Омут

Одиннадцатое марта 23513-го года по небесному летоисчислению.

      Мими хочет драмы. Она так и не перестала находить забавным, что имя её немного рифмуется с этим словом. И последнюю сотню лет мечтает о какой-нибудь совершенно бутафорской, говёной, насквозь выдуманной драме, чтобы, как в дешёвой бульварной желтизне, с каплями виски и насилия. Как пахнет виски, демоница не в курсе. Бессмертные не чувствуют запах земного пойла, для них всё оно – пресное. Зато дочь Мамона знает, что настоящие драмы редко похожи на те спектакли, которые она любит разыгрывать в своей голове. В реальности события проще, мотивы мелочнее, финалы похабнее. И это напоминает порнофильм с чокнутой оргией, который приятно смотреть, вожделеть, кусать губы, только не участвовать. Потому что жизнь – не кино, и кончит в ней разве что оператор, вздрочнувший за камерой. Иногда она называет того Шепфой. Мими сканирует Уокер издалека, жадно радуясь каждой отметине, оставленной на той временем. Уже не такая свежая, не такая, шуршащая новизной, как обёрточная бумага рождественского сувенира, разложенная под Люциферовой ёлкой. Теперь там есть чуть белеющие заломы и, однажды, эти места сгибов порвутся. Могли они сохранить дружбу с непризнанной, не окажись та пупом земли, присланным разрушить их измерение? Да упаси Создатель! Она ведь отжала все декорации, присвоила и захватила, а потом порадовала окрестности собственным репертуаром. Хотя дочь Мамона – главная прима. По крайней мере, была ей до. Поэтому, едва завидев Уокер впервые, Мими сразу решила возненавидеть этих новоиспечённых, гиалуроновых киберпехотинцев. В блондинке чересчур много всего, это выглядит издевательски: губы, задница, волосы и ноги – слишком гладкое, слишком упругое. Длинное, большое, блестящее. Мерзкое. Потому что вызывает желание потрогать. Заполучить в руки, вокруг пальцев, вдоль языка. И, думая о последнем, Мими отпивает розмариновый настой из фляжки, которая стóит больше, чем весь этот город. Смывает им следы своих отношений с опиатами, выжатыми из чёрного обелиска. И остаётся довольной – у неё, в отличии от Уокер, есть хоть какие-то отношения. Во дворе королевского зáмка ленивый закат. В Аду и без того много красного – реки, знамёна, казни. И солнце туда же: подпевает жатве, превращая людей в кровавые сгустки цветокоррекцией. Со своего лица Мими давно смыла кровь, но иногда, по утрам, когда ночь была слишком бурной, а наркотиков – много, ей кажется, эти отметины финальной битвы ещё там. Чужие, не её. Её даже толком не ранили, Люцифер спас демоницу раньше подобной благодати.       – Сегодня мы почтим память усопших, - величаво произносит кто-то из адмиронов, сохранивших жизнь. Тыловая крыса. – Попрощаемся с теми, кто не вернулся с поля боя.       – Мамон, - рядом с демоном стоит Ребекка. У неё белые одежды, которые подчёркивают гниль серафимских внутренностей. – Достойнейший из Тёмных. Погиб, как герой. – В мясорубке не досчитались тел. Одни сгорели, другие умерли во вторых ипостáсях, третьи были разодраны в клочья субáнтрами, а иных даже не искали. Когда всё это закончилось, когда Вики Уокер спустилась с небес, как хéров мессия с хéровыми скрижалями, всех хватило только на одно – на ликование. Им-то они и затоптали тысячи тел в прибрежные пески: им и своими сапогами.       – От пламени к пеплу! – Рокочет адмирон. – От жизни к праху!       – От пламени к пеплу! – Вторит Адский Легион. То, что от него осталось. Воины вскидывают руки вверх и выпускают огонь чарами – здесь, в Эдеме, в древней, полуразрушенной столице, которую ангелы и демоны избрали для совместного прощания. Мол, смотрите, мы объединились, нам нечего делить, оплачем вместе павших и в дальний путь на долгие года. – От жизни к праху! – Мими шепчут, что её отец действительно погиб, как герой, что ему очень повезло. Мими считает, они все ебанулись.       