасти манна небесная, это ты был ею… для меня». Значение слова можно трактовать по-разному, — сидя рядом с Вэй Усянем, Лань Ванцзи читал строки из книги. — Блага, как бы «упавшие с неба». Это выражение породило другие: «ждать как манну небесную» — ожидать нечто с нетерпением, в смиренной мольбе ждать свое спасение… Это он. С самого начала благом, спасающим от бесконечной и пустой пустыни, был именно он. Лань Ванцзи нашел его, словно манну, упавшую на землю, нашел и мир обрел… как молитва, которая была услышана. Вэй Ин звал ангела спасти его, в то время как сам был тем, кому предначертано спасти, ведь именно ангелам бог поручил рассыпать на росе ту самую манну, ставшую манной небесной, чудом, явившимся из ниоткуда тем, кто погибал и молил о спасении. — Вэй Ин… — взгляд Лань Чжаня изменился, будучи всё таким же ошарашенным, но с той болезненной нежностью, когда… когда тот, кто снисходил на зов молитвы был не богом, а… тем, что искало молящего, стремилось к нему и наконец… нашло, узнало и признало. — Вэй Усянь… Дыхание Вэй Усяня так сбилось, было таким рваным и хаотичным, что казалось, он вот-вот задохнется. — Это я… — крупные капли слёз катились по его лицу как сорванный с нити жемчуг, вид которого повергал в тихое одинокое очарование. — Это я… — он продолжал смотреть на него и повторять «Это я, это я…» и с каждым таким повторением лишь креп его голос, сильнее сияли глаза. — Ты узнаешь меня, ты видишь меня? Это я… это я! Отчаянно схватившись за его плечи Вэй Ин сжал пальцы, пребывая в безумном страхе, что если отпустит, то потеряет его навсегда. Но вот ладони переместились к лицу, взгляд как у сумасшедшего, болезненный и немигающий. Но сколько боли, сколько этой болезненной нежности в нем было, в этом взгляде… Никто так не может смотреть. Только сама любовь, лишь она, веками скитаясь в холодных пучинах бесконечных миров может так смотреть, обретя тебя. Ладони Лань Чжаня тоже легли на его лицо. — Вэй Ин… — прошептал он и… улыбнулся. Его губы растянула улыбка, настоящая улыбка действительно радующегося человека. И предназначалась она только одному. — Вэй Ин… Чистое незамутненное сознание вернулось к нему, и это было словно чудо, ниспосланное в ответ на молитву, которая наконец-то была услышана. Обнимая его, Вэй Ин плакал и кричал горьким криком от той радости, что позволила дать ему жизнь. Она вернула ему Лань Ванцзи, того Лань Ванцзи, который помнит, что тоже… тоже любит, его, Вэй Усяня. — Это ты… — шептал Лань Ванцзи, — это ты тогда пришел, чтобы меня спасти. — Мы оба нуждались в спасении, — тихо ответил Вэй Усянь. — Я целую вечность блуждал по пустыне, и так обессилел, что не поспел встретить тебя в положенное время, тогда, когда еще не был опален этим безжалостным солнцем. — Дракон не посягал на солнце, — сказал Лань Ванцзи, помня легенду о Драконе и хризантемах, — он посягнул на другое. Верно же? — Да, — на выдохе, тоскливо ответил Вэй Усянь. — Но то, что оно забрало, вернуть в изначальном виде уже было невозможно. Он рвал когтями солнце, но то, что удавалось оторвать, было уже самим солнцем, золотыми лоскутками... что цветами упали на землю, как манна, чтобы их можно было найти. Вот и всё, что осталось, но что всё же смогло обрести жизнь. Прости… — За что? — Я не смог встретить тебя иначе, и тому, кто ждал спасения, самому пришлось спасать. Ты посягнул на само солнце, этот злой рок судьбы, чтобы отвоевать меня. И оно тоже опалило тебя, вот почему в этой жизни мы встретились вот так. — Этой жизни? — удивился Лань Ванцзи. — Она одна, Вэй Ин. И больше она не будет одинокой… Лань Ванцзи никогда не плакал, никогда не улыбался, и сейчас, когда одновременно происходило и то, и другое, он чувствовал это так насыщенно, как ни что другое. Как и Вэй Ин. Его трепещущие кончики пальцев бережно оглаживали губы Лань Ванцзи, поднимаясь по дорожке слёз. Он приблизился к Лань Ванцзи, целуя эту улыбку, целуя эти слезы… целуя веки, которые Ванцзи опустил, чтобы в полной мере принять этот дождь в пустыне, которыми были поцелуи Вэй Ина, их трепет и нежность, их чистая самопожертвенная любовь. Ведь пустыня — это море, которое высохло. Пустыня, прежним морем которой могут стать не только слёзы горя, но и радости. Радости любви, чей тихий рокот будет слышен по ночам, а днем оно, словно зеркало, будет отражать в себе красоту и величие небес, щедро ласкающих своим светом его лазурные волны… Такими их и обнаружил Лань Сичэнь, сидящими на песке в объятиях друг друга, не в силах разомкнуть руки, не в силах отдалить тела и то, что рвалось из них — душу, которая наконец-то обрела покой, свою тихую, скрытую от всего мира радость, единственное место которой лишь у сердца, там, где слышен этот пульсирующий трепет, побуждающий слышащую это птицу заходиться в самом ярком, самом светлом и самом веселом пении, господствующем над радостью жизни. Увидев их в объятиях друг друга Лань Сичэнь почти мгновенно заплакал, никогда еще не испытывая такой глубокой радости, такого сильного волнующего чувства, ведь то, чему свидетелем он стал, позволило ему прикоснуться к чему-то настолько тайному и сакральному, чему-то настолько сильному и живому, что поразило его до глубины души и озарило светом настолько чистым, что в нем слышалась музыка, которая шептала о любви именно ею, без слов. Закатное солнце вовсе не стало закатом ни для их любви, ни для их жизни, хотя и грозилось подвести всё к такому итогу. Но нет. Сегодня, сейчас, это просто закат, расписанное алыми нитями любви небо, после которого наступит блаженная, цвета темной синевы темнота, на которой словно манной будут рассыпаны звезды и ярко воссияет луна, чтобы стать пологом таинства ночи, в которой сияющими вселенными расцветает чья-то полная невыразимой красоты любовь…