Она не злоупотребляет опиатами. Она уверена, дважды в сутки – это ещё не зависимость. Но, иногда, Мими забывает, второй раз уже был или ей мерещилось. И тогда из сумки извлекается другая фляжка, существенно дороже первой – в ней сплошная темнота, она выгодно оттеняет сосуды в глазах, делая те почти чёрными.       – Привет, милочка, - на лице демоницы лучшая из улыбок, претендующая на Оскар. И сейчас она соврёт, - представляешь, твоё письмо долетело до меня лишь утром!       – Мими! – Уокер откидывает сигарету и спрыгивает с бочонка, на котором сидела – удивительно вульгарная даже для этих мест: платье, похожее на ночнушку, синяк, похожий на синяк, несколько порезов, ни намёка на престольский чин. Соски́ качаются под тканью, они интереснее нимбов и законов. Люциферу, наверняка, нравится: плебейская мишура – его ахиллесова пята, соглашается дочь Мамона. – Я уже боялась, мы не увидимся.       – Не рассчитывай, тебе придётся терпеть моё общество минимум вечер. – Ей улыбаются шире. И Виктория крадёт себе чужую мимику.       – Значит это будет хороший вечер.       – Я сделаю всё возможное. – Ещё шире.       – Как в старые добрые. – Уокерская улыбка не уступает.       – Думаю, мы и их переплюнем. – Совсем широко. Слишком. Непризнанная худая и жилистая. Ключицы выпирают клыками чудищ. Грудь прицеплена инородным элементом, будто фокусник обдурил публику. И теперь демоница пытается вспомнить, когда они виделись в прошлый раз. Может лет десять назад? Или двадцать? Или это было в прошлом месяце, но чёрный обелиск ловко низвёл воспоминания до огрызка, который Мими изрыгнула в помойной ведро?       – Зачем тебе эта директорская должность?       – А зачем тебе Капитолий, когда в Тартаре расстелено? – Её злит, что Уокер снова в «дамках». И мать жива, и мужик цел, и сама непризнанная сохранила обе руки, обе ноги и неплохо их раздвигает.       – Потому что я хочу чего-то добиться сама. – Вики прикусывает губу. Ей стыдно даже думать объяснять подруге, потерявшей самых близких, каких внутренних демонов она вскармливает по ночам. Бесконечно переваривает события последнего боя, понимая уже, не свинина это никакая, не хрустящая перепёлка, а огромная груда булыжников, которые вдолбили в уокерский рот, поставив на колени, и приказали заглатывать.       – Могу ответить тебе то же самое. – Мими изображает беспечность, но её легкомыслие утратило своё обаяние. Теперь оно – старая шлюха, и беззастенчиво лжёт про возраст и количество принятых членов.       В покоях, выделенных ей по статусу, демоница думает, что они неплохо поболтали во дворе. Но не настолько, чтобы не глотнуть опиума. И про должность директора Школы она тоже думает, но как-то вскользь, нехотя. Это вообще было блажью, минутной слабостью. Они… все они тогда могли что угодно просить, требовать, брать – хоть халву, хоть пряники. Герои войны, юные умы и мечи сопротивления, выжившие. Да затруби она, дочь покойного Мамона, что хочет не просто академию, а земли от Стикса до Флегетона, и чтоб Шепфа на посылках работал, ей бы тоже не отказали. Это много позже жизнь снова загонят под каблук – серафимы с одной стороны, новоиспечённый сатана с другой, – и каждый под эгидой порядка. А на порядок у Мими аллергия с рождения, она выросла в доме, богатом до угрызений совести, и до сих пор не в курсе, куда исчезают грязные, разбросанные в будуаре вещи, чтобы по утру появляться чистыми.       – Ты почему здесь одна? – Виктория находит соседку на крыше, когда тонкая полоса рассвета уже флиртует с горизонтом. Булочный цвет востока, душистый и пшеничный. Не имеющий ничего общего с их новым будущим.       – А с кем мне быть? – Дочь Мамона жалеет, что успела проблеваться и протрезветь. Ей бы не помешала пьяная злость глядя на эту лоснящуюся, залюбленную, затраханную вдоль и поперёк белобрысую тварь.       – Я думала, ты в поезде, вместе со всеми. Празднуешь, - Уокер счастливая. Она откидывается на парапет и подставляет скулы крадущемуся солнцу. Мими остаётся только сокрушаться: её бесит, что непризнанной удалось сохранить лицо. Ей удалось, а Дино – нет.       – В поезде я тоже была, потом пошла в нашу походную спальню, но дверь не поддавалась, - она хмыкает – как-то жалобно и по-детски. – Судя по звукам из комнаты, тебя пытали.       – Прости, пожалуйста, прости! – Щёки вспыхивают ярче зорьки, но демоница больше не верит уокерскому смущению. И самой Уокер она тоже не верит. Она видела, как в начале пирушки, устроенной то ли победителями, то ли недобитыми трупами, Вики была пьяна. Видела, как та уходила с Ости в темноту вагона. И долгий, мокрый засос с языками-змеями она тоже видела. Смешно, но и он не достался Мими, которой было не привыкать следить и подслушивать.       За ужином всё слишком надушено, слишком любезно. В столовой стоит мясной смрад, он напоминает о разложении. Милорд – сама учтивость, что немудрено: демонице даже расшаркиваться без надобности, это она владеет профсоюзом, куда входит большинство погонщиков. Маленькая монополистка, шутит Люций, отец мог бы тобой гордиться. Если бы не сдох так тупо, мысленно заканчивает Мими, вливая в глотку кубок больше собственной головы. Ладно Мамон, он хотя бы погиб в дуэли с ебо-Бонте, это самую малость мирило демоницу с реальностью. Это и чёрный обелиск. Вот про святошу она даже такого сказать не может, хотя он подавал надежды на геройство, когда выдрал её после школьной бойни прямо в лазарете совсем не по-христиански. Она ещё пошутила, прижимаясь к его белому, сахарному торсу: «Мы с тобой – брошенки, что пришлись не ко двору», - и Дино насупился, решил, она ноет о Люцифере. А Мими не стала разубеждать. Не рассказывать же взаправду, что после креста, поставленного на сатанинском отпрыске, она мечтала залезть в трусы Уокер.       – Сын Фенцио! Где он?! – Брюнетка голосит в какофонии звуков. Бегает среди живых, дёргая каждого. – Энди?! – Нет, не он. Какой-то другой непризнанный, жмущий ладонь к щеке. Он похож на картинку – художник не старался, фигóво изобразил удивление и решил, что сойдёт. Мими не сразу понимает, что не так с этим парнем. Лишь когда рука дёргается в конвульсиях, вместо кожи проступает кровавая белизна – у него вырвана часть мышц, выворочено мясо и челюсть слева теперь бесконечная, как у клоуна. Она не знает, что это спойлер бесславного конца Дино. Но Монику уже несут на носилках мимо, и демоница набирает в рот воздуха, чтобы задать вопрос.       Он снова её трахает: это предсказуемо, это видно по их общению, это сквозит во взгляде Ости – в его отсутствии. Статс-дама не смотрит в сторону наместника, не смотрит в сторону Уокер, она слишком сосредоточена, слишком занята соблюдением формальностей. Громче любых слов.       – Значит вы предлагаете открыть совместную ак-кадемию дрессировщиков? – Дочь Мамона не стесняется пьяной икоты, ей не стыдно. Муки совести должны истязать Уокер, вот она их точно заслужила. У престола румянец на щеках и красивое, светлое платье. Демоница не сомневается, его сорвут при первой возможности. В помещении и лампы, и факелы. Первые отливают синюшным, вторые – бордовым. Сочетание цветов чередуется на лицах, как прослойки торта, и Мими решает, что все они тут – изувеченные, заветренные, подгнившие, и уже никогда не выйдут из-за стола. Она видела земное кино в том прошлом, которое поросло мхом, превращаясь в небыль; вокруг мертвецов, погибших за трапезой, суетились детективы. Трупы как на подбор. Глава семейства в нелепой, удушливой позе – он хватается за горло, убитый ядом. Напротив – законная жена с торжествующей физиономией, чрезвычайно деловая, холёная. Ударом у неё снесена макушка, но она словно не замечает, слишком занятая своей радостью – блудливый супруг получил по заслугам. Между этими двумя виновница адюльтера – пухлогубая, лупоглазая. Точно как Вики. Для полноты образа настоящей Уокер не хватает крошечной дырки, оставленной пистолетом во лбу.       – На земле все такие сони? – Мими сдёргивает одеяло играючи и остаётся увиденным довольной. Розовая сорочка сбилась, обнажая такие же розовые соски́. Это тело только отпели на кладбище, а оно снова пышет жизнью и – дочь Мамона хочет проверить лично! – способно истекать соками.       – Который час? – Виктория не сразу вникает в происходящее, поэтому демоница ведёт пальчиком по чужому предплечью.       – Время действовать.       – Эм, а что происходит?       – Святые-холостые, вот только не строй из себя недотрогу и иудейскую девственницу! – Она не сомневается, Вики пользовалась спросом прежде, чем отбросить копыта. И теперь ей хочется оприходовать «товар» первой.       – Слушай, я не… не готова. Не сейчас. – Мими ей поверила. Решила, что нужно дать непризнанной пару дней или даже недель. Что её лобóк может быть недостаточно выбрит. Что у неё могут идти месячные. Что она ещё переживает из-за собственной гибели. Что это не то, набитое решимостью «Нет», после которого не бывает совместных оргазмов.       А потом, конечно, соснула по полной. Сатана, сломанная шея и Люцифер, едва ли не молитвы читавший. Баю-баюшки-баю прямо у ворот Школы: руками, губами по лицу. Она-то думала, он её выеб любопытства ради, а оказалось, это Вики выебла ему мозг, вырвала сердце, приготовила вкусный и полезный смузи и теперь потягивает тот через трубочку.       – Да, Мими, академия с драконоборцами. – Виктория говорит с ней, как с ребёнком, погано и назидательно, укоряет за пьянство. Хотя сама даже хуже – сидит слишком близко к сатане, и рука Люция вне зоны видимости. Но дочь Мамона готова поставить десяток своих шахт, ей он гладит тощую, уокерскую коленку.       – Почему опять на ваши-ик территориях?       – Потому что мы не работаем коммунальщиками, - это произносит сам Король. Чтобы беспардонно бросить прислуге в наморднике, - не наливайте ей больше. – Чем ужасно бесит. Злость не отпускает и спустя час после ужина. Слегка протрезвев от Глифта, Мими шлифует свою сытость опиатами и выбирается в коридоры. Она умеет быть не только наследницей, что преумножила состояние папаши, и отрадой живой, но какой-то стухшей матери, она умеет быть тенью. У кабинета Люцифера плохая слышимость, но ей удаётся разобрать слова, брошенные на выходе: «В моей спальне после полуночи. Обдумай предложение и дай мне ответ. Реши, наконец, хоть что-нибудь, Непризнанная!». И ещё этот звук – его ни с чем не спутать: они целуются до утробного мурчания сатанинской трахеи, словно не делали этого… да все триста лет и не делали! Дочь Мамона успевает спрятаться, быстро стирая следы энергии, но извести в себе гневное любопытство она не в силах. У неё слишком мало смысла в последнее время, стóит найти хоть что-нибудь. Мими слышала, как Уокер уточняла, о какой спальне речь. Мими тоже росла при дворце, наведываясь сюда с Мамоном. А ещё Мими хорошо знает, где располагается детская комната Милорда. И, раз они затеяли игру, она хочет поучаствовать. В отчем доме у демоницы схожий шкаф. Возможно их делали те же ремесленники, а отец сам поставлял мебель к королевскому двору. И, прикрывая за собой дверцы, брюнетка усмехается, кучу эвó за них уплатила её собственная семейка. Внутри тихо, пусто, разочарованно – она ожидала увидеть кости скелетов с острыми рёбрами-зубьями и такой же колюще-режущий компромат, но кроме пары костюмов и рубашек, которые выглядят отправленными на пенсию фронтовиками, в шкафу ничего и никого. Пустота, Мими, пара глотков опиума. Люцифер заходит первым. Наверное успевает стянуть пиджак и дёрнуть узел стильного, тонкого галстука. А, может, вовсе не делает ни того, ни другого. Обзора у дочери Мамона нет, а значит нет и доказательств. Она плотно закрыла створки и скрыла свою энергию магией. У Мими так и не проявилось никакого дара, но заклинание сокрытия отточено до совершенства. Полезный навык для той, кто до сих пор не отучился подслушивать.       – Опаздываешь. – Он хрипл и глух, но с плотной поверхностью шкафа это не связано. В голосе возбуждение и что-то ещё, чему демоница старается не завидовать. Выходит с трудом, потому что фляжка подсказывает – хоть через триста лет, хоть через тысячу, но всё всегда достаётся Уокер. И даже сама Уокер достаётся не ей.       – Мне надо было полить крокус и разрыхлить…       – Ебучий цветок. – Люций перебивает. Аккомпанирует себе шорохом непризнанных тряпок без грамма любезности. Ткань готова порваться, не спасёт даже чудо Господнее. – Клянусь, я его спалю.       – Зря. Он зацвёл. Ай!       – Ой! – Передразнивает дьявол. Заставляет дышать Вики громче и вырывает первый стон. Интересно, он целует её? Может кусает? Или у сатанинских отродий вовсе нет никакой прелюдии, сразу пальцами да в бельё? – Мой порочный садовод-любитель, я хочу услышать ответ.       – А я думала, ты хочешь меня.       – Одно другому не мешает.       – Дай мне доказательства про Эдем.       – Моё слово и есть доказательство. Я уже сказал это в кабинете, повторять не стану.       – И ты подпишешь бумаги?       – Уокер, - теперь точно поцелуй. Один, второй – томительные. От них у неё должны закатываться глаза, а белокурая башка – плыть. Мими решает, мужские губы угодили в грудь – в маленькие, вмиг заалевшие горошины. – Я поставлю печать на всех твоих свитках, подмахну твою задницу пером и заклеймлю твоё влагалище татуировкой, чтобы у Рая даже сомнений не возникло.       – Документов будет достаточно. В Совете не смотрят между ног.       – Досадное упущение со стороны Капитолия. – Они переместились, оказались дальше, заскрипели монструозной постелью.       – Академия на наших землях.       – Да.       – Взамен моей информации.       – Верно.       – И потом…       – …у нас будет целый год, чтобы подготовиться, пока эта стройка сношает ваш бюджет. А я – тебя.       – Что получу лично я, ставя свою карьеру под удар?       – Вот это. – Судя по лёгкому смеху, Вики вложили в руки что-то увесистее Гавриилова меча. – И вот это. – Влажная музыка засоса. – И меня.       – А если этого мало?       – Что конкретно ты хочешь? Золото? Статус? Клеймо брачных уз на запястье? Драконью заводь? Розовый домик Барби? Ребёнка?       – Помилование.       – Какое?       – Любое. Хочу одно помилование. Когда-нибудь. Однажды. Для того, для кого попрошу. Ах, щекотно! – Дыхание сбилось у обоих. И Мими готова спорить, в комнате пахнет отнюдь не флердорáнжем. Стены пропитываются сексом и отчаянием, хотя до сих пор не обсохли от прошлого.       – Только если я сочту это уместным, без вреда моей репутации. Блять, до чего же ты горячая…       – Даёшь слово?       – Даю слово. – На пол летит нечто. Звенит в своём падении. – Никаких ремней, Непризнанная. Никакой боли. Никаких пряжек. Иди ко мне нормально, родная. Девочка…       – Боишься слететь с катушек?       – Боюсь потерять тебя.       – Люцифер.       – Виктория.       – Подожди, не целуй. Наклони голову.       – Отрубишь мне её?       – У тебя пушинка в волосах, я её уберу. В шкафу приходится стискивать зубы: убрать пушинку из волос – интимнее поцелуя. Потому что предполагает, что поцелуи были не раз. И точно из тех, что неприлично глубокие.